Мать (Горький Максим, 1906)

24

Рано утром, едва только Павел и Андрей ушли, в окно тревожно постучала Корсунова и торопливо крикнула:

– Исая убили! Идем смотреть…

Мать вздрогнула, в уме ее искрой мелькнуло имя убийцы.

– Кто? – коротко спросила она, накидывая на плечи шаль.

– Он не сидит там, над Исаем-то, кокнул да и ушел! – ответила Марья.

На улице она сказала:

– Теперь опять начнут рыться, виноватого искать. Хорошо, что твои ночью дома были, – я этому свидетельница. После полночи мимо шла, в окно к вам заглянула, все вы за столом сидели…

– Что ты, Марья? Разве на них можно подумать? – испуганно воскликнула мать.

– А кто его убил? Уж наверно, ваши! – убежденно сказала Корсунова. – Известно всем, что выслеживал он их…

Мать остановилась, задыхаясь, приложила руку к груди.

– Да ты что? Ты не бойся! Поделом вору и мука! Идем скорее, а то увезут его!..

Мать пошатывала тяжелая мысль о Весовщикове.

«Вот, дошел!» – тупо думала она.

Недалеко от стен фабрики, на месте недавно сгоревшего дома, растаптывая ногами угли и вздымая пепел, стояла толпа народа и гудела, точно рой шмелей. Было много женщин, еще больше детей, лавочники, половые из трактира, полицейские и жандарм Петлин, высокий старик с пушистой серебряной бородой, с медалями на груди.

Исай полулежал на земле, прислонясь спиной к обгорелым бревнам и свесив обнаженную голову на правое плечо. Правая рука была засунута в карман брюк, а пальцами левой он вцепился в рыхлую землю.

Мать взглянула в лицо ему – один глаз Исая тускло смотрел в шапку, лежавшую между устало раскинутых ног, рот был изумленно полуоткрыт, его рыжая бородка торчала вбок. Худое тело с острой головой и костлявым лицом в веснушках стало еще меньше, сжатое смертью. Мать перекрестилась, вздохнув. Живой, он был противен ей, теперь будил тихую жалость.

– Крови нет! – заметил кто-то вполголоса. – Видно, кулаком стукнули…

Злой голос громко произнес:

– Заткнули рот ябеднику…

Жандарм встрепенулся и, раздвигая руками женщин, угрожающе спросил:

– Это кто рассуждает, а?

Люди рассыпались под его толчками. Некоторые быстро побежали прочь. Кто-то засмеялся злорадным смехом. Мать пошла домой.

«Никто не жалеет!» – думала она. А перед нею стояла, точно тень, широкая фигура Николая, его узкие глаза смотрели холодно, жестко, и правая рука качалась, точно он ушиб ее…

Когда сын и Андрей пришли обедать, она прежде всего спросила их:

– Ну, что? Никого не арестовали – за Исая?

– Не слышно! – отозвался хохол. Она видела, что они оба подавлены.

– О Николае ничего не говорят? – тихо осведомилась мать. Строгие глаза сына остановились на ее лице, и он внятно сказал:

– Не говорят. И едва ли думают. Его нет. Он вчера в полдень уехал на реку и еще не вернулся. Я спрашивал о нем…

– Ну, слава богу! – облегченно вздохнув, сказала мать. – Слава богу!

Хохол взглянул на нее и опустил голову.

– Лежит он, – задумчиво рассказывала мать, – и точно удивляется, – такое у него лицо. И никто его не жалеет, никто добрым словом не прикрыл его. Маленький такой, невидный. Точно обломок, – отломился от чего-то, упал и лежит…

За обедом Павел вдруг бросил ложку и воскликнул:

– Этого я не понимаю!

– Чего? – спросил хохол.

– Убить животное только потому, что надо есть, – и это уже скверно. Убить зверя, хищника… это понятно! Я сам мог бы убить человека, который стал зверем для людей. Но убить такого жалкого – как могла размахнуться рука?..

Хохол пожал плечами. Потом сказал:

– Он был вреден не меньше зверя. Комар выпьет немножко нашей крови – мы бьем! – добавил хохол.

– Ну да! Я не про то… Я говорю – противно!

– Что поделаешь? – отозвался Андрей, снова пожимая плечами.

– Ты мог бы убить такого? – задумчиво спросил Павел после долгого молчанья.

Хохол посмотрел на него своими круглыми глазами, мельком взглянул на мать и с грустью, но твердо ответил:

– За товарищей, за дело – я все могу! И убью. Хоть сына…

– Ой, Андрюша! – тихо воскликнула мать. Он улыбнулся ей и сказал:

– Нельзя иначе! Такая жизнь!..

– Да-а!.. – медленно протянул Павел. – Такая жизнь…

Внезапно возбужденный, повинуясь какому-то толчку изнутри, Андрей встал, взмахнул руками и заговорил:

– Что вы сделаете? Приходится ненавидеть человека, чтобы скорее наступало время, когда можно будет только любоваться людьми. Нужно уничтожать того, кто мешает ходу жизни, кто продает людей за деньги, чтобы купить на них покой или почет себе. Если на пути честных стоит Иуда, ждет их предать – я буду сам Иуда, когда не уничтожу его! Я не имею права? А они, хозяева наши, – они имеют право держать солдат и палачей, публичные дома и тюрьмы, каторгу и все это, поганое, что охраняет их покой, их уют? Порой мне приходится брать в руки их палку, – что ж делать? Я возьму, не откажусь. Они нас убивают десятками и сотнями, – это дает мне право поднять руку и опустить ее на одну из вражьих голов, на врага, который ближе других подошел ко мне и вреднее других для дела моей жизни. Такая жизнь. Против нее я и иду, ее я и не хочу. Я знаю, – их кровью ничего не создается, она не плодотворна!.. Хорошо растет правда, когда наша кровь кропит землю частым дождем, а их, гнилая, пропадает без следа, я это знаю! Но я приму грех на себя, убью, если увижу – надо! Я ведь только за себя говорю. Мой грех со мной умрет, он не ляжет пятном на будущее, никого не замарает он, кроме меня, – никого!

Он ходил по комнате, взмахивая рукой перед своим лицом, и как бы рубил что-то в воздухе, отсекал от самого себя. Мать смотрела на него с грустью и тревогой, чувствуя, что в нем надломилось что-то, больно ему. Темные, опасные мысли об убийстве оставили ее: «Если убил не Весовщиков, никто из товарищей Павла не мог сделать этого», – думала она. Павел, опустив голову, слушал хохла, а тот настойчиво и сильно говорил:

– По дороге вперед и против самого себя идти приходится. Надо уметь все отдать, все сердце. Жизнь отдать, умереть за дело – это просто! Отдай – больше, и то, что тебе дороже твоей жизни, – отдай, – тогда сильно взрастет и самое дорогое твое – правда твоя!..

Он остановился среди комнаты, побледневший, полузакрыв глаза, торжественно обещая, проговорил, подняв руку:

– Я знаю – будет время, когда люди станут любоваться друг другом, когда каждый будет как звезда пред другим! Будут ходить по земле люди вольные, великие свободой своей, все пойдут с открытыми сердцами, сердце каждого чисто будет от зависти, и беззлобны будут все. Тогда не жизнь будет, а – служение человеку, образ его вознесется высоко; для свободных – все высоты достигаемы! Тогда будут жить в правде и свободе для красоты, и лучшими будут считаться те, которые шире обнимут сердцем мир, которые глубже полюбят его, лучшими будут свободнейшие – в них наибольше красоты! Велики будут люди этой жизни…

Он замолчал, выпрямился, сказал гулко, всею грудью:

– Так – ради этой жизни – я на все пойду…

Его лицо вздрогнуло, из глаз текли слезы одна за другой, крупные и тяжелые.

Павел поднял голову и смотрел на него бледный, широко раскрыв глаза, мать привстала со стула, чувствуя, как растет, надвигается на нее темная тревога.

– Что с тобой, Андрей? – тихо спросил Павел.

Хохол тряхнул головой, вытянулся, как струна, и сказал, глядя на мать:

– Я видел… Знаю…

Она встала, быстро подошла к нему, схватила руки его – он пробовал выдернуть правую, но она цепко держалась за нее и шептала горячим шепотом:

– Голубчик мой, тише! Родной мой…

– Подождите! – глухо бормотал хохол. – Я скажу вам, как оно было…

– Не надо! – шептала она, со слезами глядя на него. – Не надо, Андрюша…

Павел медленно подошел, глядя на товарища влажными глазами. Был он бледен и, усмехаясь, сказал негромко, медленно:

– Мать боится, что это ты…

– Я – не боюсь! Не верю! Видела бы – не поверила!

– Подождите! – говорил хохол, не глядя на них, мотая головой и все освобождая руку. – Это не я, – но я мог не позволить…

– Оставь, Андрей! – сказал Павел.

Одной рукой сжимая его руку, он положил другую на плечо хохла, как бы желая остановить дрожь в его высоком теле. Хохол наклонил к ним голову и тихо, прерывисто заговорил:

– Я не хотел этого, ты ведь знаешь, Павел. Случилось так: когда ты ушел вперед, а я остановился на углу с Драгуновым – Исай вышел из-за утла, – стал в стороне. Смотрит на нас, усмехается… Драгунов сказал: «Видишь? Это он за мной следит, всю ночь. Я изобью его». И ушел, – я думал – домой… А Исай подошел ко мне…

Хохол вздохнул.

– Никто меня не обижал так скверно, как он, собака.

Мать молча тянула его за руку к столу, и наконец ей удалось посадить Андрея на стул. А сама она села рядом с ним плечо к плечу. Павел же стоял перед ним, угрюмо пощипывая бороду.

– Он говорил мне, что всех нас знают, все мы у жандармов на счету и что выловят всех перед Маем. Я не отвечал, смеялся, а сердце закипало. Он стал говорить, что я умный парень и не надо мне идти таким путем, а лучше…

Он остановился, отер лицо левой рукой, глаза его сухо сверкнули.

– Я понимаю! – сказал Павел.

– Лучше, говорит, поступить на службу закона, а?

Хохол взмахнул рукой и потряс сжатым кулаком.

– Закона, – проклятая его душа! – сквозь зубы сказал он. – Лучше бы он по щеке меня ударил… легче было бы мне, – и ему, может быть. Но так, когда он плюнул в сердце мне вонючей слюной своей, я не стерпел.

Андрей судорожно выдернул свою руку из руки Павла и глуше, с отвращением говорил:

– Я ударил его по щеке и пошел. Слышу – сзади Драгунов тихо так говорит: «Попался?» Он стоял за углом, должно быть… Помолчав, хохол сказал:

– Я не обернулся, хотя чувствовал… Слышал удар… Иду себе, спокойно, как будто жабу пнул ногой. Встал на работу, кричат: «Исая убили!» Не верилось. Но рука заныла, – неловко мне владеть ею, – не больно, но как будто короче стала она…

Он искоса взглянул на руку и сказал:

– Всю жизнь, наверно, не смою я теперь поганого пятна этого…

– Было бы сердце твое чисто, голубчик мой! – тихо сказала мать.

– Я не виню себя – нет! – твердо сказал хохол. – Но противно же мне это! Лишнее это для меня.

– Я плохо понимаю тебя! – сказал Павел, пожав плечами. – Убил – не ты, но если б даже…

– Брат, знать, что убивают, и не помешать…

Павел твердо сказал:

– Я этого совсем не понимаю…

И, подумав, прибавил:

– То есть понять могу, но почувствовать – нет.

Запел гудок. Хохол склонил голову набок, прослушал властный рев и, встряхнувшись, сказал:

– Не пойду работать…

– Я тоже, – отозвался Павел.

– Пойду в баню! – усмехаясь, проговорил хохол и быстро, молча собравшись, ушел, угрюмый.

Мать, проводив его сострадательным взглядом, сказала сыну:

– Как хочешь, Паша! Знаю – грешно убить человека, – а не считаю никого виноватым. Жалко Исая, такой он гвоздик маленький, поглядела я на него, вспомнила, как он грозился повесить тебя, – и ни злобы к нему, ни радости, что помер он. Просто жалко стало. А теперь – даже и не жалко…

Она замолчала, подумала и, удивленно улыбаясь, заметила:

– Господи Иисусе, – слышишь, Паша, что говорю я?..

Павел, должно быть, не слышал. Медленно расхаживая по комнате, опустив голову, он вдумчиво и хмуро сказал:

– Вот она, жизнь! Видишь, как поставлены люди друг против друга? Не хочешь, а – бей! И кого? Такого же бесправного человека. Он еще несчастнее тебя, потому что – глуп. Полиция, жандармы, шпионы – все это наши враги, – а все они такие же люди, как мы, так же сосут из них кровь и так же не считают их за людей. Все – так же! А вот поставили людей одних против других, ослепили глупостью и страхом, всех связали по рукам и по ногам, стиснули и сосут их, давят и бьют одних другими. Обратили людей в ружья, в палки, в камни и говорят: «Это государство!..»

Он подошел ближе к матери.

– Это – преступление, мать! Гнуснейшее убийство миллионов людей, убийство душ… Понимаешь, – душу убивают. Видишь разницу между нами и ими – ударил человек, и ему противно, стыдно, больно. Противно, главное! А те – убивают тысячами спокойно, без жалости, без содрогания сердца, с удовольствием убивают! И только для того давят насмерть всех и все, чтобы сохранить серебро, золото, ничтожные бумажки, всю эту жалкую дрянь, которая дает им власть над людьми. Подумай – не себя оберегают люди, защищаясь убийством народа, искажая души людей, не ради себя делают это, – ради имущества своего. Не изнутри берегут себя, а извне…

Он взял руки ее, наклонился и, встряхивая их, сказал:

– Если бы ты почувствовала всю эту мерзость и позорную гниль – ты поняла бы нашу правду, увидала бы, как она велика.

Мать поднялась взволнованная, полная желания слить свое сердце с сердцем сына в один огонь.

– Подожди, Паша, подожди! – задыхаясь, пробормотала она. – Я – чувствую, – подожди!..

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я