Цепь грифона
Сергей Максимов, 2013

Сергей Максимов – писатель, поэт, режиссер, преподаватель Томского государственного университета. Член Союза писателей России, многократный лауреат фестивалей авторской песни. История жизни офицера русской императорской армии, одного из генералов нашей Победы, хранителя тайны «золота Колчака». Честь, верность долгу, преданность и любовь вопреки жестоким обстоятельствам и тяжким испытаниям. Смертельное противостояние «красных» и «белых», страшные годы репрессий, операции советской разведки, фронт и тыл. Яркие, живые и запоминающиеся характеры, написанные в лучших традициях отечественной литературы. Судьба страны – в судьбах нескольких героев…

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Грифон

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Цепь грифона предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Глава 1

На чемоданах

1941 год. Сентябрь. Финляндия. Турку

После многодневных дождей по всей Финляндии установилась тёплая и ясная погода. Утро выдалось безветренным. Пронзительные, яркие лучи солнца касались верхушек деревьев. Золотая осень, особенно трогательная на севере, являла себя щедрой и буйной красой в лесах страны. Точно любуясь своим золотым и багряным нарядом, деревья смотрелись в зеркальную гладь озёр.

Хрустальной чистоты реки через перекаты и водопады несли к морю опавшие листья. Подтверждая народную примету о кровопролитной войне, ветви рябин готовы были обломиться под тяжестью красных ягод. Другой приметой увесистые ягодные гроздья предвещали необычайно холодную зиму. Два всадника, облачённые в костюмы для верховой езды, в этот утренний час подъезжали к охотничьему домику недалеко от загородной резиденции верховного главнокомандующего вооружёнными силами Финляндии барона Маннергейма.

— Странное дело, — размышлял вслух пожилой господин, сидящий на спокойном белом жеребце. — В молодости даже не задумываешься, что езда верхом есть некий труд, который требует немалых усилий. Первая своя собственная лошадь появилась у меня в пять лет. Подарил мне её мой крёстный — император Александр Третий. К ужасу моих родителей… Было это, страшно сказать, ещё в девятнадцатом веке. Не помню, рассказывал ли я вам об этом…

«Рассказывал. И рассказывал не один раз», — думая о своём, вспоминал Суровцев. Но ни словом, ни жестом не выдал своей осведомлённости.

— Государь был щедр и великодушен, когда дело касалось людей, которых он любил, — продолжал пожилой генерал. — И вот теперь я сажусь на коня с усилием. И с не меньшим трудом удерживаюсь в седле. С грустью отмечаю, что и барон уже не соответствует званию лучшего наездника империи. На русско-японскую войну, следуя традициям своих предков-рыцарей, он отправился с тремя лошадьми. Скаковой жеребец по кличке Талисман даже спас ему жизнь. Раненный, Талисман вынес барона с поля боя. В том бою погиб ординарец Маннергейма — граф Канкрин. Случилось это, подумать только, в феврале девятьсот четвёртого года.

Бывший генерал свиты его императорского величества Николая II, генерал-лейтенант русского Генерального штаба Александр Николаевич Степанов, нынешний американский подданный Ник Стивенсон, точно подтверждал устоявшееся мнение о том, что пожилые люди очень хорошо помнят прежние времена, тогда как события вчерашнего дня совершенно не фиксируют в своей памяти. Так могло показаться стороннему наблюдателю.

— Завтра будете прогуливаться уже без меня, — слезая с лошади, вдруг объявил Степанов. — Мне пора возвращаться в Соединённые Штаты…

Они привязали коней к коновязи. По крутым, широким, деревянным ступеням поднялись на широкий балкон перед террасой охотничьего домика. Из-под козырьков жокейских шлемов смотрели на яркое солнце, поднимающееся над болотами и небольшими озёрами, простирающимися вдаль до леса почти у самого горизонта.

— Вы, голубчик, и раньше не отличались многословием, а теперь и вовсе превратились в молчуна. Вас что-то гнетёт? — спросил Степанов.

— Не успеваю обдумывать и усваивать информацию, — неопределённо ответил Суровцев. — Её слишком много. А ещё сегодня проснулся и осознал, что мысленно я уже в России. Кажется, что сама душа летает где-то там. Очень легко перемещаюсь в мыслях от блокадного Петербурга-Ленинграда к захваченному немцами Киеву. Там сейчас барахтаются в немецком котле несколько наших армий… Потом вдруг в одно мгновение перелетаю на дальние и ближние подступы к Москве. И, кажется, очень даже хорошо представляю себе, что сейчас творится где-нибудь под Можайском…

— И что же там творится?

— Вероятно, строится оборонительная линия…

— Признаться, все эти дни я ждал от вас этих или подобных слов, — в свой черёд признался Степанов, — и вот дождался. Вы приняли решение…

— Мне казалось в первые минуты нашей встречи, что вы с бароном Маннергеймом за меня всё решили.

— Мы, может быть, и решили, но без вашего намерения вернуться в Россию наши умозрительные заключения ничего не стоили.

— Разве что-то сейчас изменилось?

— Изменилось самым коренным образом. Именно в эти минуты… После вот этих ваших слов…

Русский разведчик с искренним удивлением посмотрел на Степанова.

— Я должен перед вами повиниться, — неожиданно признался пожилой генерал.

— В чём повиниться? — продолжал недоумевать Суровцев.

— Во многом. И прежде всего, говоря словами Маркса и Ленина, в своей классовой ограниченности. Вы помните историю с Распутиным?

— Какую из многочисленных историй вы имеете в виду?

— Я разумею ту, участником которой являлись лично вы… накануне убийства старца, — подсказывал Степанов, — когда вы совместно с полицейскими в одну ночь задержали шесть… Григориев Распутиных, которые на поверку оказались ряжеными…

— Вы мне приказали об этом забыть — я и забыл.

— Зато я забыть не могу. Вам сразу было понятно, что это значит. А мы с генералом Джунковским продолжали хлестать настоящего Григория по лицу при каждом удобном случае.

— Это неправда, — возразил Сергей Георгиевич, — мне совсем ничего не было ясно.

— В то время никому ничего не было ясно. Но вы единственный из всех указали, что деньги на свои представления артисты, исполнявшие роль Гришки, получали от англичан. Кто мне мешал понять, что свою функцию по дискредитации монархии бывший хлыст уже выполнил. Что главным на тот момент было его влияние при дворе, при котором он мог запросто вывести Россию из войны с Германией. Кто нам мешал додуматься, что это не устраивает прежде всего наших тогдашних союзников-англичан? Да Григория нужно было охранять и беречь, а не лупцевать при каждом удобном случае! А потом было то, что было… Русская контрразведка сработала из рук вон плохо. Мы оказались неспособны заглянуть дальше революционных партий, козней еврейских банкиров и масонских игр, которые оказались только ширмой истинных устремлений англосаксонского мира. Кстати, не забудьте, спросите барона об убийце Распутина. Освальд Райнер до недавнего времени представлял в Финляндии «Дейли Телеграф».

— Очень интересно. Обязательно поинтересуюсь. Таким образом, Россия и Германия сейчас повторяют плохо выученный урок?

— Вы на редкость проницательны, молодой человек, — саркастично заметил Степанов, — надеюсь, у вас хватает дальновидности понять, к чему это может привести? Смелее, смелее проводите аналогии с войнами этого столетия. Начинайте с русско-японской войны. Перечислите её результаты. Вспомните результаты войны четырнадцатого-восемнадцатого годов. И смело прогнозируйте результаты войны нынешней. Тоже мировой, но в которой, теперь уже традиционно, по-настоящему, воюют только Германия с Россией. А победителями, тоже традиционно, окажутся англичане. В этот раз в компании с американцами. Вы только представьте себе: когда я в Порт-Артуре, а барон Маннергейм где-то под Мукденом получили по первому ранению, в Соединённых Штатах некий господин по фамилии Троцкий занимался ни много ни мало формированием групп революционных боевиков для отправки в Россию. Разумеется, не один он этим занимался… Компанию ему составляли весьма примечательные личности. Опять же представьте себе, сколько стоили такие, с позволения сказать, мобилизационные мероприятия! Причём переправка через океан нескольких сотен террористов — сущий пустяк… по сравнению с целыми пароходами, груженными оружием… Сколько пароходов было всего, наверное, мы никогда не узнаем. Русской полиции стало известно только лишь о двух, которые сели на мель в наших территориальных водах. Девятьсот пятый год опять же… Это тогда никто не мог понять, почему вдруг Петроградский совет в своих прокламациях призвал граждан обменивать рубли на золото? Сейчас, когда знаешь, что в совете верховодили Парвус и Троцкий, понимаешь, кто валил русский рубль… Я привёз с собой документы. Вам нужно будет передать их по назначению. Часть из них относится к роковому семнадцатому году. Банковские счета, расписки, доклады и отчёты этого периода — сущий Клондайк для будущих историков. А имена… Имена каковы! Там и Керенский, там и знакомые вам генералы. А Троцкий, так тот на каждой странице, через каждую вторую строку.

— Ваше превосходительство, я не думаю, что перечисленные факты нашей, теперь далёкой, истории сейчас кому-то в России интересны.

— Не спешите с выводами. Деятельность только одного послереволюционного Коминтерна ещё ждёт своего Александра Дюма. Есть очень любопытные документы совсем недавнего времени, касающиеся бывшего наркома иностранных дел, нынешнего советского посла в Штатах Литвинова. А если знать, что отправкой пароходов с оружием во времена Первой русской революции вместе с Троцким занимался именно Литвинов, то картина просто потрясает своей запутанностью и размахом. И тут уже не Дюма… тут требуется гений Льва Толстого, чтобы совладать с истинным и трагедийным масштабом событий.

Суровцев не был потрясён информацией, только что озвученной Александром Николаевичем. Потому вполне искренне поинтересовался:

— А почему это должно быть кому-либо сейчас интересно? Свергать большевиков в России никто не собирается. Некому. Прямо скажем, и не время. Немцы к Москве подходят. Троцкого, насколько я знаю, тоже нет в живых.

— Вы правы, голубчик. Факты нашей, как вы изволили выразиться, далёкой и нынешней истории слишком противоречивы, чтобы их охватить одним взглядом. И самое противоречивое то, что Россия опять стала империей, и то, что Сталин давно контрреволюционер. Вам трудно это понять, находясь внутри, фигурально выражаясь, явления…

Удивление на лице Суровцева от такого заявления генерала никак не проявилось. Но мыслительные процессы в считаные секунды приобрели невиданные прежде скорость и направление.

— Да-да, — точно подталкивал его в спину Степанов. — Сталин — самый настоящий контрреволюционер. И в его охоте за истинным революционером Троцким я, как истинная контра, был полностью на стороне главы советского государства, — рассмеялся он.

— А кто тогда, по-вашему, Гитлер? — не принял шуточный тон Степанова Суровцев.

— Вы и сами в состоянии ответить.

Сергей Георгиевич молчал.

— По формальным признакам Гитлер тоже контрреволюционер, — наконец произнёс Суровцев.

— Гитлер — идиот, — безапелляционно, с неожиданным раздражением заявил Степанов. — Только идиот, получая деньги из того же кошелька, что и Троцкий, может считать, что он борется с революцией! Только идиот может думать, что англосаксонский мир помогает создавать великую Германию исключительно из любви к немецкой нации. А уж за месяц предупредить англичан о том, что он собирается напасть на Россию, мог только самый последний из ряда идиотов! О полёте Гесса через Ла-Манш вы знаете?

Суровцев утвердительно кивнул. Задумчиво проговорил:

— Я не понимаю логики событий.

— А вы попробуйте взглянуть на ситуацию саркастически. Хотя бы допустите, что Гитлер выведен англосаксами как достойная замена Троцкому для дальнейшего расшатывания и туземизации современного мира. А поскольку вы сами имели дело с золотом, то остальное вам будет очень понятно… Как капризный подросток, фюрер заметил, что и ему неплохо бы было иметь золотой запас, который из Германии буквально вымели после немецкой революции. И пока его политические папы думали, как им удовлетворить, в общем-то здравые, амбиции и потребности дитяти, быстро прибрал к рукам не только золотой запас Чехии, предложенной ему для этой цели по Мюнхенскому сговору, но и золото Австрии. А потом и Польши, и Франции. Своенравный отпрыск ещё и надавал бомбардировками тумаков одному из родителей, чтоб тот почувствовал возросшие юные силы. А когда «пошалил» вволю, послал через Ла-Манш самолётом своего дружка — душку Гесса с целью повиниться в проказах и сказать, что тайные договорённости против СССР остаются в силе. Не на тех напал. Строгие и справедливые родители решили примерно проучить неслуха. И сидит теперь Гитлер в Берлине, который русские уже бомбили, и глядит на новенькие золотые часы. И познаёт истинную цену и золоту, и соотношению драгоценного металла со временем и пространством, которое выдавливает его в небытиё, — закончил свой монолог Степанов.

Суровцев почувствовал себя незадачливым слушателем дореволюционной Академии Генерального штаба, который не был готов к семинару генерала Степанова. К тому же слишком долго соображал… Воспоминания из прошлого и вид неожиданно помолодевшего, разгорячённого Степанова заставили его улыбнуться.

— Что такого смешного, позвольте узнать, вы находите в моих словах? — тут же поинтересовался Александр Николаевич.

— Почувствовал себя поручиком на вашем семинаре в академии.

— Уже больше двадцати лет вы генерал. Так извольте соответствовать вашему чину. Превосходительство — значит многократное превосходство над окружающими. К сожалению, многие наши генералы никогда не задумывались над этим. А вы подумайте… И, главное, будьте любезны, превосходите окружающих не только чином, но умом и знаниями. Превосходите, ваше превосходительство! В том числе умением обращаться с тайнами, которые не всегда можно доверить даже полковнику. Вы, кстати говоря, не выдержали экзамен по стратегическому планированию. Я так и не услышал вашего ответа на мой вопрос: почему Сталин до последнего времени держал на границе с Ираном две советские армии? Ещё и третью сформировал… Почему в спешном порядке для усиления московского направления он перебрасывал и продолжает перебрасывать сибирские дивизии, тогда как пока не тронул ни одной своей дивизии из южных округов. Что советские войска сейчас делают в Иране? Молчите?

— Неужели существовала опасность нападения Англии на советские нефтяные промыслы на Кавказе и в Азербайджане?

— Ну вот, наконец-то, — вздохнул Степанов. — Это — аксиома. Где нефть — там британские интересы. Сейчас англичане стали дальше от советской нефти почти на полтысячи километров. Сталин — великий политик. Единственное, что он не мог предположить, — так это то, что в случае с Гитлером имеет дело с идиотом. На каком бензине, интересно, тот собирается воевать?

За месяц пребывания в Финляндии Суровцев узнал столько, сколько не узнавал за последние двадцать лет своей непростой жизни. Военная наука за эти годы развивалась семимильными шагами. Но это не сильно его и пугало. Начав восстанавливать свои военно-академические знания ещё в России, он достаточно просто завершил этот процесс здесь. У него даже возникло желание попросить проэкзаменовать его. И действительно, он вдруг со всей очевидностью и отчётливостью понял, что теперь ему меньше всего нужно подтверждать свои познания перед кем бы то ни было.

Он не сразу осознал эту внутреннюю перемену. А когда осознал, то не в шутку загрустил. Более чем через двадцать лет после присвоения ему звания генерал-майора, только сейчас он действительно внутренне ощутил себя генералом. Двадцать шесть лет, понимал он, совсем не генеральский возраст. Тогда звание было бесспорно заслуженным, но всё же преждевременным. Только теперь, в свои только что исполнившиеся сорок восемь, он внутренне стал соответствовать высокому военному чину. Именно это звание генерал-майора, присвоенное после боёв под Пермью в 1919 году Колчаком, подтвердил месяц тому назад сам Сталин. И если бы только подтвердил! Он присвоил ему звание очередное.

Исчез, будто никогда его не было, белогвардейский генерал-майор Мирк-Суровцев, более известный в колчаковской армии как генерал Мирк. И как будто всегда был генерал-лейтенант Красной армии Суровцев. К тому же бывший будённовец. Но самое странное в его биографии то, что к государственным и политическим тайнам он волей судьбы был причастен с молодых лет. Несмотря на это смог уцелеть и выжить. Скорее всего, именно благодаря этому, а не вопреки, он до сих пор и оставался жив. А ещё он подумал о том, что повинился Степанов весьма своеобразно — отчитал неизвестно за что. Ещё и лекцию прочёл.

— Пора назвать вещи своими именами, — продолжал пожилой генерал. — Вся идейная мишура из партий и революционных течений призвана скрывать прагматичные цели международной политики. И три наши революции — лучшая иллюстрация устранения с международной арены опасных конкурентов. Это очень точное определение — арена. Где теперь, ответьте мне, эти два гладиатора — русская и немецкая монархии?

— Но, ваше превосходительство, Александр Николаевич, Сталин не хуже нас с вами знает, кто и сколько вкладывал средств в обе наши революции и переворот.

— Вы становитесь проницательны, — сказал с иронией Степанов. — Только одно дело знать, а другое дело видеть и понимать современное проявление прежних, англосаксонских устремлений. И уж совсем другое дело — иметь на руках документальное подтверждение о финансировании твоего нынешнего врага. К этим документам я прилагаю другие. Те, которые касаются американского атомного проекта. К моему сожалению, последних не так много. В чём Сталину действительно не позавидуешь — так это в том, что, в отличие от нас с вами, он не может во всеуслышание называть вещи своими именами. Я полюбопытствовал, как характеризуют троцкизм в Советском Союзе. Какая-то бесформенная дребедень о мелкобуржуазном течении в марксизме. И это якобы течение, вдобавок ко всему, стремится почему-то к мировой революции. Бред какой-то! Впрочем, это достигает своей цели. Известный вам Вальтер прямо докладывал из Берлина, что Гитлер и его сотоварищи воспринимают сталинскую борьбу с троцкизмом как тайную борьбу с послереволюционным еврейским засильем в России.

— Со стороны наш разговор, вероятно, выглядит как разговор двух сумасшедших, — заметил Суровцев.

— Удивляться нечему. Мир давно сошел с ума и мы вместе с ним…

За спиной генералов скрипнула дверь, и на балкон вышел финский офицер с Крестом Маннергейма второго класса на груди. Это был Николай Трифонов. Русский по происхождению. С недавнего времени помощник и радист Суровцева.

— Доброе утро, — предупреждая возможный доклад, поздоровался Сергей Георгиевич.

— Доброе утро, — совсем не по уставу поздоровался Трифонов.

— Вы опять со своим традиционным завтраком? — спросил Степанов.

— Так точно, ваше превосходительство, — доложил офицер.

— Ну что же, пора возвращаться к западным привычкам. Вы и представить себе не можете, как это здорово не завтракать по утрам, пропускать обязательный ленч, иногда вместе с ним и обед. Потом щедро, по-русски откушать всё сразу — и завтрак, и обед, и ужин. И непременно на ночь глядя. И совершенно не заботиться, что от этого вырастает живот. Сейчас идём, голубчик. Вы, я вижу, тоже не особенно привыкли есть по утрам, — заметил он Суровцеву.

— Но живота нет, — улыбаясь, заметил Сергей Георгиевич.

— В ваши годы и у меня не было…

— Должен признаться, привычка не завтракать появилась у меня с тех пор, когда я жил у вас на квартире. В то благословенное время, когда я был слушателем Академии Генерального штаба, а Ленинград назывался Петербургом.

Солнце наступающего дня оказалось не только ярким, но и неожиданно тёплым. Бесцветное, белёсое утреннее небо становилось голубым. Казалось, прямо на глазах желтизна осенней листвы перекинулась на хвою лиственниц. Зелень елей и сосен на основном золотом фоне леса казалась более глубокой и тёмной. Проснулись и неожиданно, совсем не по-осеннему, заявили о себе птицы. Генералы, не торопясь, возвращались с утренней прогулки, осыпаемые падающей сверху листвой.

— Что касается ценностей, сохранённых вами от революционного разграбления, — продолжал начатый за завтраком разговор Степанов, — их, конечно, нужно вернуть истинному хозяину. Советское правительство, вот увидите, в самое ближайшее время неминуемо откажется от оплаты поставок по ленд-лизу золотом. И это будет правильно. Пусть берут долговые обязательства. Пусть не скупятся на обещания, но ни одной унции за пределы страны… Золото будет очень нужно после войны! Как это ни странно звучит, но русский клуб в этом вопросе абсолютно уверен в Сталине.

— Ваше превосходительство, я не могу вас не спросить, — осторожно произнёс Суровцев.

— Спрашивайте.

— Ваш визит в Финляндию, как вы говорили, санкционирован на самом высоком уровне. В связи с этим у вас неминуемо возникнут сложности по вашему возвращению в Америку. Вы не опасаетесь, что попадёте под подозрение как русский агент?

— Сейчас нет. У меня было задание не позволить начаться сепаратным переговорам между СССР и Германией. И на Британских островах, и за океаном очень опасаются, что война прекратится. Не для этого они Гитлера выкармливали и выращивали. И вот переговоры не состоятся. Другое дело, что причина этого безумие Гитлера, но никак не воплощённая воля Запада. Мы же с вами не будем докладывать англичанам и американцам, что их логика по очередному стравливанию двух великих европейских народов Москвой прочитана и расшифрована. А чтобы Москва имела современное понимание ситуации, я и тащил этот чёртов чемодан с бумагами через океан. И эти документы сейчас очень пригодятся в России. Особенно те, что касаются атомного проекта. У меня традиционно большие сложности с нашей белой эмиграцией. Кстати, не забудьте передать, что золотой запас белогвардейцев хранится в Евробанке, в оккупированном немцами Париже. Вот такие интересные политико-экономические казусы иногда случаются. Настоящие сложности у меня начнутся сразу, как только Гитлер станет получать в России по сусалам. Когда русский солдат вступит на землю первого соседнего европейского государства, тогда и начнутся у меня сложности в Америке. Меня начнут подозревать во всех грехах сразу. Но до этого ещё дожить надо. А России сейчас нужно выстоять.

Остаток дня Суровцев занимался уборкой в библиотеке: удалял закладки из книг, возвращал на книжные полки справочники и словари, свернул несколько оперативных карт, уложил их в папки, затем сунул папки в отдельный портфель. Портфель занял своё место вместе с другими такими же портфелями в большом чемодане. Сложил на одном огромном столе подшивки немецких газет за последние два десятилетия. Получилось нагромождение почти в человеческий рост. Но горы подшивок теперь не казались пугающими и огромными. Он если и не стал понимать, какая на самом деле нынешняя Германия, то уж точно понял, что можно в дальнейшем ожидать от этого государства.

Когда покончил с общедоступными печатными источниками, отправился к несгораемому шкафу с документами. Отворил толстые створки. Долго смотрел на многочисленные корешки. Точно прощался. Забрал с верхней полки одну из папок весьма внушительного размера. Закрыл шкаф. Подошёл к камину. Чиркнул толстой и длинной каминной спичкой. Подождал, когда пламя разгорится. Сел рядом на стул и принялся читать.

Странное это было чтение. Он прочитывал лист, часто исписанный с двух сторон. Несколько секунд смотрел на огонь, точно повторяя про себя только что прочитанное. Неторопливо подносил лист к пламени. Едва бумага вспыхивала, брал следующий документ из папки и достаточно быстро пробегал его глазами. Снова переводил взгляд на огонь, в котором сгорали ровные строчки записей, написанных его ровным, красивым почерком штабного офицера. Снова краткий путь руки с бумагой к пламени. И вот уже новый исписанный лист замирал в руке.

Суровцев уничтожал свои собственные записи и пометки. Впервые в жизни в эти осенние дни он усомнился в свойствах своей памяти. Нет, он по-прежнему легко всё запоминал. Но объем информации был таков, что нечего было и думать запомнить всё без системы. Нужно было еще осмыслить прочитанное и изученное. Сказывались и многолетняя отстранённость от военной профессии, и почти четыре года заключения в советской тюрьме. К тому же с отсрочкой исполнения смертного приговора. А ещё насколько хорошо он усваивал темы военные, настолько тяжело давались ему темы другие…

Прошедшим летом, готовясь к заброске в Финляндию, в лагере для немецких военнопленных он впервые увидел эсэсовцев. Этих высоких, широкоплечих, белокурых молодых людей в чёрной и серой военной униформе было немного. Сначала он готов был считать их за обычных современных немецких гвардейцев. Ничего, казалось бы, особенного. В условиях теперешних войн гвардейский рост и физическая сила не спасают от уничтожения. В прошлой русско-германской войне рослую русскую гвардию практически уничтожили за один четырнадцатый год. Но всё оказалось намного сложнее…

Во-первых, держались эсэсовцы нарочито обособленно. А во-вторых, обычные армейские немецкие офицеры смотрели на них со смешанным чувством страха и брезгливости. Самое странное то, что этих воинов воспринимали как зримое и явное проявление новой немецкой идеологии, о которой, как оказалось, в советской России мало что знали. Но что значили все эти средневековые руны на петлицах? Какими путями перекочевали на нацистские флаги и нарукавные повязки древние свастики? Это было для него непонятно и труднообъяснимо. Интересное дело, в Красной армии были части, в которых нарукавный шеврон имел свастику. В составе войск Юго-Восточного фронта красных была дивизия, состоявшая из калмыков, которая имела почти такой же отличительный знак на рукавах формы.

Он пытался понять логику нацистов: почему, наследуя масонскую символику в обрядах, они, не без оснований, в бедах, постигших Германию в результате Первой мировой войны, столь яростно винят масонов. Борются с масонством как таковым и при этом не отказывают себе в удовольствии копировать их обряды. «Прежнее масонство Гитлер посчитал выродившимся, полностью попавшим под влияние мирового еврейства, прежде всего в финансовой его составляющей», — делал он вывод из прочитанных немецких газет. Не без того.

В свете сегодняшнего разговора со Степановым становилось понятно, что гитлеровцам просто была нужна своя идеология. «Особенно им было и не важно, какой она получится. Главное, чтобы она была только своей, отличной от других. Должна быть враждебной и нетерпимой ко всем прочим, существующим в мире», — кажется, соглашался он со Степановым.

Необъяснимое прежде перерождение протестантской, достаточно спокойной и патриархальной, иногда пуританской, Германии в бурно развивающуюся, насквозь военизированную страну, за два года поработившую почти всю Европу, Суровцеву теперь не казалось загадочным.

Работая с секретными документами разведывательного управления Генерального штаба Финляндии, он с удивлением отметил, как традиции тайных средневековых обществ языческой направленности перекочевали в немецкие тайные организации новейшего времени — Арманеншафт, Арманенорден, орден Восточного храма и общество Туле. Затем все они составили новый орден — Германенорден. Затем в недрах Германенордена выросла политическая партия НСДАП. И вот уже партия создала специальные охранные отряды, которые через короткое время превратились в СС.

Секретные документы точно поясняли события, освещённые в прессе. Газеты в свою очередь иллюстрировали воплощение неясных и туманных понятий в жизнь. В 1933 году в Мюнхене состоялась выставка под названием «Аненербе», или «Наследие предков». Публика знакомилась с любопытными экспонатами — с руническими письменами, собранными в разное время в Палестине, в Альпах и в пещерах Лабрадора.

Организатор выставки Герман Вирт датировал их возраст в двенадцать тысяч лет. С этого момента в Германии всерьёз заговорили о нордической расе и праистории арийцев. И уже создаётся организация «Аненербе». Сначала как учебно-исследовательское общество по изучению истории арийцев. Через четыре года уже окрепшее, мощное СС включает «Аненербе» в свой состав. А всё его руководство отныне входит в состав штаба рейхсфюрера СС Гимлера. И над этим можно было бы потешаться, если бы с 1940 года в составе «Аненербе» не заработал институт прикладных научных исследований, который почему-то слился с институтом генетики растений, обзавёлся отделением математики, экспериментальными лабораториями по изучению пектрина, рака, лабораторией по изучению влияния низких температур на человека. А ещё открыл отдел по исследованию проблем химической войны.

Вот что там, у них в Германии, произошло за последние два десятка лет, — смутно, но и тревожно понимал Сергей Георгиевич, но с трудом понимал, что произошло в головах целого поколения немцев.

Не вникая в тонкости гностических учений, он определил духовное наполнение фашизма именно как язычество. То, что немцы склонны к мистике, он знал, — но как, почему протестантская страна так быстро стала языческой? То, что гностицизм от греческого gnosis, ему было известно ещё с уроков латыни в кадетском корпусе. Но если перевести буквально гностицизм, то получится «знающие».

Словом, «слишком умные», как говаривал когда-то его подчинённый, а затем соратник и товарищ капитан Соткин. Гностицизм он понимал, скорее, как солдат: ни то ни сё, ни рыба ни мясо… Скорее, сектантство, чем религия. Но как и почему сектантство стало основой государственной политики, он мог теперь и понять, и объяснить. «Хотя если политические партии рассматривать как гностические секты, то всё очень даже понятно и объяснимо», — всё же делал он свой горестный вывод. «Интересно девки пляшут», — ещё говорил в подобных случаях Соткин.

«Кто бы мог подумать, что в двадцатом веке окажется востребованным язычество в самом худшем своём проявлении! Но, с другой стороны, чему удивляться? Гностицизм в течение тысячелетий существовал параллельно с мировыми религиями и, кажется, только ждал своего часа. Секты и тайные общества традиционно претендовали и претендуют на обладание высшей истиной. Свой неоценимый вклад в дело разгула гностицизма внесли и русские знатоки тайных знаний. Тайная доктрина мадам Блаватской вооружила нацистов куда серьёзней, чем философия Ницше. Коммунизм, — казалось теперь Суровцеву, — по сути, тоже гностическое явление и учение».

«У немцев идеология выстроилась по признаку национального превосходства и законам борьбы видов и наций. У русских по признаку якобы классового превосходства пролетариата и по законам классовой борьбы. На государственном уровне и там и у нас гностицизм воплотился в тоталитаризм. И опять не обошлось без умных соотечественников. На этот раз русский философ Николай Бердяев давал чёткое определение: “Тоталитаризм — есть ложная реализация религиозных потребностей”. Вот они и реализовались в России и Германии. Различные и схожие одновременно. И чего, — спрашивал себя Суровцев, — им враждовать?»

Всё новые и новые листки из папки отправлялись в огонь. «Язычество в русском языке имеет ещё одно название — чертовщина. И чему, спрашивается, удивляться! В русской дореволюционной жизни верхи до последней степени заигрались в чертовщину. В искусстве и литературе царили модерн, символизм, футуризм, другие “измы”. В политике разнообразные социализмы. Что это такое, если не ренессанс язычества и не чертовщина?» — спрашивал он себя. «А что касается современных России и Германии — не должны они были воевать друг против друга. Они в гностической, партийной, составляющей скорее близкие родственники, чем враги», — казалось ему. «Но случилось то, что случилось. И теперь выиграет тот, кто хотя бы частично откажется от чертовщины гностических учений», — делал он свой вывод. «Наверное действительно, советское руководство потому и ошарашено войной, что не могло даже предположить, что Гитлер, помня об итогах Первой мировой войны, свяжется с Россией. Что он, не знал, не помнил итоги предыдущей войны, когда Россия с Германией воевали-воевали и довоевались до революций? А разжиревшая на поставках Антанта объявила потом мир. Что касается нападения Гитлера на СССР, — совсем был уверен Суровцев, — никто не отменял закона, открытого русской контрразведкой, но так и невостребованного царской властью. А он, этот закон, прост и понятен любому человеку. Политики склонны жить не по средствам. И когда они не в состоянии платить по счетам, кредиторы требуют от них военных действий в счёт погашения долгов.

Сегодня Степанов говорил о попытке обрушения финансовой системы России Петроградским советом. И Франция тут же дала займ. Из-за которого Россия оказалась в Антанте и выступила против Германии. Так было раньше, так происходит теперь и, вероятно, будет и в будущем. Правда, есть ещё и уголовные традиции, о которых забывают кредиторы. Должник может решить, что проще уничтожить давшего в долг, чем возвращать деньги», — делал он ещё один странный и горестный вывод о Гитлере, напавшем сначала на Англию. «И в этом он не такой уж сумасшедший, как утверждает Степанов», — был уже совсем убеждён Сергей Георгиевич.

Последние бумаги этого тайного и объёмного конспекта были сожжены. Отправилась в огонь пустая папка. Качественный картон долго не желал гореть. Он весь обуглился, сморщился, цвет его из тёмно-зелёного стал синим. Наконец папка сразу вспыхнула и за секунды превратилась в сизый рассыпающийся пепел. В дверь постучали. Суровцев, всегда работавший при закрытых дверях, окинул помещение взглядом. Не нашёл ничего, что не следовало бы показывать посторонним. Открыл входную дверь. На пороге стоял Трифонов.

— Разрешите, ваше превосходительство?

— Проходите, Николай.

— Мне необходимо подготовиться к радиосеансу с Москвой.

Радиодело давалось Трифонову с трудом. Если шифровал радиограммы он достаточно быстро, даже бойко, то передавал пока крайне долго и неуверенно. Поэтому приходилось тренироваться и репетировать перед каждым выходом в эфир. Чтобы потом, когда будет дорога каждая секунда, повторить радиограмму без единого сбоя.

— Присаживайтесь. Записывайте, — приготовился диктовать текст радиограммы Суровцев.

— Я готов, — присев за один из столов, доложил офицер.

— Возвращаюсь один. С багажом. Способ прежний. Жду координаты. Грифон, — отрывисто продиктовал разведчик.

— Таким образом, я остаюсь в Финляндии? — подняв глаза, спросил офицер.

— Думаю, что вам на вашем веку ещё хватит путешествий, — неопределённо ответил генерал.

Уже давно ушёл радист. Суровцев отложил в сторону случайно попавшийся ему на глаза сборник новых немецких военных маршей. «Надо будет вечером проиграть, — подумал он. — Под какую музыку, интересно, теперь марширует немецкая армия?» Сидел за письменным столом и думал о своём непростом нынешнем положении. Откинувшись на удобном стуле с подлокотниками, неотрывно глядел на никелированный поднос, на котором во время работы сжигал мелкие пометки и выписки из книг и документов. Рука потянулась к стопке чистой бумаги. Открыл крышку чернильницы на письменном приборе. Взял в левую руку перьевую ручку. Макая перо в чернила, медленно записал собственное четверостишие, только что пришедшее на ум:

Мечты взлетали высоко…

Был добрым и беззлобным малым…

Как было на душе легко,

когда я не был генералом…

Рука опять и опять тянулась к бумаге. Забытое, смутное и бесформенное чувство возникло в душе и вызвало никем до конца не понятую реакцию в сознании. И вот неспешный поток этого сознания стал вести пером, и на бумагу сразу, без единой помарки, легли новые стихотворные строки:

Имея добродушный нрав,

смотрел восторженно на небо.

И поражала зелень трав,

когда я генералом не был.

«Пожалуй, что и хорошо», — подумалось ему. «И насколько хорошо, настолько никому не интересно, кроме меня самого», — продолжил он собственную мысль. Но отказать в себе в удовольствии отдохнуть от надоевших забот он не мог и продолжил оказавшееся приятным занятие — играть словами. Скомкал ещё один лист с написанными четверостишиями и бросил их на поднос. Встал из-за стола. Хотел продолжить уборку в кабинете. Но понял, что всё, что нужно было убрать, уже убрано или возвращено на прежние места.

Снова оказался за письменным столом. Взял новый чистый лист. Записал и недовольно смял написанное. Опять бросил на поднос. Потом ещё достаточно долго писал. Опять сминал и бросал. «Ну вот, кажется, и отдохнул», — подумал он. Поджёг смятые комки бумаги, до этого только что переставшие быть просто бумагой.

На подносе сгорали стихи. Вместе с небольшим пламенем они точно переходили в другое, неведомое людским чувствам и разуму, пространственное и временное измерение. Они запомнились. Запомнились машинально, без малейших к тому усилий. Стихи просто помогли что-то понять и потому должны быть уничтожены. Как до этого после работы с книгами и документами уничтожались его заметки для памяти. Сгорали строки, которые никогда и никому не будет суждено прочитать:

Перед прицелом паучка

в росе блестела паутинка,

и в синем небе облачка

просились точно на картинку…

Теперь верста куда длинней…

Туманен смысл и ниже небо…

Мне не вернуть тех честных дней,

когда я генералом не был…

Снег тёплым не был и тогда,

и зной не путал я с прохладой.

Но в те прозрачные года

мне было ясно, как жить надо.

Был тот же дождь и тот же град

и кровь была такой же алой,

но дню любому был я рад,

когда я не был генералом…

Глава 2

Почти бандиты

1920 год. Апрель. Томск

В первых числах апреля 1920 года двадцатисемилетний генерал Мирк-Суровцев и капитан Соткин находились в Томске. Необходимо было уничтожить документы штаба армии генерала Пепеляева. В суматохе декабрьской эвакуации на это не хватило ни времени, ни сил. То, что красные эти документы ищут, было совершенно очевидно. Как было очевидно и то, что ищут их, руководствуясь не вопросами военной истории, а вопросами жгучей мести и скорой расправы.

Приказы, распоряжения, доклады и рапорты содержат информацию о людях. Наградные списки штаба армии лучше любого доносчика могли растолковать степень опасности того или иного человека для новой власти. Было и другое дело. Столь важное и секретное, что о нём они даже не разговаривали. Им нужно было проконтролировать сохранность тайных закладок более тонны золота — части золотого запаса бывшей Российской империи. Теперь это золото называли не иначе как золотом Колчака.

Этот старенький домишко был предусмотрительно приобретён Соткиным накануне оставления Томска белыми частями. Дом находился рядом с Иоанно-Предтеченским общежительным женским монастырём и кладбищем. При нехватке свободного жилья пришлось его сдавать, чтобы во время их отсутствия кто-нибудь не захватил в собственность.

Александр Александрович Соткин поступил в этом случае оригинально и неожиданно даже для Суровцева. Перед отступлением он сдал дом цыганской семье. Точнее сказать, пустил жить бесплатно. «Попробуй с цыгана деньги взять», — ещё и посетовал он. Цыгане, чьи кочевые маршруты были нарушены гражданской войной, зимовали здесь. Теперь же с наступлением весны они снова сбились в табор и отбыли в неизвестном направлении. Так или иначе, но в течение всей зимы никто их не «уплотнял», как коренных жителей. Не нашлось и желающих самим подселиться к цыганам.

Но была у дома ещё одна особенность, не известная ни квартировавшим цыганам, ни даже соседям. Погреб в доме имел тайный лаз. И был соединён с целой системой подземных ходов монастыря и подземным ходом под улицей. Там и пролежали всю зиму документы белогвардейской армии.

Вчера Соткин явился в начале ночи. Притащил два бидона керосина.

— Вот, ваше превосходительство, получите, — ставя на пол бидоны, отчитался Соткин. — Если бы не Ахмат, не знаю, где бы и нашёл.

Бывший управляющий купца Кураева татарин Ахмат был третьим человеком, имевшим прямое отношение к укрываемому золоту.

— А я, как видишь, остальную макулатуру из подземелья перенёс, — указал Суровцев на огромную, до потолка, груду, состоящую из многочисленных папок, топографических карт и других разрозненных бумаг штаба армии.

— Тётушки завтра вечером ждут к ужину. Продукты я им забросил, — продолжал отчитываться Соткин. — Про вашу бывшую невесту я не спрашивал. Они вам всё сами расскажут. Так что делаем дело и уходим. Да, вот ещё что, — доставая из внутреннего кармана солдатской шинели листовку, спохватился он. — Читайте! По всему городу новая власть воззвания расклеила. А то мы с Ахматом всё в толк не могли взять, отчего большевики такие ласковые с нашим братом стали. Всю зиму расстреливали почём зря, а то вдруг уцелевших офицеров бросились искать и привлекать на службу. Война ещё одна, ваше превосходительство! И мобилизация…

— Какая ещё война?

— С Польшей, — коротко ответил Соткин и протянул Суровцеву листовку.

«Ко всем рабочим, крестьянам и честным гражданам России, — прочёл генерал заголовок при тусклом свете керосиновой лампы. Стиль листовки был кондовым, а смысл путаным: — Товарищи! В то время, когда свободный польский народ изнывает под игом мирового капитала, польские захватчики и интервенты грозят молодой народной власти и Советской Республике. Все на защиту Социалистического Отечества и Родины! Все на польский фронт!».

Сергей Георгиевич никак не мог связать воедино противоречащие друг другу фразы «свободный народ Польши» и «польские интервенты». Так же в его понимании не укладывались понятия «социалистическое отечество» и «родина» в одном контексте. Но речь шла о польском фронте, и это ясно указывало на то, что дело обстоит самым серьёзным образом.

— Так что, большевики объявили мобилизацию? — спросил он Соткина.

— Официально нет. Но какие части в городе есть, те не сегодня завтра отправляются на этот самый польский фронт. А наши пепеляевцы, какие в городе, добровольно, косяком сами прут в Красную армию. Всех записывают. Особенно зовут офицеров, каких не добили. Никому не отказывают.

— А ты, Саша, что об этом думаешь?

— Я думаю, что захочешь жрать — и воевать пойдёшь. Даже побежишь. Голодно в Томске. Ну а вы-то сами, что думаете?

— Я думаю, что теперь самый удобный способ добраться до своих — это вступить добровольно в Красную армию.

Соткин ничего не ответил. Суровцев тогда не придал этому молчанию никакого значения. Всё разъяснилось на следующий день. Несмотря на риск, пришлось выйти из своего убежища вдвоём. Вышли, и сразу же последовало кровавое происшествие, оставившее тяжёлый след на душе и совести обоих героев.

После снежной и морозной зимы даже апрель был похож на холодный сибирский март. Но, несмотря на лёгкий морозец, запах весны уже растворился и уверенно жил в вечернем воздухе. В нарушение всех правил конспирации капитан Соткин, не оглянувшись по сторонам, перешёл улицу. Вдоль чугунной ограды он почти дошёл до следующего перекрёстка. Вдруг остановился и закурил. Обернулся. Нагловато улыбаясь, застыл в ожидании Суровцева.

Договорённости о контакте не было. До дома, где они скрывались от красных, оставалось пройти всего лишь два квартала. Нарушитель конспирации и воинской дисциплины, Соткин стоял, курил и вызывающе улыбался, вместо того чтобы идти вперёд и проверять, всё ли благополучно впереди.

Переходя в свой черёд улицу, Суровцев боковым зрением увидел в конце её красноармейский патруль. «Правила конспирации написаны кровью», — точно сама кровь из тела толкнула эту фразу в голову генерала. Неповоротливые слова свинцовой тяжестью осознания растеклись в висках, не давая свободно двигаться мыслям.

Он шёл к Соткину и по мере приближения видел, как меняется лицо капитана. Тот продолжал улыбаться, но улыбка уже превращалась в гримасу. Рука с папиросой замерла у помертвевших губ. Увидев выбегающих из-за поворота красноармейцев, Александр Александрович теперь судорожно соображал, что ему делать и как поступить. Патруль между тем, сдёргивая с плеч винтовки, бежал вслед за Суровцевым. Поравнявшись с товарищем, молодой генерал, не останавливаясь, пошёл дальше.

— Стой! Стрелять будем! — кричали вслед переодетым белогвардейцам патрульные.

В морозном, несмотря на весну, воздухе жутковато хрустели по снегу и наледи шаги бегущих людей.

— Не оборачиваться, — спокойно, вполголоса проговорил Суровцев. — Сейчас обгоняешь меня, достаёшь оружие и ждёшь за углом этого дома, — показал он рукой вперёд на здание красного кирпича. — Я их выведу на тебя. Их четверо. Двое слева — твои… Двое справа — мои…

Теперь Соткину ничего не нужно было объяснять во второй раз.

— Есть! — ответил капитан и лёгким бегом, ритмично хрустя по снегу подошвами офицерских сапог, стал обгонять генерала.

Суровцев неожиданно для преследователей вдруг захромал на правую ногу, не замедлив, впрочем, скорости движения.

— Стой, сучары! — кричал один из бегущих следом красноармейцев.

Соткин уже скрылся за углом здания. Перекрёсток и прилегающие улицы были пусты. Ни единого прохожего. Лишь одинокий пешеход, до которого долетели выкрики патруля, поспешно свернул во двор двухэтажного особняка в конце одной из улиц. В руках убегающего человека Суровцев успел разглядеть небольшую доску. Видимо, от забора.

За одну только зиму 1919–1920 годов в Томске исчезли все деревянные изгороди и почти полностью были вырублены парки и скверы. Дрова стали непреходящей ценностью. Чтобы перейти с улицы на улицу, теперь почти никогда не надо было идти до перекрёстка. Все дворы стали проходными, доступными всем ветрам, с полуразобранными сараями и стайками внутри. Плановые лесозаготовки велись в Михайловской роще и Лагерном саду. Прямо в черте города. Дров всё равно не хватало. В гости теперь ходили редко, а если шли, то часто несли с собой деревянный гостинец — полено или доску. В прежние годы трудно было даже вообразить подобное в городе, со всех сторон окружённом лесами.

Весенние сумерки сменялись полноценным, густым и тёмным вечером. Между Суровцевым и патрульными красноармейцами было не более сорока метров. «Сейчас начнут стрелять», — понял Суровцев и побежал, петляя, насколько позволял узкий, плохо очищенный от снега, тротуар. Сначала медленно, затем быстрее и быстрее он бежал к спасительному углу дома. Один за другим вслед ему в морозном пространстве улицы прогремели два винтовочных выстрела. Пули противно просвистели рядом.

Расставив ноги на ширину плеч, с двумя наганами в руках, за углом дома стоял Соткин. Лицо его было бледным. Зубы крепко сжаты. Прищуренные глаза хищно направлены навстречу опасности. Суровцев встал чуть дальше и сзади от Александра Александровича. Он оказался в метрах трёх справа от него. Успокоил, насколько смог, дыхание. Вынул из внутреннего кармана полушубка свой наган.

Красноармейцы выбежали из-за угла не одновременно. Будь белогвардейцы менее опытными и менее хладнокровными, они начали бы стрелять в первого появившегося на линии огня. Но первым выстрелил красноармеец. Выстрелил из винтовки скорее от испуга и неожиданности. Он ещё и поскользнулся, чуть не упав при этом.

Пуля ушла куда-то в сторону, поверх офицерских голов. Привыкшие в последнее время только преследовать и задерживать, патрульные солдаты и думать забыли, что на них кто-то может напасть. От выстрела Соткин рефлекторно сделал шаг в сторону, и только. Тут же, сбивая первого патрульного, из-за угла выскочил второй. За ним одновременно выбежали оставшиеся двое.

Выстрелы из офицерских наганов сухо хлопали один за другим. Какие-то секунды — и четыре преследователя со стонами и матерными криками распластались на тротуаре. Две-три секунды — и новая серия выстрелов в лежащих на почерневшем весеннем снегу людей…

Время, когда любопытные жители выбегали на улицу, заслышав пальбу, осталось в прошлом. Теперь при стрельбе на улице томичи гасили свет и отходили в глубь комнат от окон, и без того укрытых ставнями. А то и вовсе сразу же ложились на пол…

Оглядевшись по сторонам, Суровцев и Соткин быстро пошли прочь от здания с чугунной оградой.

Оглядываясь, поочерёдно проскользнули в двери обречённого дома, в котором пришлось укрываться несколько последних дней. Документы штаба были подняты из подвала и собраны в горнице все, до последней бумажки. «Никак нельзя было выходить сегодня из дома. Никак было нельзя», — повторял и повторял про себя Суровцев. До сих пор он почти безвылазно сидел в подвале. И, как выяснилось, правильно делал. Нечего было и думать, чтобы выйти на улицу без риска быть кем-нибудь узнанным. Мог узнать любой из солдат пленённой пятнадцатитысячной армии Пепеляева, привлечённой, как тогда говорили, «на трудовой фронт». Могли узнать и томичи.

Сергей Георгиевич знал, что он находится в списке лиц, которых тщательно разыскивает губернская ЧК. Тогда он и сам не мог себе объяснить, почему сделал так, что по всем документам колчаковской армии он прошёл как генерал Мирк. Чекисты искали начальника штаба Северной группы, а затем генерала для поручений и личного представителя адмирала Колчака генерал-майора Мирка Сергея Георгиевича. Вторая, русская, составляющая русско-немецкой фамилии Мирк-Суровцев была известна в колчаковской армии единицам.

— И что, любезный Александр Александрович, вы в очередной раз судьбу испытывать взялись? — с раздражением спросил Суровцев Соткина. Сказал, скорее, для того, чтобы хоть что-то сказать, дабы нарушить молчание.

— Виноват, ваше превосходительство, — понуро опустив голову, ответил капитан. — Как чёрт шилом в задницу тыкал… Всё же, когда в бою, оно как-то иначе, — добавил он не сразу. — Однако узнали они нас, Сергей Георгиевич. Солдатики-то из нашей армии были. Одного я точно раньше видел.

Суровцеву ничего не хотелось говорить. Вспомнился вокзал города Могилёва. Тогда он впервые испытал чувства, мучившие сейчас его самого и капитана. Поднять руку на соотечественника — грех тяжкий и несмываемый. Даже если это произошло в бою. Что говорить об их ситуации? Уже по своему опыту Суровцев знал, что обычное оправдание необходимостью самозащиты — оправдание слабое и не приносящее успокоения. Русские стреляли в русских. Взгляд его упёрся в листовку томского совдепа, лежащую рядом с керосиновой лампой. Сергей Георгиевич напряжённо думал… Они сидели, молчали, думая каждый о своём.

— Второй раз у меня так, — опять нарушил затянувшееся молчание Суровцев.

— Как так? — спросил Соткин.

— Поднимаю руку на своих, — ответил Сергей Георгиевич.

— Вы, ваше превосходительство, будто отроду и не воевали, — улыбаясь недоброй улыбкой, заметил Соткин. — Нашли своих…

— Да нет же. Я своими приказами людей, наверное, больше погубил, чем иной палач за всю жизнь. Я о том, что не в бою… Ещё первобытный человек первейшим грехом признал убийство именно соплеменника.

— Я не любитель исповеди слушать, — прервал его речь Соткин.

— Так я, капитан, сейчас лекцию тебе прочитаю! О вреде весенних грёз для военного человека, — повысил он голос до командного. — Стоял, мечтал, как курсистка перед первым свиданием…

— Во, — продолжил улыбаться Соткин. Правда, делал он это теперь уже без всякого зла. — Так оно привычнее, ваше превосходительство. Лучше прикажите чего-нибудь. У меня тоже на душе кошки скребут.

— Нужно уходить сегодня в ночь, Саша. До сих пор в нашем районе не было облав и обысков. Теперь будут. Красные и в монастырь полезут, и ближние дома обыщут. В том числе и этот. К моим тётушкам сейчас идти опасно. Спрячемся в твоём логове. День-два пересидим и вон из города. Так что — за дело, — продолжал Суровцев. — Один бидон керосина разливаем на чердаке, другой здесь. Поджигаем отсюда. Ставни на окнах надо будет открыть. Когда займётся, пусть воздух поступает.

Соткин забрался на чердак, заваленный старой мебелью. За несколько подходов разлил керосин в разных углах. Немного керосина оставил в бидоне, закрыл его крышкой и поставил в центре. Когда спустился вниз, то увидел, что и генерал проделал похожие манипуляции с керосином внизу. Закрытый бидон был наверху горы из документов штаба разгромленной армии генерала Пепеляева.

— Присядем на дорожку, — предложил Соткин.

— Присядь, если хочешь.

Соткин присел на краешек табуретки. Почти сразу встал, тяжело вздохнув, произнёс:

— Прости, Господи!

— Уходим, — то ли приказал, то ли просто констатировал факт Суровцев.

Уже выйдя за порог, в открытую дверь он швырнул одну за другой керосиновые лампы, которые из предосторожности до этого вынесли в сени. Стеклянные колбы разлетелись вдребезги, пламя из разбитых ламп быстро потекло по полу к бумаге.

Они вышли на улицу и принялись открывать ставни на окнах. Каждый раз не забывая рукоятками наганов разбивать стекло. Пламя внутри медленно, но верно принялось уничтожать документы.

— Уходим, — второй раз за вечер произнёс Суровцев.

Рядом с домом игуменьи, в монастыре, сначала завыла, а затем одиноко залаяла чудом уцелевшая в голодном городе собака. Уличного освещения в этот период времени в Томске не было. Но главное то, что здесь, рядом с Иоанно-Предтеченским общежительным женским монастырём и кладбищем, не было и красноармейских патрулей. Они молча прошли по Пироговской улице до Пироговского городского училища.

На пересечении Пироговской с Белинской улицей оглянулись. Пламя пожара вырывалось из окон покинутого ими дома и влезало на деревянную кровлю. Отблески пламени плясали на куполах четырёх монастырских храмов. Молча переглянулись. Свернули налево.

— Тоже не спится кому-то, — указал Соткин на лучи света, пробивавшиеся в щели тяжёлых ставней одного из домов.

Суровцев ничего не ответил, но удивился столь позднему бдению кого-то из жителей Томска. Ещё большее удивление испытал бы он, знай, что они только что прошли мимо дома томского педагога и краеведа Филиппа Кузьмича Зобнина. У Зобнина до недавнего времени квартировал Григорий Николаевич Потанин. Советская власть второй раз не знала, что делать с этим знаменитым стариком — путешественником, общественным деятелем, идеологом областничества. Его не расстреляешь, как только что расстреляли за контрреволюцию редактора газеты «Сибирская жизнь» Александра Васильевича Адрианова и ещё двадцать пять человек из числа томской интеллигенции. Поместив больного Потанина в госпитальные клиники, власть точно ждала, когда старец сам отойдёт в мир иной.

Пришли на территорию Лагерного сада, изуродованного беспорядочными лесозаготовками прошедшей зимы. В запах весны здесь вкрались лёгкий запах опилок и устойчивый запах гари. Многочисленные чёрные костровища, похожие на большие чумные язвы, теперь вытаивали из-под снега среди многочисленных пней. Даже в наступившей темноте они явственно чернели на снегу. Всё пространство сада было изрезано следами от полозьев саней. Протоптанные в разные стороны и утрамбованные за зиму многими ногами тропинки заметно возвышались над просевшим ноздреватым, весенним снегом. Соткин уверенно свернул в сторону и пошёл впереди, почти не проваливаясь. Тогда как Суровцев постоянно цеплял снег голенищами сапог.

Вышли к крутому откосу реки. Далеко внизу простиралась закованная в лёд Томь. Но у самого берега речной лёд окаймляла тонкая полоска воды. Даже в наступившей темноте, при свете луны было хорошо видно, как русло реки, плотно прижимаясь к своему правому берегу, пролегало вдоль почти отвесных круч. Снега на откосе почти не было. По хорошо знакомой Соткину тропинке среди кустов и малочисленных деревьев они стали спускаться вниз. Через две-три минуты уже стояли перед железными воротами заброшенного порохового склада, когда-то обустроенного в толще горы и брошенного теперь за ненадобностью. Перед революцией Лагерный сад перестал быть местом летнего расположения частей томского гарнизона. Пользуясь этим обстоятельством, купец Кураев достаточно дёшево приобрёл эти склады у военного ведомства. Он и передал все тайны этого подземелья своему несостоявшемуся зятю — Сергею Георгиевичу Мирку-Суровцеву.

Соткин открыл тяжёлый амбарный замок. Затем без видимых усилий потянул на себя тяжёлую створку кованых ворот бывшего склада. С жутковатым для слуха скрежетом створка отворилась. Суровцев уже знал, что эта лёгкость обманчива и только обладавший чудовищной физической силой капитан мог проделать эту операцию в одиночку. Точно так, как отворил, Соткин без видимых усилий затворил дверь изнутри. Закрыл на тяжёлую металлическую щеколду. Было темно и, казалось, тепло после свежести речного откоса.

Александр Александрович включил электрический фонарик на батарее. Освещая путь, он пошёл впереди. Суровцев однажды зарисовал план подземелья. Потом заучил на память и сразу же сжёг. За всё время пути ни разу не сбился. Они находились перед углублением в стене. Оно было здесь не одно такое. Но их интересовало именно это — второе слева. Справа ещё три прямоугольных углубления. Но за ними, как и за крайним левым, тайных дверей не было.

Соткин наклонился к полу. Сначала ногами, а затем рукой разгрёб мусор. Луч фонаря высветил металлическое кольцо в углублении. Кольцо тут же было поднято, тогда как другой его край оставался продетым в кованое ушко какого-то болта или большого гвоздя.

— Посветите, ваше превосходительство, — попросил Александр Александрович.

Суровцев взял из рук капитана фонарик. Направил луч к углублению в полу. Соткин двумя руками взялся за кольцо и с напряжением, которое трудно было не заметить, медленно повернул его по часовой стрелке. За стеной послышался стрёкот цепей и шестерёнок. Проём в стене стал медленно отступать внутрь. Система противовесов была приведена в действие.

Поочерёдно вошли в открывшееся помещение, заполненное многочисленными ящиками, бочками и бидонами. Суровцев продолжал освещать. Соткин достаточно долго крутил огромное колесо. Снова что-то щёлкнуло, и с уже знакомым стрёкотом стена на небольших стальных рельсах стала возвращаться на прежнее место. Не проделай он этой операции с колесом, стена с грохотом встала бы в проём сама и комната оказалась бы навсегда запертой от внешнего мира. Механизм изготовили таким образом, что человек непосвящённый, попади он сюда, был не в состоянии выбраться обратно самостоятельно.

Пройдя по узкому коридору, они, отворив деревянную дверь, вошли в ещё одну комнату. Соткин чиркнул спичкой и зажёг лампу. Взял из рук Суровцева фонарь. Выключил его и, бережно обмотав чистой тряпицей, положил в карман шинели.

Помещение оказалось более чем примечательным. По бокам от входа стояли рыцари с мечами. Точнее сказать, полные и полые внутри рыцарские доспехи. Стены завешаны коврами. Стол, стулья, шкаф и даже вешалка — всё это перекочевало сюда из богатого купеческого особняка. Это было понятно. Но зачем Соткин привёз, а затем ещё и перетащил сюда рыцарские доспехи? Это никому понятно не было. Как, впрочем, и самому Александру Александровичу. Про себя в таких случаях он говорил, что «дурная голова ногам покоя не даёт». Нам остаётся только добавить, что рукам тоже… История с рыцарями, или история про железных людей, живущих под Томском, ещё будет иметь своё продолжение. Довершали убранство этой тайной комнаты четыре металлические двухъярусные солдатские кровати.

Сбросив с себя полушубок, Сергей Георгиевич присел к столу. Обхватив голову руками, замер без движений.

— Что, лихо опять? — участливо поинтересовался Соткин.

Последствия недавно перенесённого тифа время от времени давали о себе знать. И Соткин, совсем недавно выходивший больного генерала, снова был готов его выхаживать. Была у этой болезни такая особенность — тиф не всегда отступал сразу. Иногда возвращался. Такой тиф так и назывался: «обратный тиф». Кроме приступа слабости, душевное состояние Мирка-Суровцева было не менее мучительно. Он поднял голову и, глядя помутневшими глазами на капитана, вдруг спросил:

— Саша, у тебя спирт или самогон есть?

Можно было и не спрашивать. Чем-чем, а спиртным Соткин запасся основательно.

— Чудной вы, право, ваше превосходительство. То от винного запаха кривитесь, а то самогона вам подавай. Найдётся. Здесь у меня даже коньяк есть. Коньяку не желаете?

Совсем непьющий, по царившим в офицерской среде меркам, Суровцев долго соображал, что ему лучше выпить.

— Что бы ты мне посоветовал? — спросил он.

— Вам бы я посоветовал выпить воды. Да случай таков, что и вправду сама душа просит. Водки сейчас выпьем, — после небольшого раздумья, сопровождавшегося оценивающими взглядами, брошенными на себя и на генерала, объявил Александр Александрович.

Быстро и сноровисто Соткин накрыл на стол. Вслед за литровой бутылкой водки на столе появились две банки мясных консервов, несколько сухарей чёрного хлеба и большая головка чеснока. Открыв консервы и плеснув водки в две жестяные кружки, Александр Александрович сел напротив генерала.

Они подняли кружки. С минуту молча смотрели друг на друга. Так и не проронив ни слова, выпили. Даже не закусив как следует и не почувствовав вкуса водки, Суровцев потянулся за литровкой. Снова налил себе. Налил Соткину. Один, под внимательным и укоризненным взглядом капитана, опять выпил. И лишь потом принялся закусывать.

Опьянение приходило крайне медленно. Точно такое же состояние он уже испытывал три года тому назад. В тот самый день, когда на железнодорожном вокзале в Могилёве толпа матросов и солдат растерзала последнего законного главнокомандующего русской армией генерала Духонина. Потом толпа начала избивать и убивать офицеров. Едва не убили его самого. Матрос атлетического телосложения и богатырского роста мог лишить жизни одним ударом огромного кулака. И лишил бы, не опереди его Суровцев. И тогда, и сейчас у него не было другого выбора. Сергей Георгиевич не испытывал заблуждений в отношении гуманности новой власти. Но мучило его не это, а сама противоестественность и непреодолимость сложившегося положения, когда представители одного народа уничтожают друг друга, и решительно нет даже малых шансов к примирению. Мало того, на мучительную, трагическую обыденность братоубийства накладывалась незаживающая, невыносимая личная драма.

Разочарование. Какое красивое, грустное и глубокое по смыслу слово! Очарование жизнью и чары любви были погребены кровавой и суровой действительностью Гражданской войны. Армии Колчака разгромлены, любимая женщина с другим мужчиной. Соперник оказывался и победителем в войне, и более удачливым в любви. Было жалко себя. В последние годы он не сделал ничего против совести, долга и чести. Но это не принесло ему лично и малой доли счастья. «И стоило ли прилагать столько усилий и столько старания в борьбе со смутой в государстве, если эти старания не только не увенчались успехом, но и оказались ненужными большинству народа? Не в этом ли причина и личной его драмы? Личное поражение было лишь следствием поражения общественного. Офицерство оказалось досадной и опасной помехой для новой революционной власти».

— Я вот что думаю, ваше превосходительство, — вернул его к действительности приглушённый голос Соткина.

Суровцев, оторвавшись от тяжёлых мыслей, поднял голову.

— Что Александр Александрович? — спросил он капитана.

— Вы давеча говорили, что в Красную армию вступать надо.

Сергей Георгиевич медленно вспоминал, соображая, что, собственно, имеет в виду Соткин.

— Так вот, — продолжал капитан. — Я больше вступать никуда не буду. Что-то мало толку от всех наших вступлений. В германскую воевали неизвестно за что. Теперь я и вовсе не вижу резона.

— Всё ты правильно говоришь, Саша. И я не вправе требовать от тебя больше того, что ты сделал. Уже то, что ты сначала Пепеляева выходил, а потом меня, — стоит самой высокой признательности и награды.

Соткин не только вывез из Томска находившегося в бреду командующего армией Анатолия Николаевича Пепеляева, но и действительно выходил его. Находясь в Мариинске на нелегальном положении, он сумел организовать переправку генерала в Нижнеудинск, затем и за границу. А на руках у него оказался уже другой больной генерал — Мирк-Суровцев. Александр Александрович вдруг спросил смеясь:

— Это у кого из писателей рассказ есть «Как один мужик двух генералов прокормил»?..

— У Салтыкова-Щедрина, — вяло улыбнувшись, ответил Суровцев. — Потом для тебя и здесь дело найдется, — продолжал он. — Нужно проконтролировать сохранность закладок ценностей на севере. Большевики быстро приходят в себя и, думаю, уже этим летом пойдут искать в районе Сургута то, что прошлой осенью там закопал отряд штабс-капитана Киселёва. И это ещё не всё. От нас ускользнул поручик Богданов. И тебе, и мне не нужно объяснять, что он при отступлении не оставил попыток ещё раз запустить руку в ценности золотого эшелона.

— Хорошо. Я в ближайшее время попробую поискать следы Богданова.

— Если не хватит своих средств, возьмёшь из той части золота, — показал генерал кивком в угол подземной комнаты.

— На всякий случай сейчас прямо и возьму. Пойдёмте, заодно покажу, как я там всё обустроил, — предложил Соткин.

— Идём, — согласился генерал.

Соткин откинул угол ковра в том месте помещения, на которое указывал Суровцев. Под ковром обнаружилось точно такое же кольцо, как при входе. Изначально предполагалось к этим кольцам крепить даже цепных псов, чтобы скрыть истинное назначение этих приспособлений. Капитан привычно повернул неподатливое кольцо. Сложный механизм отодвинул стену и открыл крутую лестницу, уходящую в глубь подземелья. Пока его товарищ проделывал манипуляции с поворотным колесом механизма, генерал спустился вниз.

Эта подземная комната оказалась и вовсе маленькой. Всё её пространство занимали небольшие ящики, между которыми были оставлены проходы. Два находящихся с краю верхних ящика оказались вскрытыми. Даже тусклый свет керосинки, попав в первый ящик, вызвал в нём яркое золотое сияние. Суровцев увидел золотые червонцы. Разгрёб солому во втором. Рука ощутила холодный металл отполированных до глянца банковских слитков.

— Ещё четыре ящика тоже с монетами, — пояснял, спустившись по лестнице, Соткин. — В нижних — золото в слитках… Перевешать бы всё надо, ваше превосходительство, да когда и чем ума не приложу… А ещё, думаю, кольцо перед входом надо забетонировать. От греха подальше…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Грифон

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Цепь грифона предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я