Правда о Салли Джонс
Якоб Вегелиус, 2014

Эта книга о верной дружбе, надежде, предательстве и прощении получила множество литературных наград, в том числе Августовскую премию и самую престижную немецкую Jugendliteraturpreis. «Для тех из вас, кто меня не знает, сразу скажу, что я не человек. Я человекообразная обезьяна. Как я оказалась среди людей – не знаю. И скорее всего, не узнаю никогда. Я научилась понимать ход ваших мыслей, научилась понимать вашу речь. Знаю, что такое воровство и предательство. Что такое алчность. И жестокость. У меня было много хозяев, и большинство из них я предпочла бы забыть». Якоб Вегелиус – шведский писатель и иллюстратор. Родился в 1966 году в Гетеборге, но с раннего детства живет в маленькой деревне Mortfors на востоке Швеции. Написал дебютный роман «Spionerna i Oreborg» в 1994 году. Затем появились «Herr Balders hemlighet» (1995), «Esperanza» (номинирована на Августовскую премию и немецкую Jugendliteraturpreis в 1999 году), «Легенда о Салли Джонс» (выходила в России в 2012 году), «Bland vagor och moln» (2009). Спасибо Виктории Сайгушкиной и Татьяне Лысенковой за то, что помогли разобраться в устройстве гармоник, Анне Алешковской за помощь с индийскими топонимами и именами собственными, Сергею Петрову и Михаилу Кабицкому за консультации по лузитанистике.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Правда о Салли Джонс предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Глава 1

Я, старшой и «Хадсон Квин»

Для тех из вас, кто меня не знает, сразу скажу, что я не человек. Я человекообразная обезьяна. От ученых я слышала, что отношусь к виду Gorilla gorilla graueri. Большинство моих сородичей живут в Африке, в непролазных джунглях по берегам реки Конго. Сама я, видимо, тоже оттуда.

Как я оказалась среди людей — не знаю. И скорее всего, не узнаю никогда. Думаю, я была тогда совсем маленькой. Возможно, охотники или аборигены поймали и продали меня. Мое самое первое воспоминание: как я сижу на холодном каменном полу с цепью на шее. Быть может, это было в Стамбуле, точно сказать не могу.

С тех самых пор я живу в мире людей. Я научилась понимать ход ваших мыслей, научилась понимать вашу речь. Я умею читать и писать. Знаю, что такое воровство и предательство. Что такое алчность. И жестокость. У меня было много хозяев, и большинство из них я предпочла бы забыть. Не знаю, кто из них дал мне мое имя и почему.

Как бы то ни было, зовут меня Салли Джонс.

~

Многие думают, что теперь мой хозяин Старшой. Но Старшой не из тех, кто распоряжается другими. Мы с ним компаньоны. И друзья.

На самом деле Старшого зовут Генри Коскела.

Мы познакомились много лет назад, когда я ехала без билета на грузовом пароходе «Отаго». Меня обнаружили матросы, и капитан приказал бросить меня за борт. Но в дело вмешался старший механик и спас мне жизнь. Это и был Старшой.

Через несколько лет мы снова встретились, но теперь уже в сингапурском порту. Я была тяжело больна и сидела на привязи возле грязного бара. Старшой узнал меня и выкупил у хозяина бара. А потом взял на корабль, на котором тогда ходил, накормил и дал лекарства. Он спас мою жизнь во второй раз.

Со временем я поправилась и могла понемногу помогать Старшому в машинном отделении. Мне нравилась моя работа, и благодаря Старшому я отлично с ней управлялась. Все, что я знаю о морском деле и судовых двигателях, я знаю от него.

С тех пор мы со Старшим не расставались. Из Юго-Восточной Азии мы постепенно добрались до Америки. В Нью-Йорке купили бот, «Хадсон Квин», и стали возить на нем разные грузы вдоль берегов Америки, Африки и Европы. Мы были сами себе хозяева, и нашего заработка хватало, чтобы поддерживать судно в отличном состоянии.

Хорошо мы тогда жили. Лучше не придумаешь.

Как бы мне хотелось, чтобы все снова было как прежде.

~

Почти четыре года назад все изменилось и начались наши несчастья. Целое лето мы курсировали в британских водах. Пришла осень, и мы решили перебраться в более теплые широты, подальше от Северного моря с его зимними штормами. В Лондоне мы взяли груз, консервы, которые следовало доставить на Азорские острова — архипелаг среди Атлантического океана.

Поначалу плавание шло хорошо. Погода стояла прекрасная, с мягкими ветрами. Но однажды ранним утром удача отвернулась от нас. Наше судно столкнулось с китом. Кит не пострадал, но от сильного толчка руль на «Хадсон Квин» покривился. Пока мы пытались исправить неполадку, погода переменилась, поднялся крепкий ветер. Нас нещадно сносило. Если бы не плавучий якорь, мы бы погибли. Когда ветер утих, мы смогли наладить аварийное управление и двинулись к материковой Португалии. Причалили мы в Лиссабоне.

Разгрузившись, завели «Хадсон Квин» в сухой док, чтобы починить руль. Ремонт продолжался две недели и стоил всех наших сбережений. Старшой обошел все грузовые компании в порту, чтобы сговориться о новом грузе для «Хадсон Квин». Но увы. Вдоль причалов в ожидании лучших времен простаивало полным-полно судов с такими же пустыми грузовыми трюмами, как у нас.

Шли недели. Сидеть на берегу никогда не весело. Но хорошо еще, что мы застряли в Лиссабоне, а не в каком-нибудь захолустье. По субботам мы садились на трамвай и катались по городу. А ведь таких красивых трамваев, как в Лиссабоне, не найдешь нигде, даже в Сан-Франциско!

«Хадсон Квин» стояла, пришвартованная в порту у Алфамы. Алфама — старый бедный район, днем полусонный, а ночью полный опасностей. Население тут самое разношерстное. Никто и бровью не поведет при виде сиамских близнецов, торгующих шнурками для обуви на Руа-де-Сан-Педру. Или при виде ряженых с Перцового берега, исполняющих танец дьявола, которых можно встретить в самых темных закоулках в период старой луны. Даже горилла в рабочей одежде — и та никого здесь не удивит. И это прекрасно.

Вечера мы чаще всего проводили в кабачке «Пеликану». Сюда заходят многие моряки, оказавшиеся в Лиссабоне. «Пеликану» находится на Руа-ду-Салвадор — узкой, мрачной улочке, куда едва добирается солнечный свет. Хозяина зовут сеньор Баптишта. Раньше он ходил коком на кораблях «Трансбразилии», и заезжих моряков перед едой он всегда угощает рюмочкой агуарденте. Агуарденте — это что-то вроде водки, поэтому мне вместо нее обычно наливали стакан молока.

Об этом кабачке у меня сохранилось много приятных воспоминаний. Но среди них одно — неприятное.

Дело в том, что именно в «Пеликану» мы впервые встретились с Альфонсом Морру.

Глава 2

Морру

В тот вечер мы со Старшим допоздна работали в машинном отделении «Хадсон Квин». Помню, шел дождь, когда мы вышли на берег поужинать. Свет газовых фонарей блестел на мокрой брусчатке пристани. Вдоль узких улочек Алфамы в сточных канавах и колодцах журчала грязная вода.

В «Пеликану» было накурено и тепло. За круглыми столиками теснились завсегдатаи. Кто-то в знак приветствия кивнул, кто-то махнул рукой. Это были моряки и поденщики из порта, уличные женщины с ввалившимися от усталости глазами и бессонные музыканты. Большая, одетая в черное дама, которую звали Роза, пела фаду о несчастной любви. Фаду можно часто услышать в бедных кварталах Лиссабона.

Одного из посетителей я видела впервые. Он сидел у дверей за чашкой кофе и, когда мы вошли, поднял голову. Узкое лицо было очень бледно, из-под полей шляпы блеснули черные глаза. Я чувствовала, как он следит за нами взглядом, пока мы протискивались вслед за сеньором Баптиштой к свободному столику в дальнем углу заведения.

Супруга сеньора Баптишты, сеньора Мария, подала томатный суп с хлебом. Едва мы приступили к трапезе, как одинокий незнакомец поднялся и подошел к нам. Я подумала, что он поджидал нас.

— Меня зовут Морру, — сказал он. — Я слышал, у вас есть бот. И что вы ищете работу.

Старшой сперва удивился, а потом обрадовался.

— Точно, — ответил он. — Садитесь!

Человек, назвавшийся Морру, боязливо оглянулся через плечо и сел.

— Речь о нескольких ящиках, — сказал он так тихо, что Старшому пришлось немного податься вперед. — Забрать их надо в Ажиере. Это маленькая гавань на реке Зезере… у меня с собой карта…

Из внутреннего кармана Морру достал сложенную карту и развернул ее на столе. Старшой стал внимательно изучать ее. Я поняла, что его интересует глубина реки.

— За последнее время выпало много дождей, — сказал Морру. — Вода в реках высокая. Не беспокойтесь, на мель вы не сядете.

— Это зависит от груза, — возразил Старшой. — Сколько ящиков надо перевезти? И что в них?

Азулежу, — ответил Морру. — Плитка, изразцы. Всего шесть ящиков. Каждый примерно по триста килограммов.

Старшой был удивлен.

— И это все? Не проще ли довезти ящики до Лиссабона на телеге?

— Это очень дорогие и хрупкие изразцы, — поспешно ответил Морру, словно ждал такого вопроса. — Дороги здесь плохие. Не хочу, чтобы плитка побилась. Ну что, возьметесь?

— Смотря сколько вы нам заплатите, — с улыбкой сказал Старшой.

Морру достал конверт и протянул Старшому. Тот открыл его и большим пальцем провел по купюрам. По его виду я поняла, что в конверте куда больше денег, чем он рассчитывал.

— Ящики следует доставить в Лиссабон, на Кайш-ду-Содре, — продолжил Морру. — Если управитесь за четверо суток, получите еще столько же.

Старшой просиял.

— Идет, — сказал он и протянул руку.

Морру быстро пожал ее и встал. Не сказав больше ни слова, он пробрался между столиками к выходу и исчез в ночи.

~

Часа через два мы со Старшим брели обратно в порт, к нашей «Хадсон Квин». Дождь перестал, из-за рваных облаков, бегущих по небу, выглядывала смазанная луна. Старшой был в превосходном настроении. Перед уходом он угостил выпивкой всех посетителей в «Пеликану» в честь того, что нам наконец-то подвернулась работа. Да еще за такие деньги.

— Ну все, удача снова с нами! — сказал он, когда мы спустились на пирс. — За эти деньги мы загрузим в трюм столько угля, что хватит до самого Средиземного моря! А уж там всегда найдется работенка для такого бота, как «Хадсон Квин»!

Я бы тоже хотела радоваться, но что-то меня тревожило. При мысли о человеке, назвавшемся Морру, мне делалось не по себе. Может, дело в его взгляде — глаза Морру блестели странным, горячечным блеском. А еще по его запаху я почувствовала, что ему страшно.

Глава 3

Ажиере

На следующее утро я встала засветло и начала разводить огонь в топке под паровым котлом. К тому времени, как мы позавтракали, пар поднялся до марки, и «Хадсон Квин» была готова к отправлению. Мы отчалили. Курс лежал на северо-восток, вверх по широкой реке Тежу.

Была превосходная осенняя погода. Светило солнце, Старшой стоял за штурвалом и во всю глотку распевал песню, которую поет всегда, когда мы выходим в море после долгой стоянки.

Прощай, жестокая дева!

Чао, адьос, гудбай…

Меня ждет синее море —

Лихом не поминай.

Видишь на рейде корабль —

Он утром уходит в Марсель.

С любовью моей ты играла —

Живи без нее теперь[1].

Первый день плавания прошел хорошо. Навигация на Тежу была оживленной. Нам встречались маленькие пароходики с пассажирами, махавшими нам вслед, и широкие парусные баржи, груженные вином, овощами и фруктами.

В сумерках мы добрались до Конштансии — небольшого городка с белыми домиками на высоком мысу. Мы пришвартовались на ночь и на следующий день спозаранку вошли в приток Тежу — Зезере. Течение здесь было сильнее, и Старшому пришлось попотеть, прокладывая курс между песчаными банками и отмелями. Здесь нам не встретилось ни одного судна, а по берегам почти не попадалось ни селений, ни отдельных домов.

Вечером мы подошли к небольшому водопаду. Дальше мы идти не могли. На южном берегу виднелась каменная пристань и одинокий дом. Судя по карте, которую нам дал Морру, это и был Ажиере.

Сквозь кристально чистую воду мы видели, как с песчаного дна реки поднимаются острые скалы. Я стояла на носу и смотрела, чтобы мы не сели на камни, а Старшой осторожно вел наше судно к пристани.

Пришвартовавшись, мы сошли на берег и огляделись. Дом оказался заброшенным. В окнах не было стекол, а крыша с обратной стороны провалилась. Между деревьями в лес убегала узкая дорожка. Посередине, между колеями, торчала молодая поросль и папоротник. Видимо, сюда давным-давно никто не заглядывал.

Никаких ящиков с изразцами мы не увидели.

— Ну что, — сказал Старшой, почесав в затылке. — Думаешь, нас надули?

Я пожала плечами. Похоже, надули. Хотя, с другой стороны, человек, назвавшийся Морру, заплатил нам вперед изрядную сумму. Все это было очень странно. И очень тревожно. Жутковатое место.

Мы вернулись на борт «Хадсон Квин», Старшой занялся ужином, а я навела порядок в машинном отделении. Мы решили подождать до утра. Идти назад под парусом по узкой реке, да еще ночью, чересчур опасно.

Поели мы, как всегда, в каюте Старшого. Потом достали карты и сыграли партию в канасту. Старшой выкурил сигару. Я выиграла, и посуду пришлось мыть Старшому.

Был тихий и приятный вечер. Солнце медленно садилось за горизонт, в вечерней дымке над водой плясала мошкара. Я привязала свою койку между мачтой и вантами, легла и стала смотреть на стрижей, метавшихся высоко в небе. Старшой сидел на палубе и вязал сплесни на новых швартовых для спасательной шлюпки. Когда стемнело, он отложил работу и тоже притащил свою койку.

Шум водопада усыплял. Я еще лежала с открытыми глазами, а Старшой уже вовсю храпел в своей койке.

~

Не знаю, который был час, когда я проснулась. На черном небе мерцали звезды. Через секунду я поняла, что меня разбудило.

Это был звук — в лесу позади заброшенного дома что-то потрескивало. Вскоре далеко за деревьями я увидела мелькающий свет.

Я вылезла из койки и прокралась к Старшому. Он сразу проснулся, стоило мне слегка потрясти его за плечо. Моряк на борту никогда не спит глубоким сном.

Я указала на лес. Свет между деревьями стал ярче, судя по всему, кто-то шарил с фонарем по кустам.

Не прошло и минуты, как мимо дома проехала запряженная лошадью телега и выкатилась на ухабистую лужайку перед пристанью. На козлах сидело трое мужчин, еще один ехал следом за телегой верхом на собственной лошади. Все четверо были одеты как крестьяне, в потертые куртки, цигейковые жилетки и фетровые шляпы с широкими полями.

Всадник спешился, потянулся и сошел на пристань. У него была короткая черная борода, поблескивающая серебром в лунном свете. Старшой перелез через релинг и спрыгнул к нему на пристань.

— Ну слава богу! — воскликнул бородач и загоготал. — Вы добрались! Не иначе, вас охранял сам святой Николай! Монфорте я. Можете звать меня папа Монфорте. Так зовут меня друзья!

Он протянул Старшому огроменную пятерню.

— Мои люди хотят поскорее вернуться домой, в свою деревню, — продолжил папа Монфорте, когда они пожали друг другу руки. — Так что лучше нам сразу погрузить ящики на ваш бот. Вы не возражаете?

Мужчины, сидевшие на козлах, уже соскочили на землю и начали развязывать веревки, которыми был перевязан груз.

— Да нет. Можно и погрузить… — ответил Старшой.

— Вот и славно! — засмеялся папа Монфорте и дружески похлопал Старшого по плечу. — Тогда за дело!

Старшой снова забрался на борт. Мы зажгли две керосиновые лампы, открыли грузовые трюмы и стали готовить паровую лебедку. Старшой трудился молча и сосредоточенно. Он был очень задумчив.

— Не нравится мне все это, — шепнул он, когда мы уже приготовились выдвинуть грузовую стрелу. — Зачем грузить изразцы среди ночи? Да еще в такой глуши?

Я кивнула. Странно, очень странно.

Папа Монфорте и его работники ждали возле телеги. В свете фонаря я разглядела, что они следят за Старшим мрачными, пристальными взглядами. Такой взгляд бывает у солдат и бандитов, никак не у крестьян.

Старшой почесал подбородок — так он делает всегда, когда собирается принять решение. Потом взял фонарь и спустился на берег. Я протянула руку, пытаясь остановить его. Но было поздно.

— Все готово? — услышала я голос папы Монфорте.

— Готово, — ответил Старшой. — Но сперва я хочу заглянуть в ящики.

Лица папы Монфорте было не разглядеть. Он снова загоготал. Почти как раньше, только не так сердечно.

— Как это понимать? — спросил он.

— Хочу посмотреть, что в ящиках.

— Вы же и так это знаете, друг мой. В ящиках — азулежу.

По спине Старшого я видела, как он напряжен.

— Изразцы — вещь хрупкая, — ответил он. — Я должен убедиться, что плитка цела. Вдруг что-то побилось в дороге, а мне потом отвечать. Не хочу оказаться крайним.

— Не волнуйтесь, гарантирую вам — все цело, — сказал папа Монфорте. Его голос звучал приглушенно, но жестко. — Начинаем грузить.

Старшой поставил фонарь на землю и сунул руки в карманы.

— Нет, — уперся он. — Так не пойдет. Я должен знать, какой груз я беру на борт.

Папа Монфорте и Старшой молча переглянулись. Папа Монфорте вздохнул и подал работникам знак.

В следующую секунду работники достали из-за поясов револьверы.

Глава 4

В ящиках оружие

Мы работали под прицелом. Когда мы снимали ящики с крана и запихивали в трюм, Старшой так злился, что руки его тряслись. У меня руки тоже дрожали, правда от страха. Я до ужаса боялась, что Старшой начнет препираться с бандитами или сделает еще какую-нибудь глупость, и они откроют пальбу.

Папа Монфорте и один из его парней поднялись в рубку и зажгли керосиновую лампу над навигационным столом. Они что-то внимательно изучали — вероятно, карту реки. Люки были раздраены, и я слышала их спор. Папа Монфорте хотел отчалить немедленно, второй же считал, что надо подождать рассвета. В конце концов папа Монфорте сказал:

— Меня больше волнуют солдаты республиканской гвардии, чем какие-то там песчаные банки. Идти надо ночью. Всё, нам пора.

Старшому велели приготовиться к отплытию, но он отказался повиноваться.

— Раз так, мой друг, — спокойно заявил Монфорте Старшому, — вы мне больше не нужны. Придется вам сойти на берег, и я сам встану у штурвала. Гориллу я, разумеется, оставлю себе. Без механика мне никак не обойтись. А если сядем на мель, я все свалю на нее. И тогда ей конец.

Папа Монфорте и Старшой в упор посмотрели друг на друга. Старшой двинулся в рубку. Глаза его почернели от злости. Я понимала, что ничего хорошего это не сулит.

Один из бандитов проводил меня в машинное отделение — проследить, чтобы я раскочегарила двигатель. Удивленно глядел он, как я подбрасываю свежий уголь в топку.

— Ну ты даешь, в жизни не видел таких обезьян, — сказал он, крутанув револьвер вокруг пальца. — Надо же, каким трюкам тебя обучили.

Я его не слушала. Чтобы не поддаться страху, мне нужно было полностью сосредоточиться на своем деле. Я смазала все необходимые детали маслом, и как только закончила обход, раздался звонок машинного телеграфа. Старшой приказал: «Малый вперед». Я подняла пар. Заработали поршни и шатуны. «Хадсон Квин» отошла от причала. Я думала об острых камнях под водой — каждая жилка во мне была готова к удару.

Чтобы маневрировать, спускаясь по течению, судно должно набрать скорость. А иначе его будет просто сносить. Я полагала, что, как только мы выйдем на середину реки, Старшой отдаст команду «средний вперед». Так он и поступил.

Я пыталась вычислить, насколько далеко мы отошли от берега. И только я подумала, что опасность миновала, как откуда-то снизу донесся глухой, резкий удар. У меня перехватило дыхание. На мгновение мне показалось, будто время остановилось. Потом судно сильно тряхануло. Перекрывая шум двигателя, раздался жуткий скрежет жестяной обшивки о камень. Мы с бандитом повалились на пол. Но он вскочил первым и бросился к трапу, чтобы поскорее выбраться на палубу.

Я перекрыла подачу пара в двигатель, затем подняла слани и посветила в трюм. Но и без всякого фонаря было ясно, что произошло. Мало что может напугать моряка так, как звук бурлящей воды под сланями. В панике кинулась я искать, чем заткнуть пробоину: обрезки досок, тряпки. Хотя понимала, что без помощи мне не обойтись. Нужно во что бы то ни стало позвать сюда Старшого.

На палубе творилась кутерьма. Люди папы Монфорте поняли, что судно дало течь. Они орали и ругались, решая, как им спасти ящики с тонущего бота. Один из бандитов все еще стоял возле Старшого, направив дуло револьвера ему в спину. Видно, думал, что так безопасней. Глаза Старшого горели безумным блеском.

— Где пробоина? — спросил он, едва завидев меня.

Я указала на правый борт, чуть впереди парового котла.

— Из машинного отделения подобраться можно?

Я кивнула.

— Ясно, — ответил Старшой. — Тогда за работу.

Не обращая внимания на бандита с револьвером, Старшой развернулся и помчался к спуску в машинное отделение.

— Стой, не то буду стрелять! — рявкнул бандит.

Старшой почти никогда не бранится, но слова, которые он, оглянувшись, бросил в ответ бандиту, я даже привести здесь не могу.

Мы со Старшим изо всех сил пытались заделать течь. Но увы. Уже через четверть часа вода поднялась до сланей, и к пробоине было не подобраться. Старшой побежал наверх и бросил в воду лот — измерить глубину. Он хотел понять, насколько глубоко опустится «Хадсон Квин», когда достигнет дна. Я последовала за Старшим.

Папа Монфорте и его бандиты сбросили на воду шлюпку и стали грузить на нее ружья.

Это были ружья из ящиков!

Так вот что мы должны были доставить в Лиссабон! Никакие не изразцы, а оружие!

Только Старшой бросил в воду лот, как под нами раздался грохот. Стекло иллюминатора на правом борту лопнуло, и в прохладный ночной воздух вырвалось шипящее облако пара. Мы со Старшим понимали, что произошло. Холодная вода уже поднялась до самых дымогарных труб парового котла. Скоро она доберется до раскаленной печи. И это вызовет новые, более мощные взрывы.

Папу Монфорте и его бандитов охватила паника. Они опрометью бросились в шлюпку. Последнему из них — тому, что стоял в трюме и подавал оружие, — пришлось прыгнуть в воду и догонять их вплавь.

Нам со Старшим тоже не оставалось ничего другого, кроме как покинуть судно. Старшой хотел сначала спуститься в свою каюту, забрать наши сбережения. Но ничего не вышло. Внутри уже все было заполнено горячим, обжигающим паром.

Я не умею плавать. Старшой натянул на меня спасательный пояс. Всего их на «Хадсон Квин» два. Второй он надел сам. А потом мы прыгнули в воду. Мы отплыли метров на тридцать, когда за спиной раздался еще один глухой взрыв. Из трубы «Хадсон Квин» рванул пар и белым облаком уплыл в ночное небо.

Глава 5

Печальное зрелище

Мокрые и продрогшие, мы сидели на берегу под ивой, глядя, как «Хадсон Квин» идет ко дну. Свет фонарей и керосиновой лампы в рулевой рубке освещал эту печальную сцену. Старшой закрыл лицо руками.

А я радовалась, что мы не погибли.

~

Взошло солнце, а утренний туман плотной пеленой все еще лежал над рекой. Когда он рассеялся, мы увидели, что наше судно достигло дна: из воды торчали мачта, труба и половина рулевой рубки. На верхушке мачты сидела цапля и оглядывала свои охотничьи угодья. У берегов плавали обломки кораблекрушения.

Папа Монфонте и его бандиты исчезли. Шлюпку они привязали к дереву неподалеку от пристани. Мы пробрались туда лесом и последний отрезок пути шли крадучись: не исключено, что ночью бандиты укрылись в заброшенном доме.

Мы тихонько оттолкнули шлюпку от берега, и Старшой направил ее к «Хадсон Квин», быстро и бесшумно погружая весла в воду. Пришвартовавшись у рубки, мы залезли на крышу, чтобы осмотреть повреждения. Палуба и остов были целы. Определить, что поломалось внутри, было не так просто.

Больше ничего сделать мы не могли. К тому же глупо было оставаться дольше, чем необходимо. Если бандиты спрятались в доме, они могли в любую минуту выйти и открыть стрельбу.

Мы оставили «Хадсон Квин» и двинулись на юг. Мы шли по течению и потому развили неплохую скорость. Старшой все больше помалкивал, он думал. Иногда его глаза чернели, и он так налегал на весла, что казалось, они не выдержат и вот-вот сломаются. Наверное, в эти минуты он думал о папе Монфорте и его бандитах. А может, о человеке по имени Морру.

В Конштансию мы добрались сильно после полуночи.

Редкие огни маленького города отражались в воде. На фоне темного неба виднелся силуэт колокольни на холме. Мы затащили шлюпку на песчаную банку и вышли на дорожку, убегавшую вверх между сонными домами с закрытыми ставнями.

Городская площадь находилась недалеко от реки. Из открытой двери какого-то дома падал теплый свет. Подойдя ближе, мы почувствовали запах свежего хлеба. Старшой постучал, пекарь, увидев меня, подпрыгнул от удивления. Когда он наглазелся вдоволь, мы смогли купить хлеба — две еще горячие буханки. Старшой спросил, есть ли в городе полицейский участок.

— Конечно, — ответил пекарь. — Правда, полицмейстер уехал на свадьбу в Сантарен. Наш констебль женится. Полагаю, вернутся они не раньше чем через несколько дней.

Старшой поблагодарил пекаря, и мы вернулись к шлюпке. Не дожидаясь рассвета, мы отчалили и вышли в Тежу.

Утром нас подхватила на буксир дровяная баржа. Рулевой оказался милейшим человеком и угостил нас супом с сухариками, хотя денег расплатиться у нас не было. Последнюю мелочь Старшой потратил на хлеб. У нас не осталось ничего. Все, что у нас было — кроме шлюпки, — лежало на дне Зезере.

Когда мы добрались до Лиссабона, шкипер отцепил нас, и мы подошли к нашему обычному месту стоянки — туда, где раньше швартовалась «Хадсон Квин». Привязав швартовый конец к свае под высокой пристанью, мы выбрались на берег и направились прямиком на Руа-да-Алфандега, в портовую полицию Лиссабона.

Участок только что закрылся, и хотя Старшой изо всех сил колотил в дверь, нам так и не открыли. Старшой сел на землю, прислонясь спиной к стене, и опустил голову на колени. Я села рядом. Так мы просидели довольно долго, но наконец Старшой тяжело вздохнул и поднялся. Лицо его было серое, глаза покраснели от усталости.

— Пища и сон, — сказал он. — Вот что нам нужно. И все сразу покажется не таким уж и мрачным. Идем в «Пеликану».

Сеньор Баптишта, как только мы ступили на порог его заведения, сразу заметил неладное. Они с сеньорой Марией подали нам жареную рыбу и рис. Старшой объяснил, что расплатиться нам нечем. Но сеньор Баптишта этого как будто и не слышал. Он сходил за бутылкой агуарденте и налил Старшому рюмочку.

— Сперва выпей, — сказал сеньор Баптишта. — А потом расскажешь, что у вас стряслось.

Старшой поведал, что с нами случилось. Сеньор Баптишта слушал его, широко раскрыв рот.

— Вот это да! — несколько раз повторил он. — Не может быть!

Было заметно, что сеньору Баптиште трудно поверить в то, что рассказывал Старшой. Еще бы. Вся эта история действительно казалась неправдоподобной. Даже я так думала, хотя все произошло на моих глазах.

— Вот так, — закончил свой рассказ Старшой. — Клянусь тебе, все чистая правда!

Сеньор Баптишта молчал. Потом он сказал:

— Должно быть, это анархисты. Они взрывают бомбы и устраивают всякие беспорядки. Кому еще понадобится контрабандой переправлять оружие в Лиссабон?

Старшой устало пожал плечами.

— Это были бандиты. Анархисты или нет — понятия не имею. Знаю только, что из-за них мое судно пошло ко дну. Их главарь называл себя папа Монфорте. И вот еще… Человека, который заманил нас туда, зовут Морру. С ним мы познакомились здесь, у тебя.

— Да, это я, конечно, помню, — сказал сеньор Баптишта. — Тощий такой. Усатый, разодетый. Никогда его здесь раньше не видел. Но если он снова появится, я сразу вызову полицию. А вы, кстати, в полицию еще не обращались?

Старшой рассказал, что мы пытались — и в Конштансии, и на Руа-да-Алфандега.

— Тогда советую вам пойти в Байшу — там участок работает круглые сутки, — решительно заявил сеньор Баптишта. — Это примерно в двух кварталах от Праса-ду-Комерсиу. Чем быстрее вы напишете заявление, тем лучше! Нет смысла ждать до утра. Я дам вам мелочь на трамвай.

Старшой не хотел брать деньги на билет. Не так уж это и далеко, считал он. Правда, теперь я думаю, что, наверное, нам стоило все-таки поехать на трамвае. Тогда все могло обернуться совсем по-другому. А может, и нет. Кто знает.

Глава 6

Ночная трагедия

Когда мы вышли из «Пеликану», было темно. Из баров и открытых окон домов доносились брань, смех и жалобные звуки расстроенных гитар. Мы спустились в порт и вдоль пристани зашагали к Праса-ду-Комерсиу.

Еда и рюмка агуарденте пошли Старшому на пользу. У реки с Атлантики веял мягкий бриз, Старшой остановился у воды, набрал полные легкие воздуха и сказал:

— Вот увидишь, все образуется. Полиция схватит бандитов, и страховой компании — хочешь не хочешь — придется отбуксировать наш катер в Лиссабон. Уверен, они оплатят нам новый котел и ремонт капитанской каюты! А мы тем временем будем жить в отеле и каждый день обедать у сеньора Баптишты. Неплохо, да?

Со Старшим так всегда. Он легко выходит из себя, легко огорчается, но, как правило, быстро отходит. Правда, сейчас я не была уверена, что он сам верит в свои слова. Уж слишком радужную картину он нарисовал.

Мы все еще стояли у пристани, когда я услышала сзади чьи-то тихие, быстрые шаги. Я обернулась.

Сперва я его не узнала. Лицо полностью затеняли поля шляпы. Он подошел ближе и спросил:

— Коскела?

Старшой тоже обернулся. Перед нами был человек, который называл себя Морру.

Газовый фонарь отбрасывал желтоватый свет на его узкое лицо. Глаза казались выпученными, словно от ужаса. Куртка была расстегнута, на шее свободно повязан платок. В дрожащей вытянутой руке он держал крошечный пистолет.

Дуло указывало Старшому прямо в грудь.

Сердце мое замерло. Краем глаза я видела, что Старшой стоит, раскрыв от изумления рот. Потом рот он закрыл, лицо его побелело.

Медленно шли секунды. Я старалась не двигаться и еле сдерживалась, чтобы не оскалиться. Рука Морру тряслась все сильнее. Из-под шляпы на лоб его выкатилась и медленно поползла вниз капля пота.

Казалось, прошло несколько минут, пока капля добралась до кончика носа. Там она повисла, слегка дрожа, а потом сорвалась и упала.

И тут Морру сделал шаг назад. Потом еще один шаг. Потом опустил пистолет, пробормотал что-то невнятное и побежал.

Старшой застыл как вкопанный, стиснув зубы и глядя ему вслед. На щеках его запылали красные пятна, глаза сверкнули.

— Ну уж нет, ты у меня не уйдешь! — рявкнул он и бросился за ним.

Морру бежал на запад, в сторону Праса-ду-Комерсиу. Ночь была теплой, на набережной прогуливались люди. Я не могла бежать так же быстро, как Старшой, но я видела, что он догоняет Морру.

Потом, на суде, многие говорили, будто Старшой столкнул Морру в воду. А некоторые утверждали даже, что Старшой сперва ударил Морру по голове, а потом уже толкнул. Но это неправда! Потому что я сама видела, как было дело. Старшой схватил Морру за воротник, чтобы остановить его. Морру потерял равновесие, споткнулся о канат и упал в воду. Это был несчастный случай, и всякий, кто утверждает обратное, лжет!

Когда я добежала до Старшого, он стоял, тяжело дыша, и смотрел в воду. На краю причала лежало маленькое украшение на разорванной цепочке. Эта цепочка — я узнала ее — только что висела на шее Морру. Видно, она порвалась и во время потасовки слетела, ровно перед тем, как Морру свалился в воду. Я подняла украшение и сунула в карман, чтобы никто не украл его.

Дело в том, что вокруг нас стали собираться люди. Они что-то говорили, возмущенно перекрикивая друг друга. Старшой лег на живот и заглянул под причал. Морру нигде не было. Тогда Старшой скинул куртку и прыгнул в воду.

Я жалею, что не остановила его. Начался отлив, вода убывала со скоростью не меньше восьми узлов. У Старшого не было ни малейшего шанса найти Морру. Он едва мог держаться на плаву. Когда он наконец вынырнул, его снесло метров на двадцать.

К счастью, там стояла баржа, и Старшой ухватился за швартовую цепь. Он повис на ней, хватая ртом воздух. Я помчалась к нему, но меня опередили рабочие из порта: они спрыгнули на баржу и вытащили Старшого из воды. Никогда — ни до этого случая, ни после — я не видела Старшого в таком жалком, плачевном состоянии.

— Господи милосердный, — всхлипывал он. — Что же я натворил…

Полиция, вероятно, была где-то поблизости, потому что меньше чем через минуту на пристань вкатились две черные машины. Пассажирская дверь первой машины открылась, и из нее вылез коренастый мужчина в сером суконном пальто. Из второй машины высадились несколько констеблей в синих мундирах. Человек в суконном пальто стал расспрашивать людей из толпы, что произошло. А потом приказал констеблям начать поиски человека, упавшего в воду.

Отовсюду на пристань стекались люди. Констебли пытались как-то организовать толпу любопытных: громкими голосами призывали собравшихся рассеяться и искать пропавшего.

Старшой немного пришел в себя и теперь взволнованно бегал взад-вперед по пристани, высматривая в черной воде Морру.

— Надо спуститься ниже по течению, — в панике говорил он. — Боже мой, если его унесет далеко от берега, ему не спастись. Нам нужна лодка…

Подошли два констебля. Один взял Старшого за плечо, второй держал руку на пистолете, торчавшем из открытой кобуры у него на поясе.

— Пошли!

Старшой удивленно взглянул на них.

— Но в воде человек. Мы должны…

— Об этом позаботятся другие. С тобой хочет поговорить комиссар Гарретта.

Констебли увели Старшого к машинам. Я пошла за ними, потрясенная и полная дурных предчувствий.

Человек в пальто стоял, прислонившись к полицейской машине, и листал блокнот.

— Имя? — спросил он, не поднимая глаз, когда констебли подвели к нему Старшого.

— Коскела, — ответил Старшой.

— Полностью, пожалуйста, — сказал мужчина, по-прежнему глядя в свои записи.

— Генри Коскела, — нетерпеливо ответил Старшой. — Послушайте, надо скорее достать лодку и фонари…

Человек в пальто жестом прервал Старшого. И только после этого медленно поднял глаза. Взгляд его ничего не выражал.

— Генри Коскела, вы задержаны, — сообщил он.

Старшой обомлел. Не успел он и слова сказать, а констебли уже затолкали его на заднее сиденье автомобиля. Я шагнула вперед, чтобы тоже сесть в машину. Человек в пальто преградил мне путь.

— Никаких животных в моем автомобиле, — тихо сказал он. — Пшла отсюда!

Он уселся на пассажирское место, мотор завелся. Машина с рывком тронулась и быстро укатилась куда-то в сторону Праса-ду-Комерсиу. А передо мной лишь мелькнуло перепуганное лицо Старшого.

На пристани тем временем столпилась куча народу. Все были взбудоражены. Я не знала, куда мне податься, и в замешательстве так и стояла на месте, пока не заметила, что люди злобно поглядывают на меня. Какие-то увальни, с виду не вполне трезвые, начали окружать меня.

— Давайте поймаем эту обезьяну! — возбужденно говорили они.

Всего в нескольких метрах стоял пожилой полицейский со строгим лицом.

— А ну разойдись! — крикнул он. — На сегодня довольно беспорядков. Не трогайте животное, пусть себе бежит!

И я побежала, не оборачиваясь. Мне вслед полетела бутылка и разбилась совсем рядом, чуть впереди меня. Полицейский снова что-то крикнул. Только пробежав метров пятьдесят, я осмелилась обернуться. Кто-то тряс кулаками, но погони не было.

Вскоре, добравшись до Алфамы, я слезла по шаткому железному трапу к воде. Здесь, покачиваясь на волнах, стояла наша шлюпка. Я быстро отвязала ее и завела как можно глубже под пристань.

Сердце бешено колотилось, страх не давал сосредоточиться. Но я знала, что здесь мне, скорее всего, ничего не грозит. По крайней мере до утра.

Глава 7

Обезьяна убийцы

Я пролежала в лодке две ночи и два дня.

Сперва я боялась, что рассвирепевшие люди с пристани найдут меня. Я лежала, прислушиваясь, готовая в любую секунду отвязать веревку и вытолкнуть лодку на открытую воду. Река была моим путем к отступлению. Но если я покину наше старое место стоянки, как Старшой найдет меня, когда полиция его отпустит?

Должно быть, поздней ночью я в конце концов уснула от изнеможения. Меня разбудил холод, и я укрылась парусом, спасаясь от промозглого рассветного тумана, поднимавшегося с реки.

Наступивший день был, пожалуй, самым длинным днем в моей жизни. Воды Тежу, шелестя, бежали мимо, солнце еле-еле ползло по небу. Я все время ждала, что услышу голос Старшого или увижу его лицо — увижу, как он смотрит на меня, перегнувшись через край причала. Почему он не идет? Ведь полицейские наверняка отпустили его, как только разобрались, что произошедшее с Морру — несчастный случай.

Когда снова спустилась тьма, я от волнения не могла найти себе места. Где Старшой? Неужели полиция до сих пор не отпустила его? Почему? Человек в суконном пальто здорово напугал меня. Что он сделал со Старшим?

От холода и страха я всю ночь не сомкнула глаз. Я сильно устала, но тем быстрее крутились в моей голове ужасные мысли. Все напоминало страшный сон. «Хадсон Квин» утонула, Старшой исчез. Я же понятия не имела, что мне теперь делать.

С солнцем пришло тепло, и я наконец уснула. На этот раз я, должно быть, проспала довольно долго, потому что, когда проснулась, солнце уже поднялось высоко. Волнение и страх снова всадили в меня свои когти. В довершение всего живот сводило от голода.

Когда начало смеркаться, я поняла, что еще одну ночь я не продержусь. Я должна как-то остановить этот бешеный поток мыслей. А еще нужно поесть.

На ум мне пришло только одно место. «Пеликану». Сеньор Баптишта накормит меня. И наверняка удивится, что я пришла одна. Он поможет мне найти Старшого.

Стемнело. Под покровом темноты я вылезла на причал и нырнула в переулки Алфамы. Опустив фуражку пониже на глаза, я продвигалась вперед, избегая света фонарей. Но когда я переходила через трамвайные пути в том месте, где Руа-даз-Эшколаш-Жерайш делает поворот, меня все же заметили. На улице возле табачной лавки играли в карты какие-то мужики. Один из них увидел меня и закричал:

— Смотрите! Та самая обезьяна! Обезьяна убийцы!

Люди вокруг начали озираться. Кто-то показывал на меня пальцем. Я прибавила шагу, стараясь не оглядываться. Я свернула на Руа-ду-Салвадор и уже видела вывеску над «Пеликану». Оставалось совсем немного. За спиной я слышала громкие голоса. Из окон и приоткрытых дверей высовывались любопытные лица. Передо мной несколько человек обернулись.

— Лови обезьяну! — крикнули у меня за спиной. — Это обезьяна убийцы! Хватай ее!

Шедшие передо мной люди широко расставили руки и преградили мне путь. Сердце в моей груди колотилось как бешеное.

Я свернула в какую-то подворотню. Двор был погружен во тьму. В углу я увидела водосточную трубу и полезла наверх. Возбужденные голоса моих преследователей, ворвавшихся во двор, эхом отдавались от стен домов. Я продолжала ползти, не глядя вниз.

Через несколько минут я сидела, съежившись, на крыше в нескольких кварталах оттуда. Я вся дрожала. Сердце колотилось так же отчаянно.

Постепенно дрожь стихла. Я раскачивалась взад и вперед, пытаясь унять сердцебиение. Надо двигаться дальше, думала я. Надо раздобыть что-то поесть. Больше ничего разумного в мою бестолковую голову не приходило.

Вскоре я смогла вычислить, где нахожусь. Сверху город выглядел совсем по-другому. Ноги едва держали меня, поэтому я встала на четвереньки, чтобы не оступиться на черепице и не сорваться вниз. Несколько раз мне пришлось перепрыгивать с одного дома на другой. Это был кошмар.

Наконец я оказалась на выступе крыши прямо напротив «Пеликану». Я осторожно глянула вниз. У сеньора Баптишты посетителей было навалом. Кто-то курил у дверей. По переулку разносились шум и смех. Хватит ли мне смелости спуститься?

От голода кружилась голова, сводило желудок. Я снова забралась на конек. С обратной стороны был внутренний двор с помойными баками. Я осторожно сползла по водосточной трубе и начала копаться в баках. Мне повезло. Кто-то выбросил мешок с черствым хлебом.

Закинув мешок на плечо, я полезла по водосточной трубе обратно и дальше, вверх по крыше, пока не нашла укромное место за трубой. Там я съела свой хлеб. Корочки были такие сухие, что мне пришлось размачивать их в водосточном желобе.

После сытости на меня навалилась усталость. Я прислонилась к трубе и стала смотреть на огромный город. Тысячи огоньков мерцали в черной ночи. Они светились так безмятежно и радушно. Но только не для меня. Я осталась одна. Повсюду подстерегали опасности.

Я так и слышала пронзительные выкрики:

«Смотрите! Это та самая обезьяна! Хватай ее! Это обезьяна убийцы!»

Обезьяна убийцы.

Почему они так сказали?

Когда до меня дошло, почему, по спине пробежал холод.

Они решили, что Старшой — убийца.

Что он убил Морру.

А вдруг полиция думает точно так же?

Может, поэтому они его и не отпускают?

А вдруг Старшой попадет за решетку?

Глава 8

Песня

Так я и просидела на крыше всю ночь. Меня терзали разные мысли. Только когда начало светать, я смогла привести их в порядок. Все будет хорошо. Ведь не я одна видела, как Морру упал в воду. Любой, кто стоял в тот вечер на набережной, подтвердит полицейским, что это был несчастный случай. Старшой не убийца. Поэтому его обязательно освободят. Что бы там ни кричали глупые люди на улице.

Теперь мне надо немного поспать. А после я наверняка придумаю, как повидать сеньора Баптишту.

Я обнаружила на крыше люк и спустилась на крошечный грязный чердак. В нос ударил запах голубиного помета. Здесь меня никто не найдет, и я отдохну.

Живот снова заурчал. У меня оставалось еще несколько кусочков хлеба. Пошарив в карманах, я нащупала там кое-что еще. Я вытащила тонкую серебряную цепочку и какую-то секунду смотрела на нее, не узнавая. А потом вспомнила. Это же украшение, которое Морру обронил на пристани.

На цепочке висел медальон. Я аккуратно открыла крышку. Внутри лежал локон, перевязанный тонкой красной ленточкой. На внутренней стороне крышки был нарисован чей-то портрет, а под ним что-то написано.

Мое сердце — твое.

Моя жизнь — ты.

Любимому Альфонсу от Элизы

Я похолодела. Девушка на портрете — наверняка возлюбленная Морру. Это она написала эти строчки.

А теперь Альфонс Морру мертв.

Утонул и пропал навсегда.

Бедная, бедная девушка.

И бедный Старшой. Он не виноват в том, что случилось. Но он все равно никогда себе этого не простит. Это я знала точно.

Я обхватила голову руками и легла на грязный деревянный пол.

~

Я проспала весь день. Во сне я слышала, как вдалеке кто-то поет. Песня была печальная и красивая. Во сне я, кажется, плакала.

Когда я открыла глаза, был уже поздний вечер. Голуби влетали и вылетали, воркуя, через большое отверстие под крышей. От запаха птичьего помета кололо в носу.

Вскоре я поняла, что до сих пор слышу песню из сна. Она звучала очень тихо, время от времени заглушаемая грохотом с улицы.

Но она звучала.

Я вылезла на крышу. На небе загорались звезды. С севера дул мягкий бриз. Это ветер доносил сюда песню. Я прислушалась.

И вдруг в животе у меня, сама не знаю почему, разлилось какое-то приятное тепло. Мне показалось, что, возможно, все не так уж и плохо, как кажется.

Не задумываясь, я осторожно сползла по еще теплой черепице и перепрыгнула через узкую улочку на другой дом. Забралась выше, на конек, и заглянула на ту сторону. Песня слышалась отчетливей. И я видела, откуда идет звук.

У открытого чердачного окна сидела женщина. На коленях она держала какую-то работу и пела. На плечи накинута шаль, темные волосы небрежно собраны в узел.

Приятное чувство не покидало меня. Я прислонилась спиной к трубе и стала слушать. Вскоре я закрыла глаза, мне было хорошо и спокойно.

Наверное, я снова задремала и не заметила, что над холмами, вдали от моря, встала луна, залив город своим холодным светом. Когда я открыла глаза, песня утихла.

Свет в чердачном окне погас.

Но женщина не ушла. Она смотрела прямо на меня. Лицо ее было бледно, глаза широко раскрыты.

Я пустилась бежать — тем же путем, которым пришла, не останавливаясь до тех пор, пока не добралась до своего укрытия с голубями.

Как я могла так сглупить? Как могла позволить этой женщине обнаружить меня? Вдруг она позвонит в полицию? Или расскажет соседям, что́ она видела? Вдруг внизу уже стали собираться люди, чтобы искать меня по крышам?

Я просидела на чердаке до поздней ночи. Но «Пеликану» уже закрылся. В окнах кабака было темно. Сеньор Баптишта и сеньора Мария ушли домой. Где они живут, я понятия не имела.

Возвращаясь в свое укрытие, я набрала немного сморщенных яблок в помойном баке на заднем дворе, поела и уснула. Спала я беспокойно и проснулась только после полудня на следующий день.

Стемнело, и я в третий раз пробралась на крышу напротив «Пеликану». И снова попыталась набраться мужества, чтобы спуститься и войти внутрь. Но люди постоянно входили и выходили. Стоит мне появиться в дверях кабака, и обо мне тут же узнает вся Алфама. И сеньор Баптишта никак не сможет меня защитить.

Вскоре я заметила широкую деревянную дверь в десяти метрах от «Пеликану». Дверь была приоткрыта и вела, по всей видимости, во внутренний двор. А что, если черный ход «Пеликану» ведет туда же?

Я решила рискнуть. Дождавшись, когда улица опустеет, я спустилась на землю. Еле дыша, добежала до деревянной двери. Она легко распахнулась, и я скользнула внутрь. Кажется, меня никто не заметил.

Я была права. Я попала на маленький темный двор. Две двери справа вели в дом, где находился «Пеликану». Первая оказалась заперта. Вторая с трудом открылась. Из глубины доносился гул кабака. Я не ошиблась.

Стараясь ступать осторожно, я прошла по короткому узкому коридорчику. В конце его я увидела еще две двери. Одна, судя по звукам, вела в «Пеликану», вторая — на лестницу в подвал. Я не знала, что мне делать. Может, спрятаться в подвале и подождать, пока не разойдутся посетители?

Но я не успела принять никакого решения, потому что дверь в кабак открылась. На пороге стоял сеньор Баптишта с ящиком пустых бутылок в руках. Насвистывая, он ногой захлопнул за собой дверь. Увидев меня, он подскочил и чуть не выронил ящик из рук.

— Салли Джонс, — выдохнул он. — Господи, как же ты меня напугала!

Он поставил ящик на пол и сделал несколько медленных вдохов, чтобы прийти в себя. А потом сказал:

— Что ты тут делаешь? Разве о тебе никто не позаботился?

Я не очень поняла, что он имеет в виду.

— Старшого задержали за убийство! — продолжил сеньор Баптишта. — Ты была с ним, когда это случилось?

Мои ноги налились свинцом, в животе похолодело.

Старшого задержали. За убийство.

— Это правда… что пишут в газетах? — спросил сеньор Баптишта. — Что он убил этого Морру и сбросил в реку?

Я пристально посмотрела на него и помотала головой.

— Да, так я и думал… — проговорил сеньор Баптишта. — Я не слишком близко знаком с Коскелой, но убийство… Нет, на такое он не способен.

Вдруг на лице его промелькнуло беспокойство, он покосился на дверь.

— Сегодня у нас полно народу, — сказал он. — Дел невпроворот…

Он замолчал и задумался. Потом нервно кашлянул и сказал:

— Я не знаю, почему ты сюда пришла… но может быть, нам стоит позвонить в полицию, чтобы они о тебе позаботились? Одна ты пропадешь…

Я снова помотала головой.

— Тебя ищут, — продолжил сеньор Баптишта. — Многие думают, что ты опасна. Если они тебя поймают — не пощадят. Неизвестно, чем это кончится. Но и здесь тебе оставаться нельзя. Тогда проблемы будут у меня. И у Марии. Я не готов так рисковать. Понимаешь?

Я не могла шевельнуться. Грудь сдавило. Сеньор Баптишта был моей единственной надеждой, только он мог мне помочь.

— Это очень непросто, — грустно проговорил сеньор Баптишта. — Но у меня нет другого выхода. Мне правда очень, очень жаль…

Но вдруг он просиял.

— А что, если нам позвонить в зоопарк?

Я вздрогнула и попятилась к двери.

— Подожди, — сказал сеньор Баптишта и попытался остановить меня. — В Лиссабоне замечательный зоосад! Там за тобой наверняка будут хорошо ухаживать! Ты будешь в безопасности…

Убегая, я слышала, как сеньор Баптишта зовет меня.

На улице никого не было. Я уцепилась за водосточную трубу и быстро полезла вверх. Только добравшись до крыши, я оглянулась. Сеньор Баптишта стоял у большой деревянной двери, озираясь по сторонам. Потом он грустно пожал плечами и вернулся в кабак.

Я долго просидела наверху. Я знала, что надо уносить ноги: ведь сеньор Баптишта мог позвонить в полицию. Но не могла сдвинуться с места.

Переждав еще немного, я медленно поползла обратно. Рассвет окрашивал небо в металлический серый цвет. Когда солнце взошло, я уже была на своем чердаке в окружении голубей.

~

Я проснулась от голода, но вставать не хотелось. Который час, я не знала. Я лежала в полудреме, страшные сны сменяли друг друга длинной бессвязной чередой.

И тут я снова ее услышала.

Эту песню.

Я тяжело приподнялась на локтях. Голуби беспокойно вспорхнули. В воздухе поднялась пыль, я чихнула. И окончательно проснулась.

Когда я выбралась на крышу, было уже темно. Ветер улегся, звуки лились звонко и отчетливо. Я пробралась ближе тем же путем, что и накануне. Женщина в окне словно ждала меня. Когда я села, прислонившись спиной к трубе, она посмотрела на меня.

Прошел час, а может, два. Мне хотелось, чтобы песня никогда не кончалась. И только когда совсем стемнело, женщина перестала петь и исчезла. Через несколько минут она снова вернулась. Осторожно повесила что-то на крючок под окном и закрыла раму.

Я оставалась сидеть. Вскоре я учуяла восхитительный запах свежего хлеба. И сразу поняла, откуда он идет. Через полчаса свет в окошке женщины погас. Я подождала еще полчаса, потом встала; ноги затекли, но я перепрыгнула на другую крышу и подползла к ее окошку. Это могла быть ловушка, но меня это не волновало.

На крючке висел тряпичный мешок. Я бесшумно сняла его и быстро перебралась на ту сторону. Там я села, развязала его и заглянула внутрь. В мешке лежала целая буханка хлеба, кусок сыра, бутылка молока и четыре крупных яблока.

Я съела все не сходя с места. Потом с трудом добралась до чердака и сразу уснула.

~

Весь следующий день я провела в своем укрытии. И только когда вечером зазвонили колокола, я пробралась к трубе напротив окна, где пела женщина. Окно было закрыто, свет в комнате не горел.

Но вскоре после захода солнца свет в комнате загорелся. Я видела, как в окне несколько раз мелькнул силуэт женщины, и вскоре створки отворились. Женщина сразу поглядела в мою сторону. Я не шевелилась. Мы смотрели друг на друга. Потом она села за свою работу и запела.

Незадолго до полуночи она вывесила за окошко новый мешок с едой и затем закрыла окно.

~

На третий день в Лиссабон пришел шторм с Атлантики. Лил дождь, черепица на крыше беспокойно постукивала под порывами ветра. Я промокла насквозь, пока ждала появления женщины в окне.

Наконец она выглянула, всматриваясь в дождевую завесу. Завидев меня, она закричала наперекор ветру:

— Если хочешь послушать мою песню, иди сюда. Иначе мы с тобой простудимся.

Глава 9

Женщина в окне

Ее звали Ана. Ана Молина.

Хотя этого я, конечно, еще не знала, когда залезала в ее окно в тот ненастный вечер. Она стояла в глубине полутемной комнаты. Лицо ее было спокойно, но я видела, что руку она держит на дверной ручке. Вероятно, приготовилась дернуть ее и бежать. Ничего в этом странного не было. Выглядела я ужасно. Грязная шерсть свалялась. Комбинезон продрался — на коленях и локтях длинные прорехи. Ступни и ладони в трещинах и ссадинах от бесконечного лазания по шершавым стенам и ржавым крышам.

Я опустилась на пол. Помолчав, она тихо сказала:

— Меня зовут Ана. И я тебя знаю. Говорят, ты опасна. Это правда?

Я медленно покачала головой.

Зрачки ее глаз слегка расширились, когда она заметила, что я ее понимаю. Она пристально поглядела на меня. И в конце концов, видимо, решила, что я не опасна. Она отпустила ручку двери и осторожно приблизилась. Учуяв резкий запах птичьего помета, она заткнула нос.

— Святая мадонна, ну и запах! — воскликнула она. — В коридоре есть ванная. Хочешь, я наберу воды?

Я кивнула. Дикие гориллы не очень-то любят купаться. Но я научилась пользоваться водой и мылом. Когда работаешь в машинном отделении, важно следить за собой.

Пока я мылась, Ана почистила мой комбинезон и фуражку в раковине. Думаю, уже перевалило за полночь, когда она достала хлеб, молоко и фрукты и накрыла единственный в комнате стол. Моя одежда сохла у камина, а я сидела на кухонном диване, завернувшись в плед. Ана устроилась напротив и молча наблюдала, как я ем. Когда я закончила, она убрала со стола и сказала:

— Я лягу. Ты можешь спать здесь, на диване. Рано утром я уйду на работу. Я не стану тебя будить. Когда проснешься, сама решишь — оставаться или нет. В шкафчике есть еще хлеб и фрукты. Если захочешь уйти, возьми сколько тебе нужно. Я вернусь вечером. И если ты меня дождешься, я накормлю тебя ужином.

Ана потушила керосиновую лампу над столом, сказала: «Спокойной ночи» и скрылась за занавеской у печной трубы. Там у нее был небольшой альков с кроватью и умывальником. Я легла на диван и укрылась пледом.

Дождь колотил по стеклу. В камине вздыхали горящие поленья. Перед тем как уснуть, я подумала, что завтра, пожалуй, дождусь возвращения Аны. Быть может, она споет мне. Сегодня вечером она об этом забыла.

~

Так вот и получилось, что я поселилась у Аны Молины. Пустив к себе, она уже не могла выгнать меня на улицу. В Алфаме давно гуляли слухи об обезьяне убийцы. Ана понимала, что мне некуда деваться. Добрее Аны Молины я никого не встречала. Ни раньше, ни потом. И никто не пел красивее нее.

Ана работала на обувной фабрике в Алкантаре. Директора звали Сантуш. Это, как я поняла со временем, был настоящий зверь. Каждое утро, кроме воскресенья, Ана вставала вместе с солнцем, покупала хлеб в кондитерской «Граса» на Руа-де-Сан-Томе наискосок от ее дома. Выпив кофе, бежала на трамвай. Возвращалась она не раньше девяти вечера и всегда приносила с собой ужин. Чаще всего — сардины с фасолью или рисом. После еды она садилась у окна и пела, штопая носки заказчикам из ее квартала. По вечерам ей приходилось подрабатывать штопкой, фабричного жалованья на жизнь не хватало. Когда ее маленькие настенные часы били одиннадцать, Анна откладывала штопку и ложилась спать, чтобы утром найти силы встать и снова отправиться на работу.

Такова была ее жизнь. И мое появление не так уж и сильно ее изменило. Во всяком случае, поначалу.

Первое время я спала — дни и ночи напролет. Я страшно устала и просыпалась только затем, чтобы выпить немного молока и съесть кусок хлеба. На третий день, проснувшись, я не смогла больше уснуть. Я села и выглянула в окно. Серые облака неслись над крышами Алфамы. По ту сторону внутреннего двора я видела трубу, у которой я недавно сидела и слушала пение Аны.

У стола на стуле лежала стопка старых газет. Я сразу вспомнила о сеньоре Баптиште. Что он сказал? Точно, будто бы в газете писали, что Старшой убил Морру и бросил его в реку. Но ведь это неправда! Должно быть, сеньор Баптишта что-то перепутал.

Я положила газеты на стол. Пролистав почти всю пачку, я увидела небольшую заметку. Ее напечатали всего два дня назад.

ДИАРИУ ДЕ НОТИСИАШ, 12 ОКТЯБРЯ

УБИЙЦА ЗАКЛЮЧЕН ПОД СТРАЖУ

Как уже сообщало наше издание, в прошлый четверг на набережной в районе Алфама разыгралась трагедия со смертельным исходом. Двадцатишестилетний Альфонс Морру, родом из Байрру-Алту, служивший писарем в портовой конторе Лиссабона, погиб в драке с финским моряком по фамилии Коскела. Тело Морру найдено не было — вероятно, его снесло течением, которое в тот момент было невероятно быстрым из-за прилива в сочетании с высокой водой в реке Тежу. Коскелу задержали на месте и отправили в полицейский участок в Байше. После того как несколько свидетелей единогласно заявили, что видели, как Коскела сперва избил, а потом бросил безжизненное тело Морру в реку, Коскела был заключен под стражу по подозрению в убийстве и переведен в главную лиссабонскую тюрьму в Камполиде.

Я перечитала заметку дважды. Видно, надеялась, что неверно поняла ее с первого раза. Но нет. Мне вдруг стало тяжело дышать. Как будто глубоко в горле что-то застряло. Я снова легла на диван и свернулась в клубок, натянув плед на голову.

Так меня и нашла Ана, когда вернулась вечером с фабрики Сантуша.

Я слышала, как она шуршит газетой на столе. Потом почувствовала, что она села рядом со мной на краешек дивана. Тихонько погладила меня.

— Этот моряк, о котором пишут в газете. Коскела, — осторожно начала она. — Он твой друг?

Какое-то время я собиралась с духом. Потом кивнула, все еще не вылезая из-под пледа.

— Когда такое случается, люди начинают болтать, — продолжила Ана. — Я слышала, ты работала на судне этого Коскелы. Что ты механик. Неужели это правда?

Я снова кивнула.

Ана сидела молча и гладила меня по плечу.

— Значит, ты умеешь читать, — немного погодя сказала она. — Раз газета лежит тут, на столе. А писать ты умеешь? Мне хотелось бы знать, как тебя зовут.

Я слышала, как она подошла к секретеру и выдвинула ящик. Потом вернулась ко мне и сказала:

— Вот бумага и карандаш.

Я выпустила плед из рук и заставила себя сесть. В глаза мне ударил свет от керосиновой лампы. Скоро я привыкла. Взяла карандаш и написала свое имя. У меня ужасный почерк, но прочесть можно.

— Салли Джонс, — сказала Ана. — Можно я буду называть тебя Салли?

Я помотала головой. Никто из моих знакомых не называет меня Салли.

Ана немного растерялась. Потом сказала:

— Салли Джонс?

Я кивнула. Это у людей есть имя и фамилия. А я горилла, и у меня есть только имя. И это имя — Салли Джонс.

— Ну что ж, Салли Джонс, — улыбнувшись, сказала Ана. — Поможешь накрыть на стол? Я купила к ужину рис и два кукурузных початка — тебе и мне.

После ужина Ана пела мне, сидя за штопкой у окна. Мне стало тепло и спокойно, и я проспала всю ночь без просыпу.

Утром, когда я проснулась, мне в голову пришла одна мысль. Пока Ана ходила в кондитерскую «Граса» за хлебом, я взяла карандаш и бумагу, которые так и лежали на столе, написала записку и оставила ее возле кофейной чашки Аны. Вернувшись, Ана сразу ее увидела:

— «Я была там. Это несчастный случай», — прочла Ана вслух.

Потом она серьезно посмотрела на меня, подумала немного и сказала:

— Если это правда, твоего друга освободят. На суде то есть. Нельзя обвинить в убийстве человека, если нет доказательств, что он виновен.

Помедлив, она добавила:

— Хотя в газете писали, что были свидетели…

Я покачала головой, взяла карандаш и написала:

Они лгут

Ана озабоченно посмотрела на меня.

— Зачем им врать?

Я немного подумала и пожала плечами. На этот вопрос у меня не было ответа.

Мы посидели молча. Потом Анна погладила меня по руке.

— Не волнуйся, все будет хорошо. Вряд ли кому-то может понадобиться держать в тюрьме невиновного.

В глубине души я чувствовала, что она говорит это только для того, чтобы утешить меня. Но я старалась об этом не думать. Мне так хотелось, чтобы это было правдой.

Глава 10

Дом возле парка без названия

Когда Ана ушла, я осталась сидеть у стола, размышляя, чем мне заняться. Нельзя же валяться целый день на диване, предаваясь раздумьям. Так я просто сойду с ума. Несколько раз обойдя крошечную квартирку Аны, состоявшую из одной-единственной комнаты, я открыла дверь на лестницу. Там было тихо. Я спустилась на один марш вниз и выглянула в окно. На улице навстречу друг другу двигались два трамвая. Какой-то грузовик, чтобы пропустить их, заехал на тротуар. Кричали люди, сигналили машины. Посетители уличного кафе размахивали руками, опасаясь, что грузовик опрокинет их столики.

Дом, где жила Ана, находился возле маленького парка, не имевшего названия, как раз в том месте, где узкая темная Руа-ду-Салвадор сливается с более оживленной Руа-де-Сан-Томе. В парке, зажатом между домами, было всего-то несколько высоких деревьев и скамеек. На одной из них сидел пожилой мужчина в белом костюме и курил. Дети в поношенной школьной форме играли в шарики.

Невероятно, казалось мне, что жизнь там, на улице, продолжается как ни в чем не бывало. Есть ли хоть кто-нибудь, кроме меня, кому небезразлична судьба Старшого?

Я долго просидела так, глядя через пыльное окно на улицу. Вдруг меня осенило, что Старшой наверняка тоже переживает и беспокоится. И не только о том, что станется с ним самим, но и обо мне. Ведь ему неизвестно даже, жива я или нет. Откуда ему знать, что я попала к доброму человеку? Ведь меня могли запросто отправить в зоопарк и посадить в клетку. Полицейские могли меня усыпить. Одна мысль об этом разбила бы Старшому сердце.

Все мое самообладание, собранное с таким трудом, рассеялось как облако. И пока уныние снова не завладело мной, я поспешила обратно в квартиру. Нужно чем-то заняться, чтобы отогнать ужасные мысли.

Мой взгляд упал на корзину с носками, которые штопала Ана. В прошлый раз я наблюдала за ней и примерно поняла, как она это делает. Я взяла иглу, пряжу и несколько шерстяных носков с огромными дырами на пятках. Через два часа я овладела техникой штопки. Остаток дня я без остановки чинила носки.

Ана, конечно же, удивилась, когда после ужина в тот вечер села к окну и взялась за работу. Все носки в корзине была уже починены. Она погладила меня по щеке и чуть внимательнее посмотрела на мое рукоделие.

— Штопать можно чуть плотнее. Но кроме этого придраться не к чему — мне и самой лучше не сделать, — сказала она.

Потом открыла шкафчик под раковиной в кухне. Там лежал большой мешок, а в нем — множество мешочков поменьше. На каждом был пришит отрезок ткани с фамилией человека, чьи носки лежали в мешочке.

И я поняла, что сидеть днем без дела мне больше не придется.

~

Каждое утро, когда Ана уезжала на фабрику Сантуша, я спускалась к окну на лестнице со стулом и корзиной для штопки. Там я работала, а почувствовав голод, возвращалась наверх перекусить. Потом снова шла к окну и штопала носки до самого возвращения Аны.

Я смотрела в окно, это не давало мне заскучать и отгоняло ужасные мысли, которые постоянно крутились у меня в голове. На улице всегда было на что посмотреть. Всего через несколько недель я знала в лицо почти всех жителей квартала. Знала, кто из соседских женщин с кем враждует и какие дети таскают яблоки у торговца фруктами. Знала, как часто продавец из рыбной лавки ходит бриться к цирюльнику и по каким дням цирюльник покупает рыбу.

Среди тех людей, которых я видела каждый день, был мужчина в белом костюме — тот самый, что сидел на лавочке в парке, когда я в первый раз выглянула в окно. Я не сразу поняла, что он живет в нашем доме.

Каждый день, стоило часам пробить полдень, он появлялся на улице прямо под моим окном. Он шел по Руа-де-Сан-Томе в северном направлении и вскоре исчезал из виду. Спустя три четверти часа он возвращался обратно той же дорогой. Ненадолго останавливался в парке, выкуривал тонкую сигару и шел к нашему дому. Затем я слышала, как где-то внизу очень тихо закрывается дверь.

Я долго ломала голову, кто же этот человек. Выглядел он аристократично в своем отутюженном костюме и с изящной резной тростью. Его волосы и аккуратная бородка были такого же белого цвета, как костюм. Лицо суровое и высокомерное.

Но похоже, кроме Аны и этого господина, в доме никто не жил. В квартире под нами всегда было тихо, никто никогда не входил и не выходил из нее. Иногда мне казалось, что я слышу звуки ручной гармоники, но разобрать, где именно играют — на первом этаже нашего дома или же где-то в соседних домах, не могла.

~

Однажды вечером, когда Ана вернулась с обувной фабрики, она принесла домой свежую газету. Найдя нужную страницу, она протянула газету мне.

— Плохие новости, — серьезно сказала она.

Я села на диван и стала читать.

ДИАРИУ ДЕ НОТИСИАШ, 5 НОЯБРЯ

ПОЛИТИЧЕСКОЕ УБИЙСТВО?

Последние дни ходят упорные слухи, будто бы убийство писаря Альфонса Морру произошло по политическим мотивам. Наши источники сообщают, что Альфонс Морру придерживался монархических взглядов. Несколько раз он в открытую призывал к свержению республики и выступал за то, чтобы король Мануэл был снова признан главой государства. Если эти пока еще не подтвержденные сведения окажутся верными, то придется допустить версию, что моряк Коскела совершил убийство по заданию некоей революционной леворадикальной группировки. Анархисты уже доказали, что готовы пойти на убийство своих политических оппонентов.

Комиссар уголовной полиции Раул Гарретта, который расследует дело Альфонса Морру, опроверг слухи о политической подоплеке этого преступления.

«Ничто не указывает на то, что это убийство хоть как-то связано с политикой. Скорее всего, имела место случайная встреча, а потом между мужчинами завязался спор, переросший в драку со смертельным исходом. Подобные происшествия, к сожалению, нередки в Алфаме и вокруг нее. При этом я не исключаю, что Коскела все же окажется анархистом! Это бы нисколько меня не удивило. Анархические взгляды всегда были особенно притягательны для таких морально недоразвитых индивидов, как Коскела».

Суд пока не назначил дату заседания по делу Коскелы, но предположительно оно состоится не позже чем через два месяца.

Несколько дней подряд я перечитывала эту статью. Но так ничего и не поняла. Я плохо разбираюсь в политике. Старшой тоже мало интересовался такими вопросами. Ну какой из него анархист? Глупость все это. Я даже сомневаюсь, что Старшой знает, что означает это слово — «анархист».

Хотя какая-то связь тут все же есть. Сеньор Баптишта тоже сразу подумал об анархистах, когда Старшой рассказал ему про груз. Что это значит?

Больше ничего мне в голову не приходило. Я решила, что самое важное в статье говорится в конце. Не позже чем через два месяца состоится суд над Старшим. Тогда-то прояснится вся правда и Старшого отпустят из тюрьмы!

Чем больше я об этом думала, тем сильнее крепла во мне надежда. С каждым днем, проведенным в заключении, полицейские будут все лучше узнавать Старшого. Ни один человек, хорошо знакомый со Старшим, не может всерьез считать его убийцей!

Глава 11

Смотритель трамвайного депо

Ана делала все возможное, чтобы у нее дома я чувствовала себя в безопасности. Однако я каждую минуту была настороже, готовая бежать, если кто-то придет за мной. Я чутко спала ночью и часто просыпалась от звуков, доносившихся с улицы. А проснувшись, уже с трудом могла снова уснуть.

Однажды ночью, спустя всего какую-нибудь неделю после того, как Ана приютила меня, во сне я услышала где-то в отдалении тяжелые шаги. Я села на край дивана и прислушалась. Это был не сон. Кто-то действительно поднимался по лестнице. Я быстро шмыгнула в альков и осторожно потрясла Ану.

Первые секунды спросонья Ана не могла понять, в чем дело. Потом она тоже услышала приближающиеся шаги.

— О Господи, мой создатель, — сказала она. — Это Жорже.

Ана свесила ноги с кровати, схватила халат, а потом взяла меня за руку.

— Не волнуйся, — поспешно прошептала она. — Жорже — мой жених. Он хороший, ты не думай, но мне бы не хотелось, чтобы он узнал, что ты здесь живешь. Я это потом ему объясню. Вылезай через окно и жди на крыше, пока я не подам тебе знак. Обычно он уходит затемно. Поторопись…

Только я выбралась на крышу, на прохладный ночной воздух, как в дверь Аны громко постучали. Она быстро закрыла окно, а я бесшумно пробралась дальше — в укромное место за дымоходом. Я не хотела подслушивать.

Жорже пробыл до рассвета, точь-в-точь как сказала Ана. Когда первые лучи солнца блеснули на кресте церкви Санта-Круш-ду-Каштелу, Ана открыла окно.

Я влезла в полутемную комнату. Ана стояла у раковины и споласкивала пепельницу. На ней была только ночная рубашка, волосы растрепались. В комнате стоял затхлый запах вина и табака. На столе остались пустая бутылка и опрокинутый бокал.

Ана обернулась и потянулась за шалью на спинке стула.

— Мне надо привести себя в порядок перед работой, — сказала она и быстро накинула шаль на плечи.

Я успела заметить, что она пытается скрыть. На правом плече ее темнел большой синяк.

~

Полное имя Жорже было Жорже Амадеу Томаш да Кошта. Я прочла это на фотографии, которая висела в алькове у Анны. На снимке Жорже был одет в какую-то форменную одежду и самоуверенно улыбался.

— Мой Жорже — смотритель в трамвайном депо, — с гордостью сказала Ана, когда показывала мне эту фотографию через несколько дней после его визита.

Мне было не очень понятно, чем занимается смотритель. Честно говоря, я этого до сих пор так и не поняла.

Синяк на руке Аны стал бледнеть. Она с большой нежностью рассказывала о том, какой молодец ее Жорже и какая важная у него работа. Ана и Жорже были помолвлены уже пять лет и собирались пожениться, как только Жорже съедет от своей старой матери.

— Он так добр к своей матушке, — говорила Ана. — Сейчас она нуждается в нем больше, чем я. А я могу и подождать.

Я сразу поняла, что за тип этот Жорже. Настоящий мерзавец. И я не изменила своего мнения о нем. Пока я жила у Аны, он приходил к ней примерно раз в неделю. Чаще всего — среди ночи, и по его шагам на лестнице было ясно, что он пьян. И всегда, заслышав его шаги, я была вынуждена сломя голову прыгать в окно.

— Я не хочу, чтобы Жорже тебя видел. Так будет лучше и для тебя, и для него, — однажды объяснила мне Ана. — Понимаешь, Жорже не любит животных. Животных любят не все. И все-таки, несмотря на это, у него доброе сердце.

Но у Жорже было не доброе сердце. Иногда по субботам он приходил к Ане ужинать. Ана заранее покупала вино из Алентежу, доставала фарфоровые тарелки и готовила лейтан-а-байррада, жаркое из молочного поросенка. Это любимое блюдо Жорже, говорила она. Я же перед его приходом вылезала на крышу и ждала, пока он не уйдет. Только теперь я всегда держалась поблизости, на случай, если Ана меня позовет.

Мне было больно слышать, как он орет на нее. Он считал, что вино, которым она его угощает, слишком дешевое. Корочка на жарком — недостаточно хрустящая. А ее новое платье похоже на халат для уборки. Смотритель трамвайного депо Жорже всегда находил повод для недовольства.

Иногда, когда Жорже оставался ночевать, у Аны появлялись синяки на одной или даже на обеих руках. Но я никогда не слышала, чтобы она кричала или звала на помощь. Бывало, она плакала после его ухода. Однажды она сказала:

— Мне так жаль моего Жорже. В нем столько злобы.

Глава 12

Синьор Фидардо

По воскресеньям Ана не работала. Она наводила порядок дома, ходила в церковь и писала письма своей сестре, служившей миссионером в Африке. Вечером она часто готовила на ужин что-нибудь особенное.

В мое второе воскресенье у нее дома она рассказала, что к ужину мы ждем гостя. К счастью, не Жорже.

— Вечером к нам придет синьор Фидардо, — сказала Ана. — Он мой сосед. И добрый друг.

Ана сходила в гавань за покупками — она решила сварить рыбный суп. Пока мы вместе резали овощи, она немного рассказала мне про синьора Фидардо. Он был хозяином этого дома и сдавал чердачную комнату Ане. Сам он проживал на втором этаже, а на первом держал мастерскую. Синьор Фидардо делал музыкальные инструменты, в основном ручные гармоники. Он выучился этому делу еще мальчишкой в Италии. В юности он хотел эмигрировать в Америку, но дальше Лиссабона не добрался. Именно из Лиссабона уходили корабли в Америку. Ана точно не знала, но думала, что пока синьор Фидардо ждал в Лиссабоне отплытия, он встретил кого-то и влюбился. Как бы то ни было, он остался. Синьор Фидардо прожил в этом доме возле парка без названия почти сорок лет.

Я нервничала перед его приходом. Ана это заметила.

— Я уже говорила синьору Фидардо о тебе, — сказала она, чтобы меня успокоить. — Он никому ничего не расскажет. Даю тебе слово.

Ровно в семь вечера в дверь легонько постучали. Ана отворила, и в комнату вошел пожилой человек в ослепительно белом льняном костюме. То, что синьор Фидардо и есть человек в белом костюме, которого я видела из окна, я уже и так догадалась. В одной руке он держал бутылку вина и большой букет роз. В другой была гитара и кулек со сладостями из кондитерской «Граса».

Маленькая комната сразу наполнилась мускусным запахом его одеколона. Я чихнула. Я очень чувствительна к сильным ароматам.

Синьор Фидардо недовольно взглянул на меня. Потом повернулся к Ане:

— Обезьяна простужена? — спросил он. — В таком случае не лучше ли нам поужинать у меня? Я бы не хотел заболеть обезьяньим гриппом.

— Не говори глупостей, Луиджи, — сказала Ана. — Это Салли Джонс. И она будет ужинать с нами.

Перед тем как сесть за стол, синьор Фидардо протер сиденье стула носовым платком. Полагаю, он боялся, что к его белоснежным брюкам прилипнет обезьянья шерсть.

Как только на столе появились еда и вино, синьор Фидардо, казалось, забыл о моем присутствии. Они с Аной болтали о разных вещах — в основном о музыке и об общих знакомых. После кофе синьор Фидардо взял гитару и стал наигрывать печальную мелодию. Ана откинулась на стуле и запела.

Они музицировали до тех пор, пока в окне не показалась луна. Я сидела, поджав ноги, на диванчике и мечтала, чтобы песня никогда не кончалась. Синьор Фидардо играл с закрытыми глазами, и все недовольные морщины на его мрачном лице разгладились.

~

Синьор Фидардо ужинал с нами почти каждое воскресенье. Чаще всего угощение готовила Ана, а синьор Фидардо приносил вино и пирожные на десерт. Иногда он вызывался принести главное блюдо и покупал омара на рынке Рибейры в порту.

После ужина Ана пела, а синьор Фидардо аккомпанировал ей на гитаре или на ручной гармонике. Он замечательно владел обоими инструментами. Чаще всего Ана пела грустные фаду. Я слышала, как Роза в «Пеликану» поет те же самые песни, но у нее получалось совсем не так выразительно и проникновенно, как у Аны. Когда Ана пела, можно было забыть о своих печалях и обо всем вокруг.

Синьор Фидардо хотел, чтобы Ана выступала на сцене.

— Ты самая одаренная фадистка во всей Алфаме. Нет, во всем Лиссабоне! Да что там, во всей Португалии! Нельзя скрывать от мира такой талант!

Судя по Аниным щекам, ей было очень приятно это слышать, но она всегда отвечала одно и то же:

— Мне нравится петь дома. Сцена не для меня.

Кьакьере! Ерунда! — восклицал синьор Фидардо. — Это все Жорже! Это он тебе запрещает! Думаешь, я не понимаю?

Но Ана не желала говорить на эту тему.

Со временем я поняла, что синьор Фидардо — лучший друг Аны. Поэтому я решила, что постараюсь его полюбить. Но только совсем немного. Потому что сам он меня не любил.

— Бог знает, сколько всякой дряни копошится в шкуре этого чудовища, — как-то раз пробормотал он, окинув меня недовольным взглядом.

— Думай, что говоришь, — сказала Ана. — Салли Джонс понимает больше, чем тебе кажется.

Тогда синьор Фидардо впервые посмотрел мне в глаза. А потом сказал:

— Сомневаюсь.

Глава 13

Дурные предчувствия

Шли недели. Близился день судебного заседания. Я ждала его с надеждой, но в то же время мне было очень страшно и я не могла думать ни о чем другом.

Бывало, за ночь мне не удавалось и глаз сомкнуть. Тогда я открывала окно и вылезала на крышу. Если ветер дул с запада, он приносил запах соли и водорослей с Атлантики. Это меня успокаивало. Я думала, что мне все-таки повезло. Я сыта, здорова и иногда даже могу наслаждаться запахом моря. Мне бы очень хотелось, чтобы Старшой об этом знал.

Так мне в голову пришла мысль написать ему письмо.

Однажды, когда Ана ушла на работу, я достала красную жестяную коробку из нижнего ящика ее секретера. Обычно Ана брала эту коробку, когда садилась писать письмо своей сестре в Африку. В коробке лежали карандаш, бумага, конверты и марки.

Я столько всего хотела рассказать Старшому. И о стольком хотела расспросить. Мысленно я исписала не один лист, но когда попыталась переложить слова на бумагу, все оказалось не так просто, как я думала. В конце концов я решила, что просто сообщу ему самое главное.

У меня все хорошо. Надеюсь, тебя скоро освободят.

На конверте я написала:

Моряку Генри Коскеле

Тюрьма в Камполиде, Лиссабон

От Аны Молины, Руа-де-Сан-Томе, 28, Алфама, Лиссабон

Следующей ночью, когда Ана уснула, я сбегала на улицу и опустила письмо в почтовый ящик в нескольких кварталах от ее дома. А через четыре дня почтальон принес Ане маленький коричневый конверт. Ана редко получала письма и, конечно, немного удивилась. Но когда она открыла и прочитала письмо, она удивилась еще больше.

Дорогая госпожа Ана Молина,

Меня зовут Коскела, и я сижу в тюрьме. Меня обвиняют в том, что я убил человека, но это неправда.

Я получил от Вас письмо. Хотя думаю, что написала его Салли Джонс, мой механик. Вы и представить себе не можете, как я обрадовался. Салли Джонс — замечательное и доброе существо, и случись с ней несчастье только из-за того, что я оказался за решеткой, это было бы величайшее горе в моей жизни.

Дорогая госпожа, прошу Вас, позаботьтесь о ней, если я не выйду на свободу. И найдите ей работу. Она очень способная.

Ради Господа Бога и Его ангелов на небесах — не дайте им засадить ее в клетку.

С величайшим почтением, Г. Коскела,

попавший в беду моряк

Ана прочла письмо вслух. Она дошла до конца, и внутри у меня разлился холод. Это было совсем не похоже на Старшого. В его словах не слышалось ни радости, ни надежды. Казалось, он не верит, что суд освободит его.

Я почти пожалела, что написала ему. Больше я не могла убеждать себя, что он не сдался, не унывает и ждет своего освобождения. Мной овладели дурные предчувствия.

~

Всего через девять дней, в четверг 3 февраля, Старшой предстал перед судом. В тот вечер Ана принесла домой газету. Она с беспокойством поглядела на меня.

— Плохие новости, — колеблясь, вымолвила она. — Вчера суд признал твоего друга Коскелу виновным в убийстве. Его приговорили к долгому тюремному заключению. Двадцать пять лет…

Я обхватила руками голову и заползла на диван.

Глава 14

Дни и ночи

Не знаю, сколько я так пролежала.

Дни и ночи сменяли друг друга.

Длинные, беспросветные.

Я не находила ни сил, ни желания встать. Все, чего я хотела, это чтобы Старшой вернулся. Только этому не бывать. Он просидит в тюрьме долгих двадцать пять лет.

А когда освободится, меня, возможно, уже не будет в живых.

~

Иногда к нам заглядывал синьор Фидардо. Он смотрел на меня, но ничего не говорил. Потом я слышала, как они с Аной шепчутся в прихожей.

— Она ничего не ест, — как-то вечером сказала Ана со слезами в голосе. — И почти не встает. Я боюсь, что она умрет. Думаю, мне придется позвать ветеринара.

— Позови, — сказал синьор Фидардо. — Тогда ее отвезут в зоосад и посадят в клетку. Или усыпят. Это давно уже надо было сделать.

Ана рассердилась. Она попросила синьора Фидардо уйти и захлопнула за ним дверь.

~

Ана все больше тревожилась за меня. Теперь она уже боялась оставлять меня одну и перестала ходить на работу.

Однажды вечером синьор Фидардо принес Ане конверт. Рассыльный оставил его внизу. Я слышала, как Ана вскрыла его.

— Ну что там? — спросил синьор Фидардо.

— Это от Сантуша. Если я на этой неделе не выйду на работу, меня уволят.

— Ну вот все и решилось само собой, — сказал синьор Фидардо, и в его голосе как будто послышалось облегчение. — Я прямо сейчас могу позвонить в зоосад. Возможно, тебе повезет и они сегодня же заберут твою обезьяну.

— Нет, Луиджи. Салли Джонс останется у меня. И я не выйду на работу, пока не буду уверена, что с ней все в порядке.

Синьор Фидардо нетерпеливо хмыкнул.

— Не говори глупостей, Ана. Что важнее — твоя работа или какая-то обезьяна? Позволь мне помочь! Обезьяну надо сдать в зоосад.

Какое-то время было тихо. Потом Ана спросила:

— Ты правда хочешь мне помочь?

— Дорогая Ана, конечно же хочу.

— Тогда можно Салли Джонс побудет у тебя в мастерской? Только днем, пока я на работе. Она очень непритязательна…

— В моей мастерской? — резко оборвал ее синьор Фидардо. — Это совершенно, абсолютно, полностью исключено! Я не могу позволить обезьяне шастать по моей мастерской! Как ты себе это представляешь?

— Я все понимаю. Можешь не объяснять, — сказала Ана.

Звук закрывшейся двери пробудил меня из забытья.

Я задумалась о том, что натворила. Синьор Фидардо прав. Ана не должна из-за меня лишиться работы.

Надо взять себя в руки.

~

Я собрала всю свою волю, чтобы подняться с дивана. Но на большее меня не хватило. Я так и осталась сидеть за столом. Сперва Ана обрадовалась. Она, конечно, решила, что я пошла на поправку. Но время шло, и она засомневалась. Я просто сидела, глядя перед собой таким же стеклянным взглядом, как и раньше. К фруктам и молоку, которые она поставила на стол, я так и не притронулась.

Синьор Фидардо снова зашел к нам вечером. Вид у него был усталый и встревоженный.

— Прошу тебя, скажи, что завтра выйдешь на работу, — взмолился он.

Ана покачала головой.

— Но это безумие, Ана! На что ты будешь жить, если потеряешь это место?

— Что-нибудь да придумаю, — ответила Ана.

Синьор Фидардо тяжело вздохнул. Плечи его опустились.

Ва бене, пусть будет по-твоему, — сдался он. — Пусть обезьяна остается у меня, пока ты на работе. Но только две недели. Ни днем больше! Потом ты сдашь ее в зоосад. Раз сама не можешь о ней позаботиться.

Ана просияла и обняла синьора Фидардо.

— Спасибо, Луиджи. Надеюсь, ты будешь к ней добр?

— Не знаю, — мрачно буркнул синьор Фидардо.

Ана еле заметно улыбнулась. Потом посмотрела на меня.

— Ты не против? Побудешь у синьора Фидардо, пока я на работе?

Мне совершенно не хотелось обременять синьора Фидардо. Равно как и ему не хотелось держать меня в своей мастерской. Но мы с ним оба хотели, чтобы Ана вышла на работу. Поэтому я кивнула.

~

Мастерская синьора Фидардо находилась на первом этаже дома. Два окна ее выходили на улицу. На двери висела простая эмалированная табличка:

Синьор Фидардо

Гармонный и скрипичный мастер

Несмотря на небольшие размеры, все в ней было на своем месте. У одной стены стояли рабочий стол и верстак, над ними висели инструменты и длинные ряды жимков и струбцин. Стамески и отвертки были развешаны в соответствии с размером — от маленьких до самых больших. Некоторые инструменты я никогда прежде не видела. Вероятно, их используют только в музыкальных мастерских.

Вторая стена сплошь была увешана полками и шкафчиками с различными стеклянными флакончиками и банками с краской. В одном углу стоял сверлильный станок, с виду совершенно новый. Электрические лампы на потолке создавали хорошее рабочее освещение, и свет отражался на гладких отполированных гитарах и скрипках, которые висели на веревке, натянутой через всю комнату. На полке стояли ручные гармоники разной величины, украшенные яркими орнаментами и изящно вырезанными латунными узорами.

В глубине мастерской была тесная и захламленная каморка. Дверь в каморку закрывалась. Туда синьор Фидардо и собирался меня посадить.

— Чтобы ты мне не мешала, — объяснил он. — И не испугала моих заказчиков.

Я освободила немного места в углу и просидела там целый день, пока за мной не пришла Ана.

На следующее утро синьор Фидардо принес в каморку большой деревянный ящик с кнопками. Кнопки были самые разные — из перламутра, слоновой кости и черного дерева.

— Это кнопки для гармоник, — объяснил он. — Я купил этот ящик в Милане на распродаже имущества разорившегося мастера. Их надо рассортировать по размеру, материалу и цвету. Можешь начинать. Ана сказала, ты умеешь штопать носки. Значит, и с кнопками справишься. Нечего сидеть тут без дела. Иначе я снова отправлю тебя наверх к Ане. И тогда она останется без работы.

Мне не хотелось начинать. Я долго сидела неподвижно, глядя на ящик, и слушала звуки, доносившиеся из мастерской синьора Фидардо. Я чувствовала запах стружки, лака и хорошо смазанных стальных инструментов. Эти запахи напоминали мне о нашей со Старшим мастерской на «Хадсон Квин».

Я вдруг задумалась: а есть ли в тюрьме какая-то мастерская? Ведь узники должны чем-то заниматься днем. Если у Старшого будет хорошая работа, то, возможно, заключение покажется ему не таким мучительным. По крайней мере на какое-то время.

За этими размышлениями я и сама не заметила, как высыпала на пол горсть кнопок и начала их сортировать.

~

В ящике было не меньше тысячи кнопок, и сортировка продвигалась медленно. Я все время думала о Старшом. Мне было больно. Я часто погружалась в тягостные раздумья и могла часами сидеть, словно парализованная.

Но работа все равно пошла мне на пользу. Через несколько дней ко мне начал возвращаться аппетит. Ана чуть не расплакалась от счастья, когда я в первый раз за много дней прикоснулась к ужину.

Через неделю все кнопки были разобраны.

— Не быстро, — заметил синьор Фидардо.

В его голосе звучало напускное недовольство, однако от меня не укрылось, что он удивлен моими способностями. Из кармана фартука он достал тряпку, протянул ее мне и сказал:

— Теперь кнопки надо отполировать. Каждую отдельно. Так, чтобы сверкали!

Глава 15

Маленькая красная гармоника

Синьор Фидардо держал свою мастерскую в чистоте и порядке. Однако в каморке творилось черт-те что. Пол и шкафчики были завалены сломанными музыкальными и столярными инструментами, запасными деталями, пустыми банками из-под краски и обрезками разных сортов дерева.

Еще в первый день я обратила внимание на маленькую красную гармонику, которая лежала на одной из верхних полок. Поломанная и некрасивая — казалось, кто-то с высоты уронил ее на землю. Из отверстия с одного боку торчали загнутые металлические пружинки.

Почему-то эта сломанная гармоника все чаще и чаще притягивала мой взгляд. У меня было странное чувство, что она хочет мне что-то сказать.

По вечерам мы с Аной ужинали, а потом она садилась штопать чулки и пела мне. Я заметила, что она выбирает песни повеселее, видимо для того, чтобы я не впадала в уныние. Это было очень заботливо с ее стороны, но от веселых песен мне становилось только еще грустнее. Уж не знаю почему.

Пока Ана пела, я старалась не думать о Старшом и о том, как ему живется в тюрьме. Вместо этого я думала о красной гармонике. Сломанный механизм так и стоял у меня перед глазами, и я размышляла, как же устроена гармоника.

Проходили дни. Полировать кнопки — монотонное занятие. Иногда я засыпала с тряпкой в руке и горстью кнопок на коленях. Однажды ближе к вечеру я задремала под звуки гармоники, которую настраивал синьор Фидардо. Во сне я слышала музыку и вообразила, что это играет Старшой. Я даже видела его перед собой. Он был весел и собран. Он часто бывает таким, когда пытается разобраться с какой-то хитрой неполадкой в моторе.

Я вздрогнула и проснулась. Сон улетучился.

Но теперь я знала, что́ мне все это время хотела сказать маленькая красная гармоника.

~

В углу я нашла стремянку, забралась наверх и сняла гармонику с полки. Синьор Фидардо застал меня ровно в ту минуту, когда я осматривала инструмент.

— Это старье никуда не годится, — сказал он. — Разве что на запчасти. Хотя в свое время хороший был инструмент. Можешь взять себе, если хочешь. Развлекайся на здоровье. Но сперва отполируй кнопки!

В тот вечер я забрала мешочки с кнопками наверх, к Ане. При свете луны у окна я всю ночь полировала их. Когда встало солнце, в руках у меня сверкала последняя начищенная кнопка.

Красная гармоника была моя.

На следующий день синьор Фидардо уехал. Он собирался на пароме перебраться в Баррейру, чтобы купить там пчелиный воск и канифоль. Оставшись одна, я сразу освободила место под окошком и устроила себе стол из пустых ящиков и широких досок.

Потом откопала все отслужившие свое инструменты, которыми были завалены полки в каморке. Тут были гнутые отвертки и тупая пила, разболтанные пассатижи, молотки, напильники без ручек, кривые скребки и ножи с жуткими зазубринами на лезвиях. И старые кривые тиски.

Первым делом я взяла рукоятку от старой отвертки и прикрепила ее к напильнику. Напильником заточила пилу и один из ножей. С помощью пилы, ножа, напильника и обрезка дубовой доски я смастерила новую рукоятку для молотка. Молотком выправила тиски. В тисках распрямила отвертки, а отверткой затянула пассатижи. Потом разложила все инструменты на краю стола.

Теперь у меня снова была собственная мастерская.

Когда синьор Фидардо вернулся из Баррейру, я уже начала раскручивать красную гармонику. Синьор Фидардо замер на пороге. Я продолжала разбирать меховую камеру. Вскоре синьор Фидардо подошел к столу.

— Это ты починила инструменты?

Я обернулась и кивнула. Синьор Фидардо был совершенно сбит с толку. Потом он спросил:

— А теперь ты хочешь починить гармонику?

Я снова кивнула. Синьор Фидардо рассеянно погладил свои усы. Потом вернулся к себе в мастерскую. Я слышала, как он бормочет что-то по-итальянски.

Остаток дня синьор Фидардо меня не тревожил. Когда мне пора было возвращаться к Ане, он даже со мной не попрощался. Перед тем как уснуть в тот вечер, я подумала, что провела у синьора Фидардо уже две недели. Дольше он мне остаться не разрешит. Придется продолжать работу у Аны на кухне.

Когда на следующее утро Ана ушла на фабрику, я спустилась к синьору Фидардо за гармоникой. В глубине души я надеялась, что он позволит мне забрать и инструменты тоже.

Но к моему удивлению, синьор Фидардо, казалось, совершенно забыл, что собирался со мной расстаться. Над моим рабочим столом он прикрутил электрическую лампу. А на столе лежала толстая книга.

Это было руководство по изготовлению гармоник.

Глава 16

Орга́н для мертвых

Чтобы починить красную гармонику, я сначала должна была понять, как она устроена. Будучи механиком, я знала, что лучший способ узнать, как работает мотор, — это разобрать его, а потом снова собрать. Я решила, что, возможно, то же правило применимо и для гармоник.

На разборку ушло дня два. На сборку — еще четыре. За это время я успела изучить руководство от корки до корки.

Мысленно я составила список всех деталей, которые надо починить или заменить, чтобы вернуть красной гармонике ее звучание и внешний вид. Список получился длинный. И дорогой. Каждый шуруп, каждый латунный уголок стоил денег. Не говоря уже о лаке, новых голосовых язычках и дубленой коже для нового меха. На какие деньги я все это куплю?

Ломая голову, как мне быть, я начала аккуратно снимать голосовые планки с резонаторов. Тщательно очистила все детали от ржавчины и старого воска. Следовало соблюдать большую осторожность, чтобы не повредить тонкие голосовые язычки.

Ножиком я срезала засохшую лайку с проемов на рамках. Попробовав отполировать ажурную сетку из тонкой латуни, я заметила, что она в нескольких местах растрескалась от старости. Поэтому я добавила еще один пункт к списку материалов, которые мне придется каким-то образом раздобыть, — тонкую латунь.

Затем я стала отчищать поблекшую краску и остатки лака с корпуса, изготовленного из ореха. Выходило скверно. Мои скребки и ножи оставляли царапины на красивой гладкой древесине. Набравшись мужества, я взяла свои тупые инструменты и пошла к синьору Фидардо.

— Что тебе надо? — раздраженно спросил он. — Хочешь, чтобы я поточил твои инструменты? Думаешь, у меня есть на это время?

Я покачала головой и посмотрела в дальний угол комнаты. Там синьор Фидардо держал точило и оселок. Он понял, что я хотела сказать.

— Заточка — работа для профессионала, — сказал он. — Но если хочешь, можешь попробовать.

На «Хадсон Квин» именно я отвечала за то, чтобы ножи и скребки были острыми. Точить и править лезвия меня научил Старшой. Главное — уверенная рука и угол заточки.

Синьор Фидардо стоял рядом и изумленно смотрел, как я работаю. Затем я перешла к оселку, а в довершение всего воспользовалась кожаным ремнем для доводки. Потом вырвала у себя из головы длинный белый волос и поднесла к лезвию.

Волос распался надвое.

Синьор Фидардо взглянул на меня поверх очков и сказал:

— Неплохо. Очень неплохо. Во всяком случае, для обезьяны.

Возвращаясь к себе в каморку, я услышала, как синьор Фидардо бормочет:

— И для профессионала тоже, черт подери…

~

На следующее утро, как только я спустилась в мастерскую, синьор Фидардо захотел со мной поговорить.

— Я долго думал, — сказал он. — У меня есть предложение.

Предложение заключалось в том, чтобы я помогала ему в мастерской. Дважды в день мела пол, каждый вечер протирала столы и полки, когда понадобится, выносила во двор мусор. А кроме того, следила, чтобы его ножи, скребки и стамески всегда были острые, как лезвия бритвы. Последнее задание — почетное, добавил он.

— За это, — продолжил синьор Фидардо, — можешь брать из моих запасов все, что тебе понадобится для ремонта твоей гармоники. А понадобится много всего — от гвоздей до древесины грецкого ореха. Думаю, это ты и так уже поняла. Ну как, договорились?

Я хотела протянуть руку, но вовремя вспомнила, как синьор Фидардо боится испачкаться. И поэтому просто кивнула.

~

В своей работе синьор Фидардо следовал четкому распорядку. Это меня устраивало. Ведь на корабле тоже так.

Шесть дней в неделю ровно в семь утра синьор Фидардо выходил на улицу в своем белом костюме и пил кофе в кафе «Нова-Гоа» на Руа-ду-Салвадор за углом. Через полчаса, переодевшись в рабочую одежду, он появлялся в мастерской. К тому времени я уже вовсю трудилась в своей каморке.

В девять синьор Фидардо варил нам кашу в кухне за мастерской. Перерыв на завтрак длился двадцать минут. После этого мы работали до часу. Тогда синьор Фидардо снова надевал костюм и уходил обедать в один из близлежащих ресторанчиков. Я оставалась дома и съедала бутерброды, которые приготовила себе утром у Аны.

По дороге домой синьор Фидардо выкуривал в парке сигару «Партагас аристократ». Затем наступало время сиесты, и он ложился вздремнуть на кушетке в кухне. Спустя некоторое время я даже заметила, что перед тем, как прилечь, он переодевается в пижаму. Пижама была светло-голубая с отутюженными стрелками на брюках.

Пока синьор Фидардо спал, я наводила порядок в мастерской и точила его ножи и стамески. В три он просыпался и снова переодевался в рабочую одежду.

Проработав еще пять часов, синьор Фидардо откладывал инструменты и брал с полки бутылку, на которой было написано «Кампари». Наливал себе рюмочку и медленно потягивал этот напиток в полной тишине, сидя за рабочим столом. Мне синьор Фидардо давал стакан молока.

Потом мы тушили свет и запирали мастерскую на ночь. Было начало девятого. Синьор Фидардо уходил в город ужинать, а я поднималась к Ане и ждала ее возвращения с обувной фабрики. Рабочий день был окончен.

~

Мне нравилось работать у синьора Фидардо. Дни пролетали незаметно.

Ночи же, напротив, никак не хотели кончаться. Я лежала на диване и скучала по Старшому так, что от горя кололо глаза. Темными пасмурными ночами я часто вылезала в окно и, чтобы прогнать бессонницу, до изнеможения лазала по крышам Алфамы. Иногда это помогало, и, вернувшись, я падала на диван и засыпала. Однако когда на рассвете у Аны звонил будильник, я чаще всего лежала без сна, за всю ночь так и не сомкнув глаз.

Думаю, меня спасла красная гармоника — именно работа не дала мне сойти с ума от горя. Хотя вообще-то я надеялась, что с ее помощью спасу Старшого.

~

Воскресенье было единственным свободным днем. Чем в этот день занимался синьор Фидардо, долгое время оставалось для меня загадкой. Об этом я однажды узнала от Аны.

— В воскресенье Луиджи играет на органе для мертвых, — сказала она и пояснила: — Каждое воскресенье в десять утра он надевает черный костюм — да-да, у него есть черный костюм, — садится на трамвай и едет на кладбище в Празереш. Там в часовне стоит фисгармония — синьор Фидардо играет на похоронах. Он занимается этим уже много, много лет. Но больше он нигде не выступает. Синьор Фидардо частенько говорит, что, когда играет по-настоящему хороший музыкант, публика плачет. Его публика плачет всегда.

Воскресными вечерами мы ужинали с синьором Фидардо. Потом он играл, а Ана пела. Это было самым радостным событием недели.

Правда, однажды все закончилось печально. Накануне у Аны ночевал Жорже, и под глазом у нее темнел отвратительный синяк. Обычно ей удавалось скрыть следы его кулаков, но этот синяк был прямо на лице, и скрыть его было невозможно.

Ана нервничала перед приходом синьора Фидардо. Она несколько раз смотрелась в зеркало и пудрила щеки, пока они не стали совсем белые. Только это не помогло. Синьор Фидардо окаменел, когда вошел в комнату и на лицо Аны упал свет лампы. Синьор Фидардо отложил цветы, вино и пирожные. Ана старалась вести себя как ни в чем не бывало и стала искать вазу, нахваливая прекрасный букет.

— Это дело рук Жорже? — спросил синьор Фидардо. Голос его звучал необычно, немного сдавленно.

Ана медленно обернулась.

— Это случайность, — сказала она. — Он не нарочно. Садись. Сегодня у нас на ужин ризотто с колбасками.

Синьор Фидардо сел. Я видела, что его руки слегка дрожат.

— Что за случайность? — спросил он.

— Луиджи, умоляю, тебе не о чем волноваться. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

По ее голосу было слышно, что еще немного, и она расплачется.

— Ты должна с ним расстаться, Ана, — глухо проговорил синьор Фидардо. — Он тебя бьет. Когда любят, не бьют. Жорже э ун майяле. Он — свинья.

И тогда по щекам Аны покатились слезы. Она попросила синьора Фидардо уйти.

Уходя, синьор Фидардо быстро взглянул на меня. Не знаю, может, я все придумала, но мне показалось, что в его глазах мелькнуло разочарование. Возможно, он считал, что я должна защитить Ану от Жорже. Ведь она меня приютила.

Вообще-то я тоже так думала. Иногда я мечтала, как наброшусь на Жорже и раз и навсегда прогоню его. Только я не нападаю на людей. Просто не смею. Я же знаю, какая я сильная.

Глава 17

Оборотень на Руа-де-Сан-Томе

Шли недели. В воздухе пахло весной. Из окна на лестнице я видела, что на каштанах в парке появились маленькие нежные листочки.

Я всерьез занялась починкой красной гармоники. Теперь у меня были и материалы, и инструменты. Времени тоже было навалом, потому что со своими ежедневными обязанностями в мастерской я управлялась быстро.

Спустившись утром в мастерскую, я часто замечала, что вещи у меня на столе лежат не совсем так, как я их оставила. Я догадалась, что синьор Фидардо следит за моей работой. Хотя он мне ничего не говорил. Если только не замечал, что я зашла в тупик или вот-вот допущу какую-то серьезную ошибку.

— Мио дио! — восклицал тогда он. — Костный клей должен сохнуть как минимум три недели, только потом можно наносить на корпус льняное масло. Это даже обезьяна могла бы понять!

Чем больше я узнавала об устройстве музыкальных инструментов, тем больше восхищалась мастерством синьора Фидардо. Он не только был превосходным ремесленником — он еще изобретал и конструировал новые столярные инструменты. В его коллекции были специально изготовленные рубанки и стамески, струбцины для склеивания деталей под каким угодно углом и даже один инструмент, который позволял проделывать отверстие для винта, выемку для шляпки и собственно закручивать винт. Ему нравилось объяснять, как устроены его изобретения, и он разрешал брать их, когда мне нужно. Единственный инструмент, к которому мне прикасаться не позволялось, — это электрический сверлильный станок.

— Я заплатил за него целое состояние, — говорил синьор Фидардо. — Что скажет мой страховщик, если узнает, что я дал его обезьяне?

Однажды утром от замечательного сверлильного станка синьора Фидардо запахло паленым и во все стороны полетели искры. Синьор Фидардо был искуснейшим мастером, но в электрических машинах не разбирался совершенно. Поэтому он позвонил в ближайшую механическую мастерскую. Они обещали прислать своего человека не раньше чем после полудня.

— Не трогай мои вещи, пока меня не будет, — сказал синьор Фидардо и уехал в порт посмотреть партию гондурасской красной древесины, прибывшую из Нового Орлеана.

Как только он вышел за дверь, я занялась сверлильным станком. Я не могла устоять — слишком велико было искушение.

Синьор Фидардо вернулся через два часа. Настроение у него было паршивое. Древесина оказалась дурного качества, к тому же слишком дорогая. А тут еще и мастер не пришел в обещанное время. Сеньор Россу — так его звали — объявился только после пяти. Синьор Фидардо был вынужден обходиться без сверлильного станка весь день и был крайне раздражен.

— Машина, наверное, перегрелась, — сказал мастер, когда синьор Фидардо рассказал о запахе и об искрах. — Либо что-то не так с вентилятором, либо с подшипниками. Давайте посмотрим…

Сеньор Россу осмотрел машину и затем включил ее. Все работало как следует.

— Как странно! — воскликнул синьор Фидардо.

— Вообще-то нет, — возразил сеньор Россу. — Кто-то уже исправил неполадку. Подшипники смазаны, а вентиляционные отверстия прочищены. Вы зря меня вызывали, синьор Фидардо.

Когда мастер ушел, синьор Фидардо все стоял у сверлильного станка и озадаченно смотрел на него. Потом его осенило. Он повернулся, и уши его вдруг заалели, как фонари на правом борту корабля. Он долго отчитывал меня, главным образом за то, что я выставила его дураком перед сеньором Россу. Но потом успокоился.

— В наказание, — сказал он, — ты теперь будешь следить, чтобы сверлильный станок всегда был исправен. И если справишься, то, возможно, я разрешу тебе иногда тоже им пользоваться.

~

Помню, в тот вечер я поднялась к Ане в хорошем настроении. До чего же здорово было возиться со сверлильной машиной! К тому же я только что нанесла на гармонику восьмой и последний слой лака. Теперь она блестела как зеркало. Завтра я примусь за изготовление нового меха. Как же я этого ждала!

Ана еще не вернулась с работы. Я приготовила все к ужину, села на диван, накрылась пледом и стала ее ждать. Должно быть, я очень устала, потому что сразу же уснула.

Когда я открыла глаза, в окно светила полная луна. Часы показывали четверть одиннадцатого. Ана должна была вернуться больше часа назад. Ее опоздание меня не беспокоило. На обувной фабрике Сантуша работали посменно, и женщина, которая сменяла Ану, иногда задерживалась. Ана наверняка будет дома с минуты на минуты.

Я снова задремала и в следующий раз проснулась оттого, что сквозь сон услышала шаги на лестнице.

Я вздрогнула.

Я не сразу поняла, что это не Ана. Шаги были медленные и тяжелые. Как только дверная ручка начала опускаться, я поняла, что забыла запереться. Я приготовилась бежать в окно, но было поздно. Дверь распахнулась. Я сидела на диване, натянув плед до подбородка.

Это был Жорже. Он захлопнул за собой дверь и ввалился в комнату. От него исходил резкий, кислый запах винных паров. Он вперился в темноту.

— Ну, здравствуй, Ана, — сказал он, увидев меня. — Сидишь и ждешь? Я смотрю, ты и стол накрыла. Но где же еда? Где вино?

Лунный свет падал так, что Жорже видел лишь темный силуэт на фоне окна. Я не двигалась. В моей голове тоже все как будто остановилось. Я понятия не имела, что мне делать.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — крикнул Жорже. — Что ты расселась? Зажигай лампу, давай, пошевеливайся!

Не получив ответа, Жорже шагнул вперед. Он угрожающе занес руку. И замер.

— Ана? — неуверенно проговорил он, наклонясь ближе.

Теперь-то он увидел мое лицо. Наши взгляды встретились. Я приподняла губы и оскалилась.

Жорже не закричал. У него перехватило дыхание. Он издал странный скулящий звук и, спотыкаясь, попятился назад, потом развернулся и вылетел из комнаты. В подъезде все гудело, когда он, задевая стены, несся вниз по лестнице.

Я не сразу пришла в себя. Но осознав, что произошло, я быстро встала и открыла окно. Сквозняк от открытой двери выветрил омерзительный запах спиртного.

Когда через полчаса пришла Ана, лампа на столе горела, а на плите закипала вода для риса. Я сидела на диване и раскладывала пасьянс.

— Прости, что я так поздно, — сказала Ана и поставила пакет с продуктами на стол возле раковины. — Ты не волновалась?

Я помотала головой.

~

После той ночи Жорже у Аны больше не показывался. Ана никак не могла понять почему. Она звонила ему с телефонной станции, но он вешал трубку. Ходила к нему домой, чтобы узнать, что случилось, но Жорже не открывал. У него на работе ей сказали, что Жорже заболел. Вероятно, нервное расстройство. Ана послала ему примерно сотню писем, но он не ответил ни на одно. Без всяких объяснений Жорже навсегда и полностью пропал из ее жизни.

От любовной тоски Ана занемогла. Подобно тому, как она ухаживала за мной, когда мне было плохо, теперь я ухаживала за ней. Каждое утро я будила ее и подавала поднос с кофе в постель, чтобы как-то помочь ей подняться и привести себя в порядок перед работой.

Видеть, как она страдает, было выше моих сил. Меня страшно мучила совесть. Не один раз я собиралась сесть и написать ей, что произошло той ночью.

Но так и не смогла.

~

Единственный человек, который узнал, что на самом деле случилось, был синьор Фидардо. Как-то раз он встретил Жорже в трамвае. Жорже был бледен и истощен. Его глаза, раньше суровые и наглые, теперь боязливо бегали туда-сюда.

— Я должен предупредить вас, синьор Фидардо, — прошептал он, — вас подстерегает большая опасность. Ведь вы живете в том же доме, что и Ана Молина. Берегитесь ее! Особенно в полнолуние. Она… оборотень! Я видел это собственными глазами. Это ужасно! Только никому не рассказывайте. Люди решат, что я сошел с ума. Но я не сумасшедший. Я не сумасшедший…

И Жорже сошел с трамвая и исчез в толпе на Праса-Россиу.

Синьор Фидардо улыбался во весь рот, когда рассказывал мне о встрече с Жорже. Да что там, он готов был расхохотаться.

— Я все-таки не дурак — я-то понял, что примерно произошло. Ты молодчина, черт меня подери! Спасибо тебе, Салли Джонс!

Впервые в жизни синьор Фидардо назвал меня по имени.

Глава 18

Подарок

Когда-то я любила орангутанга по имени Баба. Он предал меня. Поэтому я знаю, что значит тосковать по любимому. Знаю, что кажется, будто это горе неизбывно. Но оно проходит. Прошло и у Аны.

Но не сразу, а лишь через несколько месяцев. Днем она работала, а по ночам плакала. И за все это время не спела ни одной ноты.

Синьора Фидардо не слишком беспокоила ее любовная хандра. Зато он всерьез переживал, что она перестала петь.

— Ну конечно, — мрачно заметил он. — Стоило ей избавиться от этого Жорже, который музыку на дух не переносил, как она перестала петь!

Но синьор Фидардо зря беспокоился. Пережив свое горе, Ана снова запела. И теперь как будто даже еще красивее, чем раньше. Ее голос стал увереннее и одновременно легче.

Синьор Фидардо сразу принялся уговаривать ее начать наконец выступать. Ана по-прежнему отказывалась. Но отказ ее звучал уже не так категорично, как раньше.

~

Работа над гармоникой подходила к концу. Я сделала новую меховую камеру из козлиной кожи. Заменила левый полукорпус и почти всю правую и левую механику. Ошкурила, покрасила и покрыла лаком дерево. Когда солнце светило на твердую лаковую поверхность, инструмент сверкал, как красный рубин.

Единственное, что оставалось сделать, это вырезать новую декоративную сетку из тонкой латуни. Синьор Фидардо снял с одной из полок большую тяжелую книгу и положил на мой стол.

— Эта книга досталась мне от дяди. Она лежала в моем чемодане, когда я почти пятьдесят лет назад приехал сюда из Италии. По сей день это лучшая подборка узоров для сетки. Выбери узор, который тебе больше всего нравится, и перенеси его на латунь при помощи копировальной бумаги.

Через три дня я выбрала узор и перенесла его на латунную пластину. Еще через неделю я вырезала рисунок ювелирным лобзиком синьора Фидардо. Поздним вечером я просверлила отверстия и прикрепила «ажурку» к корпусу тончайшими латунными гвоздиками.

Гармоника была готова.

Но не совсем. Кое-чего не хватало, и я знала чего.

В книге синьора Фидардо на нескольких страницах были показаны красивые буквы. Я перерисовала те, которые мне были нужны, выпилила их из остатков латуни, потом зачистила и отшлифовала. Аккуратно острейшей стамеской вырезала на корпусе углубления и вставила в них буквы.

Теперь на гармонике ярко сияло имя «КОСКЕЛА».

~

В тот вечер синьор Фидардо настроил мой инструмент. Он аккуратно шлифовал каждый голосовой язычок, пока не добивался чистоты звука. У гармоники много голосов, так что закончил он только к вечеру, когда Ана вернулась с работы. Он пригласил ее к себе и достал бутылку кампари.

— Это надо отпраздновать, — сказал он. — Таков обычай, когда ученик заканчивает первую самостоятельную работу.

Ана и синьор Фидардо долго любовались моей гармоникой. Я была очень горда собой.

— Я и не догадывалась, что гармоника предназначалась для Коскелы, — сказала Ана и улыбнулась мне.

— Я тоже, — поддакнул синьор Фидардо. — А могли бы догадаться. Разве может быть лучший подарок для человека, который сидит за решеткой?

Потом синьор Фидардо сыграл на моей гармонике, чтобы проверить, как она звучит, а Ана спела фаду. Это были восхитительные звуки.

~

На следующий день синьор Фидардо поднялся со мной в квартиру двумя этажами выше. Там он держал инструменты и разные материалы для своей работы. У стены стояли листы дорогой фанеры, а сверху, на полках хранилась древесина, разложенная по сортам и качеству. Полки на противоположной стене были забиты музыкальными инструментами. Некоторые лежали в футлярах с ручками и железными уголками, некоторые были завернуты в мягкую ткань. В углу стояли две фисгармонии и блестящая туба.

Синьор Фидардо достал один из футляров. Он был пустой и с виду совершенно новый, с хромированной пряжкой и кожаной ручкой. Внутри была мягкая подкладка из голубого бархата, чтобы уберечь инструмент от царапин и пыли.

— Этот футляр идеально подойдет для гармоники Коскелы, — сказал синьор Фидардо. — Такой замечательный инструмент нельзя дарить в обыкновенной картонной коробке!

В тот же вечер Ана написала Старшому длинное письмо. Она объяснила, что гармоника — от меня, и рассказала о моей работе в мастерской синьора Фидардо. Мы положили письмо в футляр вместе с инструментом и на следующее утро отправили посылку в тюрьму в Камполиде. Конечно, я бы предпочла навестить Старшого и вручить ему подарок лично, но это было невозможно. Узники, осужденные за убийство, имели право на свидания только с адвокатом и ближайшими родственниками.

Прошло две недели. Я в беспокойстве гадала, получил ли Старшой мою посылку или ее отобрали тюремщики. Но в один прекрасный день Ане по почте пришел небольшой серый конверт. Мы сразу поняли, кто его послал. Ана открыла письмо и прочла:

Любезнейшая госпожа Ана Молина,

Я получил прекрасную гармонику и Ваше доброе письмо. Я перечитал его много раз. У Вас золотое сердце. Отныне, даже находясь здесь, за решеткой, я могу не волноваться за своего механика Салли Джонс. Хочу, чтобы Вы знали: теперь сносить мои собственные несчастья мне будет намного легче!

Передайте Салли Джонс от меня привет. Это замечательная гармоника. Ничего красивее я в жизни не видел, и уж поверьте, я очень постараюсь научиться на ней играть. Хотя кнопок тут столько, что сам черт ногу сломит! Я буду упражняться каждый день, пока меня не выпустят из этого забытого богом места.

С величайшим почтением, Г. Коскела

Услышав, что пишет Старшой, я обрадовалась так, как не радовалась уже очень давно. Он уже больше походил на себя, чем в прошлом письме. Ана тоже заметила, как изменился его тон.

— Кажется, твой друг не потерял надежды, — сказала она.

~

Теперь, когда гармоника была готова, я чувствовала некоторую растерянность. Внезапно оказалось, что днем мне совершенно нечего делать.

Работа нашлась у синьора Фидардо.

— Мне в починку сдали две гармоники. На одной надо зачинить мех, на другой — поменять ремни. Чем бы ты хотела заняться?

Я выбрала ремни. Мне нравилось работать с кожей.

На следующий день синьор Фидардо заказал мне новый рабочий стол. Он был такой же, как его собственный, с полочками и ящичками, а сбоку крепились тиски и держатели для инструментов. Еще к нему прилагалась мягкая обитая кожей банкетка, которую, если нужно, можно было поднять повыше или опустить. Синьор Фидардо передвинул мебель в мастерской так, что мой стол уместился перед высоким, светлым окном.

— Ну вот, — сказал он, окончив перестановку. — Ученик мастера музыкальных инструментов не должен работать в каморке!

Поначалу я немного колебалась. До сих пор никто, кроме Старшого, не знал, что я здесь живу. Если я оставлю каморку и буду работать в мастерской у окна, тайна раскроется. Что скажут все эти нехорошие люди, которые называют меня «обезьяной убийцы», когда узнают, что я работаю у синьора Фидардо? Вдруг они натравят на меня полицию? Вдруг из-за меня пострадает синьор Фидардо?

Синьор Фидардо понял мое беспокойство.

— В Алфаме по любому поводу рады устроить шумиху — даже если чайка нагадит на голову епископу, — сказал он. — Местные жители любят сенсации. Они будут несколько дней судачить и сплетничать, когда узнают, что ты работаешь у меня. Но потом им надоест, и они начнут сплетничать о чем-нибудь другом. Уж поверь мне.

Я поверила синьору Фидардо. И вышло точно так, как он сказал. Слух о том, что синьор Фидардо нанял в подмастерья гориллу, распространился по Алфаме с бешеной скоростью. Многие нарочно придумывали повод, чтобы зайти в мастерскую и проверить, правда ли все то, что говорят. На улице за моим окном часто толпились зеваки. Но прошла неделя-другая, и никто уже не заглядывал в мое окно посмотреть, как я работаю.

Синьор Фидардо начал посылать меня с мелкими поручениями в соседние кварталы. Я забирала посылки на почте и покупала сигары в табачной лавке вдовы Перейры. Иногда синьор Фидардо брал меня в ресторан обедать. Люди здоровались со мной, как с любым другим встречным. Про «обезьяну убийцы», похоже, все забыли.

Глава 19

Могила Элизы Гомеш

Наступило лето и принесло с собой тяжелый, гнетущий зной. В полдень в Алфаме все замирало. Беловатое солнце палило с ясного синего неба, и люди прятались по домам и закрывали ставни на окнах, чтобы не пускать жару внутрь. Только к вечеру город снова оживал. Открывались магазины, уличные торговцы разворачивали свои лотки. Машины, телеги и трамваи медленно ползли по улицам, кишащим людьми.

Часа за два до полуночи в бары и кабаки начинали стекаться посетители. Через открытые двери на ночные улицы лились звуки фаду. Даже в самых тесных и обшарпанных заведениях звучала гитара и грустные песни о любви, печали и сладостно-горькой тоске. Синьор Фидардо хотел уговорить Ану попробовать петь перед публикой и поэтому часто приглашал ее прогуляться, если знал, что поблизости выступает какой-нибудь талантливый исполнитель. Меня тоже брали с собой. Мы слышали многих прекрасных певиц, но ни одна не пела так живо и так проникновенно, как Ана. Вероятно, синьор Фидардо рассчитывал, что Ана заметит это сама.

И в конце концов Ана сдалась. Она пообещала, что как-нибудь в воскресенье поедет в Празереш и будет петь на похоронах под музыку синьора Фидардо. Несколько дней перед поездкой Ана очень нервничала. Но ей не о чем было волноваться. Все были до глубины души тронуты ее пением. Всплакнули даже могильщики у часовни.

В следующее воскресенье Ана снова поехала с синьором Фидардо и спела еще на одних похоронах.

И в следующее воскресенье тоже.

Слух о ее голосе распространился по всему городу. Лиссабонцы ехали в Празереш, на похороны совершенно незнакомых им людей, только чтобы послушать Ану. А некоторые говорили, что ради такого дела не жалко устроить и собственные похороны — если это единственный способ услышать Ану Молину.

По воскресеньям я обыкновенно сопровождала Ану и синьора Фидардо в Празереш. Правда, держалась я всегда в стороне. Обезьянам в синей рабочей одежде не место на похоронах. Во время церемонии я в одиночестве прогуливалась по кладбищу. Как ни странно, мне тут нравилось, хотя это было странное и жутковатое место. Вдоль разровненных граблями дорожек рядами стояли усыпальницы из белого мрамора. Они напоминали маленькие дворцы или церкви с чугунными резными решетками на дверях и каменными крестами на коньках крыш. Это был целый город, город мертвых, бесчисленные кварталы огромного лабиринта.

Часто, гуляя по кладбищу, я забредала так далеко, что уже не понимала, где нахожусь. Именно так я обнаружила могилу Элизы Гомеш. Я оказалась в дальнем уголке кладбища, где раньше никогда не бывала. Вероятно, здесь хоронили тех, у кого не было средств на большие памятники и мраморные мавзолеи. Могилы были увенчаны железными крестами или простыми гранитными надгробиями. Я остановилась у какой-то могилки, поросшей травой и укрытой опавшими листьями. На замшелом камне виднелась эмалированная табличка. На табличке был нарисован портрет девушки, и мне сразу показалось, что я ее уже где-то видела. Только никак не могла вспомнить где.

Поскольку и я так уже задержалась и знала, что Ана и синьор Фидардо ждут меня у часовни, я не успела всерьез об этом задуматься. Но поздно вечером, перед тем как уснуть, я вдруг вспомнила. Тихонько встав с постели, я проверила карманы комбинезона. Там до сих пор лежал серебряный медальон — тот самый, который Альфонс Морру носил на цепочке на шее и потерял на набережной перед тем, как упасть в воду. Я вынула медальон из кармана, открыла крышку и посмотрела на миниатюрный портрет возлюбленной Альфонса Морру. Он очень походил на портрет девушки на кладбище.

В следующее воскресенье я снова отыскала замшелое надгробие с портретом на эмали. Я вынула из кармана медальон, поднесла его поближе и сравнила портреты.

Сомнений быть не могло. На обоих портретах изображена одна и та же девушка.

Судя по надписи на надгробии, ее звали Элиза Гомеш. Она умерла четыре года назад, будучи всего двадцати трех лет от роду. Почему она умерла такой молодой? Об этом на надгробии не сообщалось. Меня передернуло. Возможно, ее убил Альфонс Морру. Ведь он был негодяем. Мне до сих пор снятся кошмары о том, как он стоял, целясь Старшому в грудь.

Я решила, что сделала важное открытие. Хотя что в нем важного, я и сама не знала. Но такое у меня было ощущение.

Сметя с могилы опавшие листья, я постояла, глядя на портрет покойной девушки, которую, похоже, больше уже никто не оплакивал.

~

Я взяла за привычку навещать могилу Элизы Гомеш каждое воскресенье. Я сметала листья и ветки, счищала мох и лишайники, нараставшие на камне. Со временем я познакомилась с кладбищенским сторожем. Его звали Жуан, и он был большим чудаком. Правда, в хорошем смысле слова.

Почти все, кого я вижу в первый раз, обращаются со мной как с обезьяной. И в этом нет ничего странного. Ведь я и есть обезьяна. Люди, наверное, думают, что кто-то выдрессировал меня и я научилась носить человеческую одежду, точно так же как медведи в цирке учатся ходить на задних лапах, а попугаи — браниться. Мало кто может представить себе, что я способна думать и понимать человеческий язык. До тех пор, пока меня хорошенько не узнает.

С Жуаном все было по-другому. Однажды, когда я выдергивала чертополох с лужайки у могилы Элизы Гомеш, он подошел ко мне. Я обернулась, чтобы он увидел мое лицо, но он даже бровью не повел. Просто любезно спросил, не нужны ли мне совок и тяпка.

Я кивнула, и он сходил за инструментами. Потом продолжил беседовать со мной — так, будто мы с ним давно знакомы. Похоже, его ничуть не удивляло, что горилла ухаживает за могилкой.

— Как хорошо, что кто-то заботится об этой могиле, — сказал он. — Думал даже сам этим заняться. Ради Элизы. Бедная девочка, ведь ее убили. Правда, в некотором смысле это был несчастный случай. Но вы-то, конечно, и так все знаете.

Я помотала головой.

— Вот как, не знаете? — переспросил Жуан. — Тогда я расскажу вам. Видите ли, Элиза Гомеш работала горничной у богатого банкира в Шиаду. Карвалью, вот как его звали… Ну так вот, однажды банкиру по почте пришла посылка. Элиза приняла ее. И когда принесла сверток в кабинет банкира, он взорвался. Это была бомба, которую прислали банкиру анархисты, желавшие ему смерти. Но банкир не пострадал. При взрыве погиб только один человек — Элиза. Совсем еще ребенок…

Жуан был искренне опечален. Тяжело вздохнув, он продолжил:

— У девочки не было семьи. Во всяком случае, сюда к ней никто не приходил. Кроме жениха. Морру его звали. Это он оплатил похороны, хотя был так же молод и беден, как Элиза. Как же он горевал, этот мальчик! Бывало, смотришь на него, и сердце разрывается. Да-да, сердце разрывается…

Жуан хорошенько высморкался и промокнул платком уголок глаза.

— Бедняга Морру, три года он приходил сюда почти каждый день. Не слишком он был разговорчив — я так и не смог узнать его поближе. Но он заботился о могиле Элизы, и это место было самое красивое и ухоженное на всем кладбище. Иногда приносил цветы — желтые гвоздики. Но однажды он пропал. Было это с год тому назад. С тех пор я не видал его. Поговаривали, что он погиб — мол, какой-то пьяный матрос в порту убил его. Вроде как в газете об этом писали. Не знаю, правда это все или нет. Но то, что он умер, это точно, иначе не заросла бы так Элизина могилка…

По щеке Жуана скатилась крупная слеза.

— Извините, — сказал он и снова высморкался. — Все это так печально…

Мы постояли в тишине. Потом, объяснив, где мне оставить совок и тяпку, когда я закончу, Жуан ушел.

Я была подавлена, и еще меня немного мучила совесть. До сих пор я считала Альфонса Морру негодяем. А теперь вдруг вспомнила, какой несчастный у него был взгляд в тот вечер, когда он подошел к нам в «Пеликану». Что я увидела в его глазах — тоску по Элизе?

Дальше я вспомнила, что говорил Жуан про бомбу, которая убила Элизу: за взрывом якобы стояли анархисты. А еще что в газете писали, будто бы по версии комиссара Гарретты Старшой был таким же вот анархистом…

Можно ли считать это простым совпадением?

Или все каким-то образом связано?

В таком случае как?

Глава 20

Вечера в «Тамаринде»

Жара держалась до самой середины октября, и на смену ей пришли первые настоящие дожди, которые смыли с города летнюю пыль. Клоаки переполнились, сточные канавы забились глинистой грязью. Вода в реке стала бурой.

И вот тогда-то я поняла, что ровно год назад затонула «Хадсон Квин» и Старшого схватила полиция. Казалось, это было так давно. Так давно. А выходит, прошел всего год. Сколько же будут тянуться двадцать пять лет?

От этой мысли я так загрустила, что несколько недель совсем не могла работать. Синьор Фидардо это, конечно, заметил. Поэтому он поручил мне отремонтировать аккордеон-мюзет, который сдал ему в починку посол Франции в Лиссабоне. Посол очень дорожил своим инструментом, и синьор Фидардо пообещал, что займется им собственноручно.

— Не подведи меня, Салли Джонс, — сказал синьор Фидардо. — Я жду от тебя первоклассной работы. Иначе мне несдобровать.

Синьор Фидардо знал, что делает. Мне не оставалось ничего другого, кроме как взять себя в руки, и через несколько дней у нас в мастерской все пошло своим чередом. Постепенно тяжелые мысли оставили меня.

~

Примерно в то же время Ана начала раз в неделю выступать в «Тамаринде» — ресторане на Руа-де-Сан-Мигел, где пели фаду. Хозяин ресторана услышал, как Ана пела на похоронах его тетушки на кладбище Празереш, и пригласил ее к себе.

Теперь субботние вечера Ана проводила в «Тамаринде». Мы с синьором Фидардо всегда ходили ее слушать. Таково было ее условие. Иначе Ана выступать не соглашалась, а с нами, говорила она, похоже на обычный воскресный вечер дома, за кухонным столом.

Со временем Ана становилась все более уверенной — и в себе, и в своей публике. Скоро она совсем перестала бояться и могла обходиться без нас. Но мы с синьором Фидардо все равно продолжали ходить в «Тамаринд». Анино пение не может наскучить.

У нас был свой столик в углу рядом со сценой. Это Ана устроила. И очень даже кстати, потому что в те вечера, когда она выступала, маленький ресторанчик был набит до отказа. Столики бронировали за много недель вперед. Хозяин «Тамаринда» даже начал открывать окна нараспашку и выставлять на тротуар стулья, чтобы люди могли слушать и с улицы тоже. Но стульев скоро стало не хватать. Тогда кто-то догадался приносить стулья из дома. Каждую субботу под окнами «Тамаринда» собиралось все больше и больше людей со своими стульями. А те, кто жил поблизости, притаскивали даже диваны и кресла. На Руа-де-Сан-Мигел стало так тесно, что полиция решила вовсе перекрыть автомобильное движение на этой улице субботними вечерами. Таким образом, констебли тоже могли послушать Анино пение.

Директор обувной фабрики Сантуш любил фаду. Однажды он слышал, как Ана поет за работой, и хотел услышать еще. Несколько недель подряд он пытался заказать столик в «Тамаринде», но безуспешно — мест не было. В конце концов директору это надоело, и он вызвал Ану к себе в кабинет:

— Госпожа Молина, — сказал он. — С сегодняшнего дня я предоставляю вам оплачиваемый отгул в субботу, но при условии, что вы будете петь в «Тамаринде» и в пятницу тоже. Тогда, глядишь, и мне повезет и я смогу наконец заказать себе столик!

Анино имя стало известно не только в Алфаме, но и во всем Лиссабоне. В городе, случалось, к ней подходили незнакомые люди — жали руку и говорили комплименты. У нее даже появился тайный поклонник, который писал ей несколько раз в неделю и все повторял, что для него значит ее пение. Ана прозвала тайного почитателя «Кансон» — так называлась бумага, на которой он писал свои письма. Но кто был этот человек, Ана понятия не имела.

Синьор Фидардо был счастлив. Я не раз слышала, как он гордо повторял: «Что я тебе говорил!» Ана же относилась к происходящему спокойно. Она жила своей прежней жизнью: днем ходила на работу, а вечерами штопала носки.

Хотя кое-что все-таки изменилось. Благодаря директору Сантушу по субботам Ана теперь была свободна. Она брала меня на небольшие прогулки по Лиссабону и его окрестностям. Иногда мы ехали на поезде до Кашкайша или Эшторила и там бродили вдоль набережных. А иногда переплывали на пароме в Баррейру. Но чаще всего мы просто садились на трамвай и ехали в Жардин ботанику — Лиссабонский ботанический сад, где гуляли по дорожкам под сенью высоких деревьев.

Во время этих прогулок Ана все больше молчала. Меня это ничуть не смущало, потому что в такой тишине не было ничего печального. Думаю, Ане просто хотелось немного отдохнуть от своего голоса.

Глава 21

Пригорок за тюрьмой

Дни становились короче. В парке перед нашим домом желтели каштаны. Но вот листья облетели и теперь кружились вдоль трамвайных путей, когда редкий ветер проносился по Руа-де-Сан-Томе. С Атлантики один за другим пришли циклоны, а с ними холодный туман и зарядившие на многие недели дожди. Я по нескольку раз на день топила камин у синьора Фидардо, чтобы его склад драгоценной фанеры не испортился от влаги. В Лиссабон снова пришла зима.

Жизнь с Аной и синьором Фидардо стала для меня повседневностью. Приятной повседневностью. Я понемногу привыкла к мысли, что здесь мой дом. Хотя каждый день вспоминала о Старшом и мечтала навестить его в тюрьме.

Иногда я писала ему письма. И Старшой отвечал мне. Это были просто коротенькие сообщения, потому что ни Старшой, ни я не очень-то владеем этим жанром.

Но однажды от Старшого пришло очень необычное письмо:

Дорогая госпожа Ана Молина,

Хочу просить Вас об одолжении, хотя я и так пребываю пред Вами в неоплатном долгу.

Из окна моей камеры виден пустырь, а рядом с ним возвышается пригорок. На пригорке растут два небольших деревца. Если Вы могли бы привести туда Салли Джонс, я бы показал ей кое-что, что ее наверняка обрадует.

Пригорок находится у северо-западной стены. Я буду высматривать вас каждый вечер после семи.

С величайшим почтением,

Г. Коскела

Я перечитала письмо несколько раз. Меня переполняло какое-то странное чувство. Это же счастье, что я смогу снова увидеть Старшого. И я, безусловно, радовалась. Но в то же время нервничала и даже немного побаивалась. Каким он стал — после целого года в тюрьме? Вдруг он болен и истощен? Вдруг я вообще его не узнаю?

Ана заметила мое беспокойство.

— Мы обязательно поедем туда, — сказала она. — В воскресенье вечером. Ведь в другие дни я не могу. Я узнаю расписание поездов.

Она прикрыла мою ладонь своей и добавила:

— Все будет хорошо. Не волнуйся.

Это было в среду. Все следующие дни тянулись очень долго. Не говоря уже о ночах. Я почти не спала. Когда наконец наступило воскресенье, я так разнервничалась, что даже не могла есть.

Утром Ана и синьор Фидардо, как всегда, играли на похоронах на Празерешском кладбище. Тем временем я навестила могилу Элизы Гомеш и помогла Жуану разровнять граблями дорожки и выполоть сорняки. Я всегда старалась хоть чем-то помогать ему. Так время шло быстрее, да и Жуану, кажется, нравилась моя компания. Он любил рассказывать, как умерли люди, похороненные на этом кладбище. Это были истории о жестоких убийствах и кошмарных несчастных случаях. Рассказывая их, Жуан часто сам пугался так, что его голос начинал дрожать. Правда, об Элизе Гомеш я не узнала ничего нового.

Вернувшись домой, мы с Аной засобирались в Камполиде. Ана слегка сердилась на меня за то, что я испачкала комбинезон, пока полола сорняки с Жуаном. Ведь накануне она выстирала и отутюжила его.

— Я хочу, чтобы твой друг Коскела увидел, что я забочусь о тебе, — объяснила она.

Мы доехали на трамвае до вокзала Россиу, а там сели на поезд до Синтры. Я никогда раньше не бывала на вокзале Россиу. Он был огромный — восемь путей, над которыми высился изогнутый купол из стекла и стали. На платформах сновали пассажиры, посыльные, носильщики. Я вдохнула знакомый запах угля и дыма и прислушалась к шипению котлов на больших черных локомотивах. Было в этом что-то родное, и я немного успокоилась.

Мы сели в купе и стали смотреть в окно. Поезд тронулся, оставляя вокзал позади. Потом мы въехали в туннель и минут десять видели в стекле только свои отражения, слабо освещенные дрожащей электрической лампой на потолке.

Когда поезд вынырнул из туннеля, кондуктор объявил, что следующая станция — Камполиде. Мы вышли. Ана спросила у начальника станции, как пройти к тюрьме, и дальше мы пошли пешком.

Это был уже не город, но еще и не деревня. Здесь жили бедные люди в приземистых крошечных лачужках, рассеянных вдоль пыльных грунтовых дорог. Из темных окон смотрели дети с запавшими глазами, тут и там паслись костлявые козы.

Мы не успели далеко уйти, как впереди показалась тюрьма. Я представляла себе, что это будет внушительное, мрачное кирпичное здание, окруженное стеной с колючей проволокой. И не ошиблась.

Пригорок, о котором писал Старшой, мы нашли легко. Но подняться на него оказалось не так-то просто — пришлось обойти тюрьму вокруг. Когда мы наконец добрались до условленного места, было почти семь. Из низких беспокойных туч моросил дождь. Тюрьма казалась почти пустой. Светилось лишь несколько окон на нижнем этаже. Камеры заключенных, похоже, располагались на двух верхних этажах. Собственно окон в камерах не было — только решетки на маленьких черных отверстиях.

Прошло пятнадцать минут. Дождь припустил сильнее. И вдруг за решеткой в одном из отверстий на верхнем этаже я разглядела лицо. Между прутьями высунулась рука и помахала нам. Мое сердце подскочило от радости, я подняла руки и помахала в ответ. Ана помахала тоже.

Потом рука исчезла. Прошло несколько минут. За решеткой что-то двигалось.

Потом до нас донеслись звуки.

Нежные звуки маленькой гармоники.

Это была простенькая мелодия, которую Старшой частенько напевал раньше, — финская песенка, очень грустная. Старшой сыграл несколько куплетов. Поначалу он то и дело сбивался, и мне показалось, что я слышу ругательства. Но потом дело пошло на лад. Последние куплеты он сыграл уверенно, без ошибок и с большим чувством. Звучало очень красиво. Я увидела, как по щеке Аны скользнула слеза.

Когда гармоника замолчала, из соседних камер послышались одобрительные крики. Мы с Аной зааплодировали. Наши хлопки одиноким эхом отлетели от высоких тюремных стен.

А потом Ана запела.

Она пела португальскую песню, очень похожую на песню Старшого. Мелодия тоже была печальная, но исполненная тихой радости. В оконцах камер одно за другим показались бледные лица. Грубые руки обхватили прутья решеток. Окна на первом этаже распахнулись, на улицу выглянули надзиратели. Вся тюрьма слушала Анину песню. Казалось, само здание замерло и удивленно прислушивается.

Когда песня смолкла, несколько мгновений было совершенно тихо. Потом раздались аплодисменты. Люди хлопали и хлопали, без конца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Правда о Салли Джонс предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Перевод Аркадия Гриднева.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я