Это история счастливого брака

Энн Пэтчетт, 2013

В сборнике «Это история счастливого брака», смешивая личные воспоминания с художественным вымыслом, американская писательница Энн Пэтчетт («Прощальный фокус», «Бельканто», «Предчувствие чуда», «Свои-чужие») исследует феномен привязанности на примере собственных отношений с мужем, семьей, друзьями, книгами, писательством. Увлекательные и трогательные истории о бурном детстве, о болезненном раннем разводе, о попытке поступить в Полицейскую академию Лос-Анджелеса, постепенной утрате любимой бабушки, любви к своей ни на кого не похожей собаке, об открытии собственного независимого книжного магазина в Нэшвилле и, конечно же, о своем счастливом браке. Всеобъемлющие, глубоко личные, бесконечно теплые эссе.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Это история счастливого брака предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Ann Patchett

This is the Story of A Happy Marriage

© 2013 by Ann Patchett

© Sindbad Publishers Ltd., 2019

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2019

* * *

Карлу

Нон-фикшн. Предисловие

Хитрость писательства, как, впрочем, и любой другой творческой профессии, состоит в том, что, помимо занятий искусством, вам также нужно зарабатывать на жизнь. Мои рассказы и романы неизменно придавали моей жизни значение, однако по меньшей мере в первые десять лет карьеры они приносили не больше прибыли, чем моя собака. Впрочем, отчасти за это я и люблю романы и собак: они очаровательно безразличны к любым финансовым трудностям. Мы заботимся о них, а они в ответ хорошеют. Откуда берутся деньги на оплату квартиры, не имеет к ним ни малейшего отношения.

Когда я искала работу, мои запросы были очень просты: что-то, что позволило бы мне платить по счетам и при этом оставило время для писательства. Поначалу мне казалось, что главное — переложить ношу с головы на плечи, поэтому я работала поваром, позже — официанткой. И была права: моя голова была свободна для историй, но, поскольку я проваливалась в сон, стоило мне перестать двигаться, большинство из этих историй так и не были записаны. Как только я поняла, что физические нагрузки — не вариант, переключилась на преподавание — универсальную карьеру для любого человека с дипломом писателя. И хотя уставала я меньше, дни, посвященные творчеству других, лишали меня интереса к собственному творчеству. По моему мнению, сфера питания и преподавание были единственными работами, на которые я способна, и как только я обнаружила, что ни то ни другое мне не подходит, растерялась. Могу ли я, следуя примеру Уоллеса Стивенса, всю жизнь продавать страховки? Единственное, в чем я была уверена: мне необходимо выяснить, как писать и при этом не умереть с голоду.

Ответом или, во всяком случае, его первым проблеском стала короткая — 250 слов — рецензия на книгу Эми Тан «Клуб радости и удачи». Несколько моих рассказов вышли в журнале «Севентин[1]», и я спросила моего редактора Эдриан Николь Ле Блан — нам обеим тогда было по двадцать пять, — могу ли я писать и как журналист. Расчеты очень простые: в «Севентин» публиковали по одному рассказу в месяц, то есть двенадцать в год, и при абсолютном везении я не могу рассчитывать больше чем на два из этих номеров. Журналист, в свою очередь, может писать по статье в каждый номер, иногда и по нескольку. Наконец-то я нашла работу, которую более-менее умела делать и при этом не находила ее ни физически, ни эмоционально утомительной.

Что вовсе не означает, будто все шло гладко. Ту рецензию я была вынуждена переписывать раз шесть, и каждый раз меня просили рассмотреть еще какой-нибудь аспект романа. Эти нововведения никак не влияли на количество слов, и, если я что-то добавляла, приходилось что-то и убирать. Поэтому я резала и сплющивала, находила одно слово, передававшее смысл пяти. Умещала рассуждения о взаимоотношениях матерей-дочерей на булавочной головке. Когда мою рецензию приняли, я начала забрасывать Эдриан идеями для статей, лучшие она показывала своей начальнице, Робби Майерс. В отличие от прозы, где я гордилась своим умением сочинять, я обнаружила, что эти статьи нуждаются в личном опыте. Из десяти заявок, которые я приносила, — «Детство среди лошадей», или «Когда твой лучший друг — парень», или «Как украсить школьный шкафчик» — зеленый свет давали одной (без договора или платы за неиспользованный материал), и из десяти, которые одобряли, лишь одна добиралась до журнальной страницы. Ту, что в итоге принимали, я впоследствии переписывала еще с десяток раз, поскольку получала целые стопки замечаний, и не только от Эдриан и Робби, но от редакторов из других отделов и всех их стажеров, оттачивавших свои редакторские навыки. Посыл этих карандашных пометок чаще всего сводился к одной фразе: «Когда мне было пятнадцать, я относился к этому совершенно иначе». И хотя меня так и подмывало ответить: «Ты что, вырос в Теннесси?», «Посещал католическую школу для девочек?», «А ты — проводила каждые выходные с родителями, не имея даже возможности сходить на свидание?», — я молчала. Если они хотели увидеть в моей заметке собственные отражения, я им это устрою. Отыщу способ вклинить каждого из них, оставаясь в пределах отведенного количества слов.

Журнал «Севентин», где у меня не было своего рабочего стола, да и заходила я туда нечасто, стал для меня школой молодого бойца. Я научилась там писать эссе, как научилась писать прозу в колледже Сары Лоуренс и Писательской мастерской при Университете Айовы. И в то время как художественная литература безраздельно принадлежала мне — я бы никогда не изменила рассказ, чтобы отразить опыт редактора, — эссеистика была делом коллективным. Я корректировала принцип повествования, чтобы удовлетворить запросы различных редакторов, и добавляла сюжету остроты, чтобы соответствовать читательским ожиданиям. Я видела, как мои лучшие абзацы вымарываются, потому что дизайнерам нужно больше места для иллюстрации. Я сокращала текст вдвое, потому что внезапно отваливался какой-нибудь рекламодатель, а чем меньше спонсорских долларов, тем меньше страниц. Я училась, как писать для журнала, формируя свое письмо, но также я формировала себя: моей целью было стать гибкой и быстрой, этакой палочкой-выручалочкой.

Много лет спустя мне как-то позвонил редактор одного журнала и сказал, что у них слетела передовица — длинная статья о прокрастинации, — а сдача номера завтра. Не напишу ли я для них что-нибудь — что угодно — к завтрашнему дню? Конечно напишу. Именно это я в себе и воспитывала.

Работа в журнале была занятием нестабильным — задания отменялись по прихоти, гонорары задерживали, кто-нибудь всегда был должен мне за издержки, — но я никогда не забывала о том, насколько это проще, чем обслуживать столики или проверять сочинения. Годы, проведенные в окопах фриланса, в конечном счете окупились; мне стали поручать замечательные редакционные задания. Я объездила все великие оперные театры Италии, отправилась в фиктивный свадебный отпуск на Гавайи, проехала в кемпере по американскому Западу, и все это за чужой счет. Когда меня спрашивают, как получить такие задания, я советую то, что сработало для меня: восемь лет внештатного авторства в «Севентин».

В моем сознании проза и нон-фикшн отстоят так далеко друг от друга, что я бы сказала, за те годы, что они во мне уживались, общего у них было не больше, чем у художественной литературы и работы официанткой. Писать роман, даже когда все идет гладко, мне трудно, а статью, даже, на первый взгляд, требующую немалых усилий, легко. Полагаю, эссеистика дается мне легко именно потому, что с прозой мне непросто; мне гораздо проще сколотить эссе, нежели остаться один на один со следующей главой моего романа. Но я пришла к пониманию, что, хотя годы работы романиста улучшили мои писательские навыки по всем фронтам, годы работы со статьями, и особенно ранние годы в «Севентин», превратили меня в ломовую лошадь, что, в свою очередь, помогает в работе над романами. Также в «Севентин» из меня по капле выдавливали эго. Где-то на том пути я научилась испытывать лишь мельчайшее, еле уловимое покалывание, когда видела, как мои лучшие пассажи вымарываются из статьи, потому что не двигают историю. В итоге и этот навык пригодился мне в работе с прозой. Разговоры, что я так часто вела с редакторами журналов, теперь были частью моего сознания. Теперь я могла читать написанное с двух точек зрения. Нравится ли мне вот это предложение? Да, нравится. Нужно ли оно в этом романе? Не уверена. Могу ли я его удалить? Уже удалила.

Я писала в «Севентин», пока мне не исполнилось тридцать; к тому времени я исчерпала все, что помнила о взрослении. Затем я переключилась на глянец — так читательница, выросшая на «Севентин», со временем переходит на «Харперс Базар». Я получала новые задания, не рассылая вырезки и резюме, а упрямо следуя за редакторами и друзьями, продвигавшимися по карьерной лестнице. Кто-нибудь, с кем мы были знакомы по «Севентин», переходил работать в «Элль», а это значило, что теперь я могу писать для «Элль». Моя подруга Люси написала статью для «Вог», а это значило, что теперь у меня был контакт в «Вог». Когда редактор «Вог» перешел в «ДжиКью», я добавила «ДжиКью» в список моих заказчиков. Таким образом, моя карьера расширялась в геометрической прогрессии. Мой бывший однокурсник пошел работать в «Мерседес-Бенц Мэгэзин[2]» (и такой существует — кто бы мог подумать?), и поэтому я писала статьи, адресованные владельцам роскошных автомобилей. Позже моя подруга Эрика Голдберг Шульц стала редактором «Брайдал Гайд[3]», и сделала меня внештатным автором, так что какое-то время я платила по счетам, рассказывая о том, где найти фигурки жениха и невесты для торта. Какой бы тривиальной ни была эта работа, я не собиралась воротить от нее нос; я хотела закончить статью о бальных танцах или агротуризме и вернуться к моему роману. В конце концов, это была моя основная работа.

По правде сказать, я не особо собиралась расти в этом плане; за меня это решила одна из моих редакторов. Когда Илена Сильверман, моя редактор в «Джи-Кью», перешла работать в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин», то взяла меня с собой, а заодно и еще одного автора, которого любила, мою подругу Эдриан Ле Блан, давно оставившую «Севентин» ради карьеры репортера. Хотя мне было страшно и я не чувствовала себя достаточно квалифицированной, чтобы писать для «Таймс», я поняла, что журналистика дала мне еще один навык (также необходимый и в худлите): умение имитировать осведомленность. Первым моим заданием стала заметка о нутрицевтиках. Знала ли я, что это такое? Нет. Сказала ли я об этом Илене Сильверман? И снова нет. Никогда не забуду свой звонок руководителю компании «Монсанто», чтобы поговорить о высоком содержании бета-каротина в растительном масле, которое они производили. «Это Энн Пэтчетт из «Нью-Йорк Тай-мс», — сказала я секретарше. Еще никогда в жизни меня не соединяли так быстро.

По большей части я любила своих редакторов и те короткие, интенсивные интимные отношения, которые возникали из совместной работы над статьей. Я так любила Илену Сильверман, что написала бы все, о чем она попросила, просто ради возможности часами разговаривать с ней по телефону. Не будь мы друзьями, которым нравится проводить время вместе, уверена, я не смогла бы для нее писать, поскольку ее рабочая манера поведения сводила меня с ума. Казалось, она никогда до конца не понимала, чего хочет от меня, пока не увидит готовый текст. Это означало, что меня просили переписывать статьи под всеми мыслимыми углами лишь для того, чтобы она могла сказать: «Нет, это не то, что я имела в виду». Это как если бы кто-нибудь просил вас снова и снова передвигать мебель в гостиной: «Как будет смотреться этот диван под окном? Нет, нет, совсем не то; а если поближе к двери?» И все же, благодаря ее уму, ее доброй компании, я до сих пор вспоминаю материалы, над которыми мы работали, с большой нежностью. Она пыталась перенести меня в самые сокровенные и глубокие уголки собственного сознания.

Я все еще писала для «Таймс», когда со мной случилась лучшая внештатная работа во всей моей карьере: мне предложили писать для Билла Сертла и Рут Райшл в «Гурме». Если работа в «Нью-Йорк Таймс Мэгэзин» тренировала мой ум, «Гурме» расширил границы моего искусства. Рут и Билл хотели сообщить каждой статье как можно больше тепла и изобилия. Работать с ними было все равно что жить в семье самых заботливых родителей на свете. Они давали мне полную свободу. Когда я писала роман «Бельканто» и хотела узнать больше об опере, они организовали мне поездку по Италии. Когда я писала «Предчувствие чуда» и хотела сплавиться в лодке по Амазонке в Бразилии, Билл нашел мне лодку. «Правда это в Перу, — сказал он. — Но поверь мне: джунгли — везде джунгли». Я дегустировала еду, писала о гостиничных номерах и участвовала во всевозможных туристических мероприятиях, и все это время впитывала атмосферу моего будущего романа. Как-то раз я позвонила Биллу после того, как несколько месяцев постоянно принимала гостей у себя дома, и сказала, что хочу заселиться в какой-нибудь дорогой отель и неделю не покидать территорию. «Отлично, — сказал он. — Давай сделаем!» Так я получила номер в отеле «Бель-Эйр». В результате появилось эссе «Не беспокоить»: ни один другой журнал его бы не взял; возможно, это лучший текст о путешествиях из всех, что я написала. Это были золотые годы моей карьеры фрилансера. Могу лишь надеяться, что «Гурме» получил от меня хотя бы половину того, что дал мне.

Учитывая безграничные возможности прозы (ты выдумываешь людей и все их проблемы; создаешь их дома, окружаешь их реками и деревьями; ты решаешь, когда им родиться и когда умереть; ты сдаешь книгу лишь когда она закончена), моя основная работа тоже доставляла мне немалое удовольствие. Подобно корсету для сопрано, заведомые ограничения создавали как фундамент, так и пространство для прыжка. Я часто приходила к редакторам с идеями, но не реже они сами приходили с идеями ко мне. Временами я обнаруживала, что пишу на тему, в которой ровным счетом ничего не смыслю, и делаю это в манере журнала, а не в моей. С кем мне разговаривать, куда идти, когда сдавать материалы — подобные решения крайне редко приходилось принимать мне самой, это было прекрасно. Единственное, чем я была по-настоящему одержима, — ограничение по количеству слов. Объем эссе представлялся мне чем-то вроде легкоатлетического соревнования: 900 слов на толкание ядра, 1200 на прыжки в высоту, 2000 на прыжки в длину. У каждого из них был свой ритм и объем, которые я ощущала. «Пиши, сколько пишется, — говорили мне некоторые редакторы, — позже сократим». Но эссе на 2000 слов, сокращенное до 800, в конечном счете кажется мне необратимо искалеченным, как будто я вижу швы, проходящие между абзацами.

* * *

Моя проза, которая в течение стольких лет не могла обеспечить мне и прожиточный минимум, внезапно дала мне возможность купить дом, после того как в 2001 году вышел роман «Бельканто» (подобным образом, полагаю, хорошо натренированная собака однажды может выкопать сундучок с золотом на заднем дворе, — но речь, увы, не о моей собаке). Я могла оставить мою основную работу и, естественно, тот час же поняла, как сильно к ней привязана. И все же мне были необходимы определенные перемены. В те годы, когда я зарабатывала на жизнь эссеистикой, мой дом был открыт всем желающим, и, хотя я обнаружила, что это не так-то просто прекратить (разум, привыкший к внештатному авторству, трудно убедить, что назавтра колодец не пересохнет), я старалась стать более разборчивой в тех заданиях, на которые соглашалась. Нет, я не буду писать о суповой вечеринке кантри-звезды в Атланте. Я не поеду на групповую терапию, связанную с путешествиями, в которую входит необходимость купаться голышом в природном горячем источнике. (Вы можете подумать, что я это сочиняю на ходу. Так вот — нет.) Я начала больше думать об историях, которые сама хочу рассказать вне зависимости от того, заинтересован ли в них какой-нибудь журнал. И хотя я все еще была поглощена идеей подсчета слов, некоторым историям я позволила стать длиннее. Когда моей подруге, сестре милосердия Нене, в возрасте семидесяти восьми лет впервые пришлось искать квартиру, чтобы жить одной, я позвонила Патрику Райану в «Гранту» и спросила, сколько полос могу занять, а не сколько мне заплатят. Так я написала «Сестер».

* * *

В годы, когда я зарабатывала на жизнь статьями, я думала об этом как о временной работе, которая в большинстве случаев не вышла бы за рамки потрепанных журналов, лежащих в приемной дантиста, но эссе продолжали всплывать. Люди приносили их на автограф-сессии и показывали мне. «Я прочел это, когда умерла моя бабушка. Кто-то дал мне это, когда я разводилась». Они говорили, что моя история — это и их история. И интересовались, нет ли чего-нибудь еще, чего-то, что они могли пропустить. Я лишь диву давалась, что стародавний номер «Атлантик» вообще у кого-то сохранился или что тематика статей по-прежнему находила в ком-то отклик. Эти эссе должны были стать подпоркой для искусства, а не быть искусством, но, возможно, именно это избавляло их от эгоцентричности.

Много-много лет назад, в попытке расхламления, я начала вырывать из журналов свои статьи, складывать их в большой пластиковый ящик, а остальное выбрасывала. В прошлом я уже думала о том, чтобы собрать свои эссе в книгу, но каждый раз, когда пыталась просеять то, что являло собой невероятный объем работы, застревала: если использование личного опыта в журнальной статье было сродни попытке показать один из элементов хитровыдуманного пазла, то пытаться собрать эссе в книгу было все равно что опубликовать собранную головоломку, очень напоминающую план моего дома. Каждый раз все кончалось тем, что я закрывала крышку.

В конечном счете все изменилось благодаря моей подруге Ники Касл, которая давно проявляла глубокий интерес к моим эссе. Я продолжала отказываться, перечитывать и отбрасывать, а она забрала с собой ящик и через какое-то время вернулась со списком эссе, которые, по ее мнению, могут составить книгу. Хотя она не выбрала ничего из раннего периода «Севентин» и «Брайдал Гайд» (те статьи были адресованы исключительно молодым или недавно помолвленным), она выбрала тексты из всех основных этапов моей карьеры. Она сказала, что они заслуживают шанса быть собранными вместе и таким образом дополнят друг друга. Я отбрыкивалась, однако обнаружила, что пишу новые эссе, чтобы восполнить пробелы. (В конце концов, раз уж намечается книга, там должно быть что-то и о моем книжном магазине.) Я прошерстила подборку, которую собрала Ники, убрала оттуда несколько текстов, ничего не добавив взамен, и снова принялась писать. Тогда же со мной связались платформы «Бай-лайнер» и «Одибл» с просьбой написать эссе предположительно на 15 000 слов, и я тут же согласилась, не имея ни малейшего представления, о чем буду писать. После карьеры, построенной в основном на небольших текстах, предложенные возможности и объемы поражали воображение. Мне пришлось спросить себя, о чем я действительно хочу хорошенько подумать. Ответом стали мемуар о писательстве для «Байлайнера» («Машина за углом») и текст о нас с Карлом для «Одибл» («Это история счастливого брака»). К тому моменту, как оба эссе были закончены, даже мне самой стало очевидно, что я работаю над книгой.

Каким бы эссеистом я в итоге ни оказалась, моя давняя работа для женских журналов не могла не отразиться на этом сборнике: здесь полно жизненных примеров и советов. Я никогда бы не стала военным или криминальным корреспондентом, но традиция, из которой я вышла, стоит того, чтобы ею гордиться, а временами недоумевать. Многие тексты, которыми я сама очень довольна, родились из того, что было под рукой: писательство и любовь, работа и потери. Возможно, в моих романах я забиралась в дебри воображения, а эта книга скорее отражает жизнь, привязанную к дому.

Как бы я ни была хороша в соответствии заданному количеству слов, в некоторых случаях я вернулась к старым текстам и сделала их длиннее. По большей части это относится к «Стене», потому что рассказать стоило о большем, чем могла вместить «Вашингтон пост»; теперь же мне не нужно беспокоиться о том, сколько места собирается реквизировать художественный отдел. Однако большинство эссе я оставила нетронутыми. У меня нет желания переписывать прошлое; для меня красота этой книги в том, что прошлое в ней живо: вот Роуз — снова щенок, а вот моя бабушка. Вот мы с Карлом впервые встречаемся, мы молоды и не знаем, что нас ждет. Если мне повезет, когда-нибудь в будущем я перечту все это и подумаю: как же я была молода и как много еще предстояло пережить. А до тех пор я продолжу записывать все — и то, что придумываю, и то, что произошло. Это мой способ смотреть на собственную жизнь.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Это история счастливого брака предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Семнадцать (англ.).

2

Mercedes-Benz Magazine — название журнала (англ.).

3

«Свадебный гид» (англ.).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я