Меч и ятаган
Саймон Скэрроу, 2012

1535 год. В ходе сражения с османскими пиратами неподалеку от острова Мальта юный рыцарь Ордена иоаннитов сэр Томас Баррет освободил из лап врага юную итальянскую аристократку. Между молодыми людьми вспыхнула любовь. Но об этом непростительном для рыцаря-монаха грехе стало известно великому магистру. Томаса изгнали из Ордена – и с Мальты. На долгих двадцать лет юноша уехал на родину, в Англию. Но вот над иоаннитами – и над всем христианским миром – нависла огромная опасность: войной против неверных пошел османский султан Сулейман. И начал он с Мальты и ее обитателей, своих извечных врагов. Если остров будет захвачен, султан получит превосходную позицию для дальнейшей атаки на европейские державы. А стало быть, в обороне Мальты каждый меч на счету – тем более уже закаленный в боях. И Орден снова призвал сэра Томаса Баррета под свое знамя, на одно из самых великих сражений в истории человечества…

Оглавление

Глава 8

Начиналось послание достаточно резко; пренебрежительность и неприязнь Стокли явствовали из него сразу:

«Сэр Томас,

Написать данное послание мне поручил Великий магистр Жан Паризо де ла Валетт, что я и делаю посредством нашего убогого языка. Вы, равно как и я, отдаете себе отчет в том, что при обычных обстоятельствах Ваше отлучение от Ордена не подвергалось бы сомнению и не имело обратного хода. Учитывая всю тяжесть содеянного Вами свыше двадцати лет назад, я как придерживался, так и придерживаюсь мнения, что Ваше исключение из Ордена было наименьшей карой, которой Вы заслуживали. Однако нынешнее наше положение требует того, чтобы Великий магистр отменил тогдашнее решение. А потому в соответствии с клятвой, данной при вступлении в Орден, Вы настоящим вызываетесь на Мальту, причем самым безотлагательным образом, иначе ждут Вас позор в глазах бывших соратников Ваших и проклятие перед ликом Всевышнего.

Нет смысла упоминать ту глубину позора, в который Вы повергли наших английских братьев. Но опасность, в коей находится наш Орден, а с ним и все Христианство, дает Вам шанс хотя бы отчасти искупить Вашу вину перед Вашими соотечественниками.

Зная Вас, я почти не сомневаюсь, что клятву свою Вы не сдержите, а чувство долга по защите наших христианских рубежей и ценностей для Вас есть пустой звук. Тем не менее, выполняя указание нашего Великого магистра, я шлю этот рескрипт, поскольку такова воля моего господина и командира. Доставивший это послание обеспечит Вас всеми дальнейшими сведениями о положении здесь, на Мальте. Можете задавать ему вопросы насчет подробностей, которые изложению письмом не подлежат.

Засим остаюсь,

Сэр Оливер Стокли,Рыцарь службы Ордена Святого Иоанна Иерусалимского.Писано ноября 6-го, лета 1564-го от Рождества Христова».

— Писано в ноябре, — поднял Томас глаза на посланца. — Быстро ты, однако.

— Нынче время для Ордена на вес золота, — пожал плечами Филипп де Нантерр.

— Похоже на то. Тебе знакомо содержание этого письма?

— Никак нет. Посланцам дано было предписание, а затем розданы письма для вручения братьям-рыцарям. Вы в моем перечне пятый. После вас еще двое: один в Йорке и последний в Дании. Бог даст, на Мальту возвращусь до приближения врага.

— Понятно. А сколько вообще рыцарей созывается?

Во взгляде Филиппа мелькнуло отчаяние.

— Все.

— Прямо-таки все? — Томас расхохотался. — Брось, парень, не смеши меня.

— Сэр Томас, я уже сказал: время у нас на вес золота. Не пройдет и полгода — от силы год, — и Орден может быть полностью стерт с лица земли неверными.

Пылкость воображения у юношества была Томасу более чем знакома, но он из вежливости попридержал свое мнение при себе.

— В письме сказано, ты можешь сообщить мне обо всех деталях. Ну так давай, выкладывай.

Филипп отодвинул от себя миску.

— Минувшим октябрем наши лазутчики доложили, что у султана Сулеймана было совещание насчет стратегии грядущей кампании. И хотя на само совещание им проникнуть не удалось, они видели, как ко дворцу во множестве прибывают визири, флотоводцы и военачальники со всех оконечностей Оттоманской империи. Прибыли также посланники от Драгута и других пиратов, прежде всего берберских. Было ясно, что османы замышляют что-то небывалое по мощи, и всё на этот год. А потом градом посыпались донесения о том, что готовятся огромные запасы оружия, пороха и провианта. Горы зерна и солонины, сотни новых пушечных стволов на султанских литейнях. В Константинополь начали стягиваться его лучшие пушкари и инженеры. А затем пришли вести, что во всех бухтах вдоль Эгейского побережья скапливаются суда, а еще что в соседние лагеря прибывают колонны воинов и съезжаются сипахи[22]. — Филипп за столом подался чуть вперед. — Так что все ясно. Они думают напасть на Орден. И смести нас.

— Понятно, что они, безусловно, готовят на кого-то нападение, — по-прежнему с улыбкой сказал Томас. — Но почему на Мальту? И почему именно сейчас? Ведь у Сулеймана и без того полно хлопот. Причем не только с Мальтой. Боюсь, наш друг магистр хоть и велик, но чересчур уж поспешен с выводами.

— Да как вы смеете усомниться в его слове! — возмущенно хлопнул Филипп ладонью по столу.

— А ну тише, — понизив голос, строго поглядел на него Томас. — Я не допущу с собой разговора в таком тоне, тем более у меня дома.

Секунду глаза посланца гневно сверкали; казалось, он вот-вот набросится на Баррета. Но под хладно-стальным взглядом почтенного рыцаря, а также, может, и припомнив кое-что из рассказов о сэре Томасе (которые, не исключено, все еще гуляли по Мальте), он отвел взгляд на щербинки кухонной столешницы.

— Приношу свои извинения, сэр. Путь был долгий, я вконец утомился. А тут еще все эти думки… Я не хотел вас уязвить. Хотел лишь вступиться за честь моего хозяина. И… вашего.

— Понимаю, понимаю, — кивнул Томас. — Отрадно видеть, что ла Валетт по-прежнему вызывает у людей такое отчаянное чувство приверженности. Но все же почему он так уверен, что Сулейман собирается замахнуться своим кривым клинком именно на Орден? И почему сейчас, когда он вроде как изготовился нанести удар по христианству на Балканах? — Томас нахмурился. — Нападать на Мальту ему откровенно не с руки.

— Все достаточно ясно, сэр. Уже в самом начале своего владычества, сорок с лишним лет назад, Сулейман провозгласил себя «царем царей» и «верховным властителем Европы и Азии». А потому в мыслях у него извечно было подмять под себя все христианские страны и обратить их подданных в магометанство. Теперь же, чувствуя, что стареет, он боится, как бы не протянуть ноги раньше, чем эти его замыслы осуществятся.

— Все это похоже на фантазию, — сказал Томас с улыбкой. — Собственная военная выслуга позволяет мне сказать: этот замысел просто неосуществим. Султану, если он в своем уме, такое и в голову не может прийти.

— Фантазия или нет, сэр, но его замысел именно таков. Соглядатаи Великого магистра слышали о нем из собственных уст Сулеймана. И нацелен он именно на Мальту и на наш рыцарский Орден. Все эти годы мы ему как бревно в глазу, и вот он надумал нас уничтожить. — Молодой рыцарь, сосредоточенно помолчав, продолжал: — А подтолкнуло его к этому решению то, что прошлым летом командор Ромегас захватил один из самых ценных султанских галеонов. Он взял тот корабль у побережья Египта. На его борту под флагом Александрийского санджака[23] следовала какая-то важная персона — кажется, главный евнух султанского гарема. В трюме корабля оказалось целое состояние: рулоны шелка и драгоценные металлы общей стоимостью на восемьдесят тысяч золотых дукатов.

Томас покачал головой в удивлении: как такие несметные сокровища могли уместиться в деревянном чреве всего одного, пусть даже самого большого, корабля?

Филипп мимолетно улыбнулся:

— Похоже, сэр, мы подумали об одном и том же. В общем, о реакции Сулеймана на это известие можно только догадываться. Наш Орден уже десятилетиями стоит на пути султановой торговли. По его мнению, мы окончательно распоясались, и настало время нас унять. Точнее, сокрушить.

— Из-за чего? — поднял бровь Томас. — Из-за мести? Но мне помнится, ум у Сулеймана всегда одерживал верх над чувствами.

— Это в самом деле так, — согласился Филипп. — Не из одной только мести думает он прирастить Мальту к своей империи. За Мальтой настанет черед Сицилии. А с нее он может обрушиться на Италию и — страшно подумать — захватить Рим, само сердце нашей веры. Но и на этом его аппетиты не убавятся, пока он не перейдет через Альпы и не изведет христиан всех до единого. — Филипп, снова подавшись вперед, постукал по столу пальцем: — Вы небось думаете, что этот далекий остров минует чаша сия? Не обольщайтесь: придет время, и он может оказаться в челюстях исламского деспота.

— Ай да слова! — хохотнул Томас. — Мне в них чудится голос этакого сэра Оливера.

— Что ж, я старался, — Филипп с кривоватой улыбкой откинулся на табурете. — А вы, я вижу, и впрямь хитрый лис, как у нас говорят.

— Говорят? Кто же именно?

— Ну, те из братьев, кто помнит вас по службе в Ордене.

— Немного, наверное, таких осталось, — задумчиво произнес Томас.

— Да, немного.

— А те, кто и впрямь меня помнит, безусловно, вспоминают то, как меня изгнали из Ордена.

— Не без того, сэр. Хотя теперь все обиды можно оставить в прошлом. Тем более такие давние.

Томас многозначительно помахал пальцем.

— Сразу видно, ты пока что мало смыслишь в глубине, которая размежевывает в Ордене представителей разных народов, и с каким пылом они друг с другом соперничают. В мое время мы вцеплялись друг другу в глотки едва не столь же часто, как и иноверцу-неприятелю.

— Тогда по прибытии на Мальту, сэр, вы обнаружите, что у нас с той поры ничего не изменилось.

— На Мальту? — остро поглядел Томас. — Не делай поспешных выводов, юноша. С чего ты решил, что я бегом побегу в услужение тем, кто меня отринул? Если они, Филипп, были с тобою честны, то тогда ты должен быть в курсе насчет обстоятельств, в которых я вынужденно покинул Мальту.

Филипп покачал головой.

— Я лишь слышал, что на вас лежала вина в каком-то неблаговидном деянии. Это единственное, о чем мне сообщили.

— Тогда, получается, они такие же скрытные и неискренние святоши, какими были всегда. И им я ничем не обязан.

— Вы давали клятву верности, сэр. А ей срока давности нет. Крепче ее уз только узы смерти.

Томас, поглядев на изменчивую игру теней в углу кухни, невесело усмехнулся.

— Если верить твоим рассказам, то от клятвенных уз Орден вскоре может отрешиться чуть ли не целиком.

— В своей борьбе мы будем не одиноки. Великий магистр уже обратился за помощью ко всем христианским державам. И если они отзовутся, басурманин будет сражен, а христианский мир восторжествует.

Бесхитростная вера этого юноши наполняла сердце великой печалью. Он, как и сотни других молодых людей, готов был пойти на смерть в наивной уверенности, что таким образом восславляет святые реликвии, которые уже сами по себе стоят того, чтобы ради них сражаться и погибать. Томас же надеялся, что больше не примет участия в подобной глупости, и из сострадания к гостю попробовал объяснить почему:

— Скажи мне, Филипп: когда ты с Мальты добирался сюда, тебе не приходилось пересекать хотя бы одно христианское королевство, которое не состояло бы во вражде со своим соседом? А известна ли тебе, к примеру, незавидная участь тысяч католиков в этой стране? Или то, как они до этого преследовали протестантов? Отчего же мы, христиане, вопреки всем Божьим заповедям стремимся друг друга извести? И каков, ты думаешь, шанс нам сплотиться, встать вместе на пути у неверных? Времена крестовых походов минули, их больше не жди. Мы отступились от истинной Церкви Божией, и за это нам теперь грозит кара в лице Сулеймана. Он и есть наш Страшный суд.

Филипп открыл было рот, чтобы возразить, но Томас упреждающе поднял руку и через секунду продолжил тихим, усталым голосом:

— Возвращайся к Великому магистру и передай ему, что я приеду. Но умирать я буду не за тех, кто меня оттуда выкинул. И не за веру. Просто для прибытия у меня есть свои причины. А теперь, — сказал он, вставая, — пойду-ка я укладываться. Мой слуга устроит тебя на ночлег. Я думаю, ты с первым же светом пожелаешь отправиться дальше, в Йорк.

Филипп молча кивнул. Когда же Томас подошел к двери, молодой посланец, кашлянув, сказал ему в спину:

— Сэр Томас. Благодарю вас от себя и от моих мальтийских братьев.

Томас приостановился, но поворачиваться не стал.

— Благодарность? — с тягостным вздохом переспросил он. — Она излишня. Здесь меня ничто не держит, а Мальту я не прочь навестить еще раз, пока есть силы. Вот, собственно, и все.

С этими словами он вышел из кухни. В коридоре на лавке сидел Джон, который при появлении господина чутко встал. Томас, проходя, указал на кухню:

— Устрой его честь по чести. Утром он думает уехать еще до моего подъема.

— Слушаю, хозяин.

Томас отправился на боковую, одолеваемый сонмом воспоминаний, которые пробудил в нем посланец. В кровать Ханна сунула грелку с углями, но даже в уютном тепле постели сон не шел; ум донимала бесплотная вереница образов, отделаться от которых было решительно невозможно. Пришлось в конце концов смириться с этим и лежать, уставясь в потолок опочивальни под завывание ветра, разгулявшегося в каминной трубе. От предстоящего возвращения на Мальту веяло этакой горьковатой сладостью. Именно там испытал он некогда чувство собственной принадлежности — «точку счастья», как зовут это астрологи. Там он полюбил Марию. Быть может (кто знает, ведь есть на свете чудеса), она и по сей день живет на том волшебном острове и в ней до сих пор теплится такая же любовь, какую он сквозь все годы разлуки и безвестности испытывал к ней. «Мечты, мечты… Накося выкуси, старый дуралей», — подумал наконец Томас и, с неожиданной сердитостью повернувшись на бок, в одночасье заснул.

Когда он проснулся, ветер стих и яркий солнечный свет струился в комнату сквозь прореху в портьере. Давно угасли в камине угли, а на оконном переплете искрилась игольчатая изморозь. Томас одним движением резко сел на краю постели, припоминая детали минувшего вечера. В своем решении он был определенно прав. Посланец наверняка уже уехал и теперь так или иначе доставит ответ обратно на Мальту. Что-либо менять уже нет смысла, да и поздно. Пора опять, в который уж раз, собираться на войну. С этой мыслью рыцарь оделся и отправился в свою рабочую комнату, куда Джон, заслышав поступь башмаков хозяина по лестнице, вскоре принес завтрак.

Сейчас он подтвердил, что, едва развиднелось, молодой крестоносец был накормлен завтраком и уехал, охотно прихватив в дорогу предложенный туесок с пирогами и головкой сыра («как-никак, впереди почитай что цельный день пути»).

После добротной миски каши Томас закутался в толстый плащ с капюшоном и пешком пошагал через поле к ферме одного из своих арендаторов. В одном из лесков, что на угодьях, надо было срубить кое-какие деревья, о чем Томас накануне договорился с тем селянином и его дюжими сыновьями. Труд это был нелегкий, и самому в нем можно было и не участвовать, но Томас любил иной раз поразмяться: что может быть отраднее разливающегося по жилам тепла, да еще при виде растущей кучи дров со слезкой смолы… К полудню куча выросла до внушительных размеров и была на глаз поделена между господином, которого все здесь уважали за отсутствие скаредности, и работниками. Распрощавшись с селянами, Томас пошагал обратно в имение, чувствуя в себе отрадное очищение от мыслей, обуревавших его нынче ночью. А на Мальту можно будет отправиться этак через неделю.

Как раз в это время и прибыл второй гонец. Всадник появился из-под сводчатого въезда как раз тогда, когда Томас у центрального крыльца сбивал с башмаков снег. Стук копыт гасился снежным покровом, поэтому расслышать приближение верхового не было возможности. Уловив движение, Томас вскинул голову и увидел, как всадник посреди внутреннего двора натягивает поводья, оглядывая простолюдина в грубом плаще и башмаках. Сам всадник облачен был в синий плащ и щегольские округлые панталоны по нынешней столичной моде — не иначе как слуга каких-нибудь богатых господ. По приближении он пальцем перчатки указал на Томаса.

— Эй! Поди-ка сюда на словцо.

Томас, выпрямившись, скрестил на груди руки. Не дождавшись простолюдина, всадник рысцой двинул свою лошадь по снегу, взбивая белые султанчики пороши. Остановился он в десятке ярдов от Томаса; из конских ноздрей курчавыми струями вырывался пар.

— Скажи мне, — вполне мирно обратился гонец, — это имение Барретов?

— Оно самое.

Всадник облегченно выдохнул и мягко спрыгнул с седла на снег, одной рукой по-прежнему держась за поводья.

— Уф-ф. От Лондона скачу чуть ли не с рассвета, — с неудовольствием сообщил он. — У Бишопс-Стортфорда свернул куда-то не туда. Битый час уже плутаю, а на дороге считай что ни души — хоть у лис спрашивай! Никто толком не знает, как к вам проехать.

— Мы тут как-то особняком живем, — пояснил Томас. — Чем меньше гостей, тем лучше.

Тон его был ровным, однако гонец нахохлился и посмотрел довольно заносчиво.

— Так дома ли твой господин? Мне сказали, он последние несколько лет что-то редко вылезает из своего захолустья.

— Это так, — кивнул Томас.

— Он у себя? — Гонец надменно поднял подбородок. — А то мне тут с тобой рассусоливать некогда: как только выполню поручение, надо сразу поспешать в Лондон.

— Господина в доме пока нет. А что у тебя к нему?

— Мне велено говорить непосредственно с ним, а не с челядинцем.

— Ну так говори.

Гонец насупился, но тут до него дошло, что к чему, и он моментально согнулся в раболепном поклоне.

— О, тысяча извинений, сэр! Разве ж я знал!

— Так отчего же смотришь на людей, как на шваль?

Гонец с озорным лукавством указал на простецкое одеяние Томаса.

— Обличие у вас, сэр, вы уж извините, не господское. Ну, я и пришел к умозаключению…

— Заключению-злоключению… Ты всегда о людях судишь по одежке?

— Сэр, я… Я могу лишь принести свои глубочайшие извинения.

Томас ожег гонца взглядом, под которым тот потупился. Хотя, казалось бы, что за грех? Ну, ошибся человек, так ведь без злого умысла. И извинился учтиво. Но отчего-то поедом ела досада. И сам вид этого дворцового прихлебателя, и все его повадки — плоть от плоти королевского двора и его окружения. Как там у алхимика Трисмегиста: «Каково вверху, таково внизу». Внешность человека — всё, а внутренняя сущность — так, приложение. Досадно и противоречит истинному предназначению людей и мира. А тут еще чуть ли не второй на дню непрошеный визит — это ж любое терпение лопнет.

— Ладно, брось. Так что там, говоришь, за новости?

— С вашего позволения, сэр, прошение о визите, — сказал гонец, на этот раз самым почтительным тоном. — От моего господина, сэра Роберта Сесила. Он просит прибыть к нему в Лондон, в его дом на Друри-лейн, завтра, к шести часам пополудни.

— Просит, говоришь? А если я откажу?

У гонца забегали глаза и слегка отвисла челюсть; он как будто не понял, что воле его хозяина можно хоть в чем-то прекословить, даже в мелочах. Перед ответом он нервно сглотнул:

— Насчет отказа на его просьбу у меня, сэр, э-э… указаний нет.

— Жаль, — пожал плечами Томас. — Значит, ты до меня доводишь не просьбу, а повеление. То есть мне вменяется просто там быть, и точка… Ладно, передай своему хозяину, что буду. К назначенному времени.

— Слушаю, сэр!

Томас на секунду задержал на нем взгляд. Бедняга провел в седле полдня, на холоде, а в столицу вернется уже по темноте. Городские ворота будут уже на запоре, ночевать придется где-то за стенами, на постоялом дворе. Надо бы по доброте душевной позвать его в дом перекусить, отдохнуть перед дорогой. Как тому заезжему французу. Но сносить это столичное высокомерие… Да еще второй визитер на дню… Словом, Томас не двинулся с места.

— Ну, все, — развел он руками. — Послание твое я выслушал. Больше тебя не держу.

— Мое почтение, сэр, — кивнул гонец, видимо тоже желая поскорее скрыться с глаз. Ухватив рукой луку седла, одну ногу он сунул в стремя, но попытка вскочить на лошадь не удалась: занемевшие от холода ноги плохо слушались, и он соскользнул обратно на землю. Тогда Томас, решительно подойдя, ухватил бедолагу и с раздраженным кряком водрузил его на седло сам.

— Благодарю вас, сэр.

Томас напутственно кивнул. Гонец, дернув поводьями, повернул лошадь и, дав ей стремена, послал рысцой — через двор, под свод въезда, и с мягким постукиванием набирающих резвость копыт дальше, на дорогу, с глаз долой.

Постояв с минуту, Томас развернулся и пошагал домой, на ходу выкликая:

— Джон! Джо-он! Где тебя черти носят?

— Иду, сэр! Спешу! — приглушенно раздалось со стороны кухни. Боковая дверь распахнулась, и старикан выкатился наружу, отирая с подбородка крошки.

— Как поешь — готовь мне седельные сумки, походный плащ и обувь. А, ну и меч. Чтоб к завтрашнему утру все было начищено-надраено. Еду в Лондон.

— Будет сделано, сэр. — Джон чуть склонил голову: — Прошу простить, а вы туда надолго?

— Да кто его знает, — ответил улыбчиво Томас. — Похоже, я своим телодвижениям не хозяин.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Меч и ятаган предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

22

Сипах — турецкий феодал, получавший земельные владения за несение военной службы.

23

Санджак — вторая по значимости (после вилайета) административная единица в Османской империи.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я