Вино пророчеств

Олег Николаевич Жилкин, 2021

Роман служит продолжением истории "Мальчика на качелях" и "Отпуска без содержания". Сюжет основан на реальных событиях. Герой пытается осознать перемены, произошедшие в его жизни после возвращения из Америки, ловит подсказки в собственных снах, в разговорах со случайными попутчиками, пытается уловить ту нить, которая выведет его из лабиринта заблуждений и ложных представлений о самом себе. Это книга о приключениях с погружением в подсознание и неожиданными поворотами сюжета, в которых отражается внутренняя жизнь героя. Его отношения с главной героиней проходят испытания, которые становятся тем краеугольным камнем, вокруг которого собирается новая личность героя романа. Этот роман откровенная и подробная хроника трансформаций главного героя, испытывающего настоящие перегрузки в ходе своего путешествия, которое он совершает из внутренней пустыни к новой земле, где он обретает свой дом, любимую женщину и полную свободу самовыражения. Содержит нецензурную брань.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вино пророчеств предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Я пью вино — вино пророчеств,

сон — лучшее из одиночеств

Сегодня приснилось, что у меня так заросло щетиной лицо, что казалось совершенно черным. Людей это пугало, но я думал о том, что стоит мне побриться, и все станет на свои места. И все-таки, черное лицо это что-то новенькое, таким я себя еще не видел никогда. Полагаю, что это к большим переменам, что в общем-то нетрудно предугадать, я действительно меняюсь, и меняюсь так кардинально, что это даже некоторых людей пугает.

Может быть во мне проявляется демоническая природа, но внутренне я не испытывал ни страха, ни удивления, я чувствовал, что либо это временно и не затрагивает основы моего характера, либо это и есть мое истинное лицо, которое нет смысла скрывать дальше.

Если бы кто-то сказал мне, что я демон, то я бы наверное нисколько не удивился. Мне комфортно в своем состоянии, поскольку даже в таком виде находятся люди, которые меня принимают таким, какой я есть.

Во сне я был одет в цивильный костюм, и все говорило за то, что я нахожусь на службе. Что ж, таким я себя и ощущаю — человеком без лица, действующим по предписанным мне правилам. Никто не знает, что у меня на уме, никто не видит моего лица, и то, что оно скрыто черной щетиной, наводит на людей страх. В то же время, я один из них, мне достаточно будет побриться, чтобы не отличаться от других людей. И все же, у меня есть сомнения на этот счет. Достаточно ли будет простого посещения парикмахера, чтобы вернуть мне прежний облик? Что если мне понравиться быть в том виде, в котором я увидел себя во сне? Мне скучно быть просто человеком, и мне нужно занятие, чтобы я не скучал.

Я выбрал себе занятие на первое время — я пишу. Когда я сомневаюсь в том, что я написал, я спрашиваю мнение своей подруги:

— Мне кажется я пишу неровно — говорю я ей.

Подруга подходит к окну и говорит мне:

— Смотри, за окном идет дождь, он идет ровно или неровно?

Она права. Как же она права. Она ничего не понимает в литературе, и все же, она понимает в чем-то больше, чем я.

Очень смешно, но я испытываю облегчение. Я — дождь. Очень неровный, но иду постоянно.

В первый год, что я прожил в Америке, я с энтузиазмом брался за любые случайные заработки, надеясь найти на этом «поле Чудес» свою золотую жилу. Я работал парковщиком автомобилей, некоторые из них были с механической коробкой передач, другие заводились простым нажатием кнопки. Все эти нюансы плохо укладывались в моей голове и случались ужасные казусы, про которые лучше не вспоминать. Через несколько часов работы меня с нее выгнали, и это к добру, я полагаю, потому что машины были дорогими и мне бы еще долго пришлось возмещать нанесенный ущерб. Я так нуждался в работе, что был готов учиться по ходу, методом проб и ошибок.

Я подавал одно резюме за другим, посещал собеседования, брался за любую работу, которую мне предоставляли временные агентства по трудоустройству.

Помимо работы на парковке мне запомнилось то, как я работал в крутом американском госпитале в качестве пожарного инспектора. Дело было в том, что на какое-то время в госпитале вышла из строя система пожаротушения, и выход был найдет в том, чтобы поставить людей, которые будут всю ночь ходить по всем помещениям госпиталя и принюхиваться, пытаясь убедиться в том, что нигде не пахнет дымом. Первое место в списке самых идиотских работ, которыми мне приходилось заниматься в жизни.

Госпиталь расположен на вершине горы, куда ведет специальная канатная дорога. С верхней точки открывается фантастическая панорама города и иногда сюда забираются туристы, чтобы полюбоваться открывающимся с горы видом. Пациентов в госпиталь доставляют всеми видами транспорта. Я видел, как однажды на крышу садился вертолет. Во время дежурства была возможность пройти по всем помещениям, куда вход только по специальному пропуску.

Я проходил все эти круги жизненного цикла раз за разом, как того требовала инструкция. 11-й этаж — спящие младенцы, 12-й — травма, 13-й — поддержание жизнедеятельности. Веселее всего в травме. Персонал молодой, энергичный, у них все время что-то падало. Больше всего поразило то, что я входил в палату с младенцами без всяких дополнительных проверок состояния моего здоровья, в рабочей робе, без бахил и марлевой повязки. По-началу я думал, что младенцы тоже в отключке, однако под утро они начали подавать голоса и стало как-то по-веселей. В общем, не такой уж он и страшный этот американский ад. Я просто удивился, насколько легко было оказаться там, где жизнь и смерть соседствует друг с другом, словно в каком-то фильме ужаса, но никого это не удивляло и не пугало.

Через год поисков и случайных приработков, мне подвернулась работа по производству подошв на фабрике кроссовок Nike, и это уже была постоянная работа, которая пусть и оплачивалась не слишком хорошо, но все-таки позволяла надеяться на то, что моя рабочая квалификация со временем вырастет. Я периодически выводил из строя какие-то машины и механизмы. Возможно причиной тому было то, что подходил я к ним слишком утилитарно. Как истинный гуманитарий, я не знал, что у машин есть душа и обращение с ними требует деликатности. Я ненавидел машины и они мне отвечали той же монетой.

«Nike» нанимал сезонных рабочих через специально созданное агентство, на срок до одиннадцати месяцев, а потом увольнял их, экономя на страховке, заработной плате и бенефитах, которые предприятие вынуждено было выплачивать постоянным работникам. Я получал минимальную заработную плату и мои шансы устроиться на фабрику на постоянной основе были весьма призрачными. И в то же время, фирма везде рекламировала себя как передовое предприятие, где созданы благоприятные условия труда, исключающие расовую дискриминацию и неравенство. На самом деле, они зарабатывали миллиардные барыши на дешевом труде выходцев из Африки и Азии, вынося основные производственные мощности за рубеж. Посредническое кадровое агентство ухитрялось экономить даже на обязательной медицинской проверке работников, заставляя оплачивать драг-тесты из своего кармана. Спустя год после своего увольнения, я получил в качестве компенсации за это мошенничество сто долларов, благодаря тому, что кому-то пришло в голову подать на агентство в суд и выиграть дело.

«Nike» и впрямь было одним из самых успешных предприятий в городе. Я имел тридцатипроцентную скидку на его товары в фирменном магазине, и это была большая привилегия. Мне многие завидовали, хотя я и не мог воспользоваться этой скидкой, поскольку даже с учетом ее, цена на продукцию предприятия казалась мне необоснованно завышена.

Раз в год на предприятии проводилась распродажа неликвида, и на это время фабрика превращалась в настоящую барахолку, поскольку весь товар отпускался на вес и я набрал около четырех мешков фирменной продукции, потратив на все чуть больше ста пятидесяти долларов. В тот счастливый вечер я был настоящим дедом Морозом для своей семьи.

Работу на «Nike» я потерял, когда отправился в Россию на похороны мамы. Мама умерла от рака через год после нашего отъезда в Штаты.

Похоронив маму, в Америку я вернулся с котом, который прожил без нас год вместе с квартиранткой из Ростова.

Перевозка кота превратилась в целую эпопею. Если до Нью-Йорка я летел рейсом Аэрофлота, и кота спокойно взяли в багажное отделение, то до Портленда предстояло лететь американской авиакомпанией, которая наотрез отказалсь брать животное в багаж, мотивируя отказ тем, что температура летом в багажном отделении может угрожать жизни животного. В салон меня не пускали, потому, что для перевозки кота требовалась специальной сумка, а клетка не проходила по стандартам. Ни в одном из терминалов аэропорта специальной сумки не нашлось, несмотря на то, что я объездил со своим несчастным питомцем все станции, и обошел все бутики аэропорта Кеннеди. Я буквально сошел с ума на этой почве и это было заметно невооруженным глазом. Мы и так опоздали на сутки, провели ночь в аэропорту в ожидании рейса, и теперь нам предлагали задержаться еще на одну ночь, чтобы съездить в специализированный магазин в городе и приобрести подходящую поклажу. В конце концов, я уже начал кричать на старшую смены и угрожать ей тем, что брошу животное прямо в аэропорту, и это будет на ее совести. Вид у меня был безумным. Наконец, она вынуждена была согласится с тем, чтобы я вез кота в обычной сумке и это была настоящая пытка и для меня, и для кота, и для пассажиров, сидящих на соседних креслах. Вылет откладывался в связи с какой-то экстренной ситуацией в соседнем аэропорту, и мы мы два часа прождали своей очереди на взлет в самолете, стоящем на полосе.

Кот обезумел от сидения в сумке и мне пришлось силой его утрамбовывать в нее, чтобы не позволить ему сбежать. Кот орал, сопротивлялся, шерсть летала по всему салону, сидящий рядом джентльмен то и дело вздрагивал, как только кот в очередной раз собирал силы для побега.

По прибытию в Штаты кот с легкостью адаптировался к американской жизни. В его распоряжении оказался дом с участком, где он стал полноправным хозяином. Кот часами просиживал на заборе или под кленом, охраняя свои владения от регулярных набегов ехидных облезлых белок, живущих по соседству.

Я себя нашел на целый день,

я под кленом, клен бросает тень.

Кот под кленом тоже тень нашел,

так под кленом день наш и прошел.

Кот сидит в полоборота,

кот торчит, а мне работать.

Зря кричу коту: кис-кис,

кот торчит, мой кот завис.

У кота торчат усы,

кот торчит и ты не бойся.

Кот приспособился ходить в туалет на соседний участок. Его владелец приходил ко мне жаловаться на кота, потому что его собачка раскапывала кошачьи экскременты и заносила их в дом. Что я мог поделать? Я с трудом сдерживал смех, выслушивая от американского соседа жалобы на русского кота, которому я был совершенно не указ. Соседу пришлось уложить искусственный газон, а всю оставшуюся территорию участка закатать в бетон.

По возращению в Портленд меня не торопились взять в смену, всякий раз ссылаясь на то, что нужно немного подождать пока освободиться место и, предлагая мне работу в ночную смену, что мне не слишком подходило. Я уже понимал, что нельзя соглашаться на все подряд, чтобы потом не сетовать на хроническую усталость и нарушение сна. Двенадцатичасовый рабочий день больше подходил азиатам, чем европейцам, которых, кстати, на фабрике было подавляющее большинство. Здесь они себя чувствовали полноценными хозяевами, выстраивая порядки в смене на свой вьетнамский манер, что мне не слишком нравилось, говоря по чести. В смене даже работал один ветеран вьетнамской войны, который рассказывал о том, что ему пришлось пять лет провести в плену у коммунистов, на что я, впрочем, никак не реагировал и даже не проявлял сочувствия к его страданиям, поскольку в свои восемьдесят лет он был настоящим говнюком, пользуясь своим возрастом для того, чтобы добиться щадящих условий труда, вместо того, чтобы отправиться на заслуженную пенсию. Вьетнамцы очень трудолюбивый народ и конкурировать с ними за нищенскую зарплату не у всякого европейца хватит воли и сил. Это справедливо, что мы все разные, и нам нет никакого дела друг до друга. Американский «плавильный котел» это фикция. Каждый народ предпочитает здесь не выходить за пределы своей общины, предпочитая работать в своих национальных коллективах, посещать свои храмы, проводить свободное время в обществе людей своей национальности.

Я ждал месяц, пока освободится место на заводе, но тут мне попалось объявление о наборе сезонных рабочих на шоколадную фабрику. Оплата за час была такой же, как на заводе «Nike», но фабрика была намного ближе к дому, и это экономило мне время на дорогу и уменьшало расходы на бензин. Всякая новая сфера деятельности будила мое любопытство и питала энтузиазм. Работа на шоколадной фабрике казалась мне еще одной воплощенной мечтой детства. К моему удивлению, костяк коллектива составляли работницы русского происхождения, осевшие в Портленде и соседнем Ванкувере с конца 90-х годов. Это было для меня полной неожиданностью — я уже давно так плотно не общался с русскими, стараясь избегать скопления соотечественников в одном месте, так как был предупрежден опытными в этом деле людьми, что секрет успеха адаптации эмигранта в Штатах лежит в том, чтобы работать и общаться с коренными американцами.

Большинство работниц были уже в преклонном возрасте, но отлично справлялись со своей работой, посвятив производству шоколада от пяти до двадцати пяти лет своей довольно однообразной жизни. Многие из них совершенно не знали английского языка и не видели смысла в том, чтобы его учить, так как оставались членами русскоязычного религиозного сообщества, в рамках которого они полностью удовлетворяли свои информационные и культурные потребности. Большинство из них были баптистками, выехавшими в Америку целыми семейными кланами, по визам беженцев от преследований на религиозной почве. На производстве рабочим языком был русский — английским владели лишь менеджеры, которые осуществляли координирующую функцию, доводя до работниц указания руководства. Благодаря низкой мобильности персонала, руководство не утруждало себя финансовой мотивацией, и годами не повышало им зарплаты, которая оставалась в пределах допустимого законом минимума.

Помимо низкой зарплаты, недостатком работы на фабрике были постоянные сплетни и интриги внутри коллектива, без чего не обходится ни один женский коллектив наших соотечественниц, любящих хорошую сплетню не меньше, чем шоколад. Хорошая сплетня скрашивает монотонность труда и вносит в него оживляющий рутинные трудовые процессы элемент эмоциональности. Американцы надолго в коллективе не задерживались. Мне запомнился один из них, так как внешне он походил на наших забайкальских рыбаков, благодаря наличию в его крови примеси индейской крови. На вид ему было под шестьдесят. Звали его Джон — Иван, по нашему. Я узнал в нем человеческий тип, далекий от традиционного американского — сдержанного и холодного. Перед устройством на фабрику он развелся с женой, с которой прожил больше двадцати пяти лет. Из-за развода ему пришлось переехать в другой город. Дом он оставил жене, ему достались собака и машина. Собаку он не любил, потому что она напоминала ему бывшую супругу. Кроме того, на новом месте у собаки завелись блохи, и ему пришлось потратить сорок пять долларов, чтобы их вывести. Как-то при мне он спрашивал по телефону у ветеринара, что будет стоить ему дороже: вывести блох или усыпить пса.

— Это была шутка — пояснил он мне, но шутка была не в характере американцев, которые настолько привязаны к своим питомцам, что готовы оплачивать любые счета на их содержание и лечение. Вскоре он дал объявление в газету, о том, что отдаст животное в хорошие руки. Мне он тоже предлагал, но я отказался. Мне хватало моего кота с его блохами — не знаю почему, но блохи в Америке сущий бич местных аппартаментов. Собаку вскоре забрали, и Джон стал свободен совершенно.

Потихоньку я стал подталкивать Джона к завязыванию неформальных отношения с нашими дамами. Мужчин у нас в коллективе немного, а команде нужен стимул для хорошей работы — намекал я ему. Но Джон был пуглив и боялся обвинений в сексуальных приставаниях. Я старался объяснить ему разницу в менталитете русских и американцев, но он мне не верил.

— Как ты можешь такое говорить, ты же женат? — спрашивал он у меня

— Да, — отвечал я ему, — но это еще не повод для воздержания. В России, по крайней мере.

— И что, — недоверчиво спрашивал меня Джон, — в России женщины тоже изменяют своим мужьям?

— Конечно, — отвечал я ему, — у нас в России равноправие, ты не знал?

— И как мужья реагируют на это? — интересовался Джон.

— Радуются, конечно. У них больше времени на выпивку остается. Они для этого специально жен на курорты отправляют: в Турцию, в Египет, чтобы отдохнуть от семейной жизни.

Джон только недоверчиво вертел головой — моя информация явно превышала его возможности к ее адекватному восприятию.

Мужиков в цехе было действительно мало. Ден — мойщик посуды, сорока двух лет, ирландских кровей, рыжий, малообщительный, вечно стрелявший у меня сигареты, Джулиан — креативный директор лет пятидесяти пяти, фанатично увлеченный шоколадом — энергичный, стремительный франко-канадец, эстет и симпатяга, и его друг Ричард: круглый, бородатый мужчина с румянцем во всю щеку, лет сорока пяти, но выглядевший старше своего возраста из-за бороды. Был еще Дэвид — работник кухни, угрюмый высокий и нескладный чувак лет сорока, который вырос на Аляске, и это, отчасти, объясняло особенности его нелюдимого характера. Как-то я почти неделю помогал ему на кухне, и он меня очень сердил своими манерами. Однажды, уже в самом конце долгой и мучительной трудовой недели, я не выдержал, и случилось так, что я стал на него орать, при этом в руках у меня был молоток для разбивания шоколада. Что-то человеческое шевельнулось в его глазах, но не надолго. Вежливость давалась ему с большим трудом.

— Дэн, — спрашивал я проходящего мимо мойщика посуды — как будешь выходные проводить?

— Буду пить и смотреть телевизор — скупо отвечал мне он.

— Очень безопасная программа выходных. — делился я информацией с Джоном.

— Я в прошлые выходные пил водку и танцевал — неожиданно разоткровенничался он.

— Неужели, и что, там были девчонки?

— Много. Очень много.

— И у тебя был шанс?

— Был. Один.

— Этого мало. Ты так долго его ждал, что должен был повторить, по крайней мере.

— Я слишком стар, ты молодой и этого еще не понимаешь.

— В следующий раз возьми меня с собой.

— Ты женат! — стоял на своем Джон.

— Вы, американцы, настоящие лицемеры! — нарочито сердился я.

— Вы нет?

— Все в прошлом, Джон, на секс у нас нет ни лимитов, ни обременений. Россия — свободная страна.

— Какой мужчина пропадает! — горько сокрушался я перед нашими тетками, пятью минутами позже.

— Какой мужчина? — делали стойку тетки.

— Да, Дэн.

— А чего он пропадает? — интересовались они.

— Так неженатый, делать в выходные ему, бедняге, нечего, будет пить и смотреть телевизор.

— Так, он сам наверное не хочет жениться?

— Мало чего он не хочет. Многие ли в России хотят, но всегда найдется та, которая возьмется за дело с умом. У нас мужики на дорогах не валяются.

— Верно, — начинали соображать тетки — а сколько ему лет?

— Сколько тебе лет, Дэн? — кричал я ему через весь зал.

— Сорок три. — отвечал он.

— Молодой! — сокрушались тетки. Большинству из них под шестьдесят — вдовы, коротающие свой век.

— Ну, и что, что молодой, вот, — Ричард, тоже молодой, а выглядит на шестьдесят.

— И не женатый! — поддерживали они мою мысль.

— Женатый он! — давил я хилую надежду на корню.

— На ком? — удивлялись женщины.

— Так, на Джулиане и женатый.

— Да ты с чего взял? Друзья они.

— Мне все равно, друзья они, или нет, но я случайно познакомился с агентом по недвижимости, когда искал себе апартаменты, — что было чистой правдой, — так он предлагал мне воспользоваться его услугами, как постоянного агента, и, как только он узнал где я работаю, тут же, в качестве рекомендации, привел пример удачной покупки дома для семейной пары Джулиана и Ричарда.

Информация женщин потрясла. То, что они живут в Портленде — втором городе США по количеству проживающих в нем лиц нетрадиционной ориентации, никак не отражалось на их привычном восприятии мира, в котором доминируют семейные ценности.

Для наших теток подобные разговоры на рабочем месте бесплатное развлечение. Я чувствовал здесь себя как рыба в воде, огорчало лишь то, что за два года работы моя зарплата не выросла ни на цент.

Я начал подыскивать себе занятие с более высокой оплатой и вскоре в интернете наткнулся на объявление о наборе уборщиков в школу. Если на фабрике мне платили десять долларов в час, то здесь мне предлагали уже шестнадцать. Да и расстояние от дома значительно меньше, а следовательно, и еженедельные затраты на бензин снизятся вдвое.

Я прошел собеседование и мне предложили работу в качестве подменного уборщика. Это значит, что меня будут вызывать только тогда, когда во мне будет необходимость: на полдня, на день, на несколько часов после моей основной работы. Я согласился. Первое время было очень трудно. Отработав на фабрике полную смену с шести до половины третьего дня, я ехать в школу и убирал классы и туалеты до половины двенадцатого ночи. Первые три дня я думал, что вообще не смогу преодолеть присущей мне брезгливости, но постепенно чувство унижения ушло на второй план. Эта работа давала мне больше свободы и гораздо больше денег, и это решало все дело. Главное было справиться физически. Больше двух дней в неделю я не мог брать смены, хотя подработки в школе мне предлагали гораздо чаще. Мой рассчет был на то, чтобы попасть в постоянный штат, и тогда работу на фабрике можно было оставить.

Прошел год после смерти мамы и пришла пора ехать в Россию вступать в наследство. К счастью, мама перед смертью успела отменить свое завещание, которое она в сердцах переписала на сестру, но у сестры даже не нашлось времени, чтобы прилететь к ней на похороны. Я порвал с теткой после этого всякие связи, равно как и с родственниками двоюродной сестры моей мамы, чей муж напрямую назвал меня виновником ее смерти. Такова специфика сочувствия у людей, склонных по роду профессии влезать в дела других людей.

— Ты убил свою мать! — написал мне выживший из ума бывший придворный журналист. Журналисты склонны к эффектным заголовкам и у них, как правило, плохо налажены логические цепочки и очень короткая память.

Узким кругом близких родственников они уже осудили меня за отъезд в Штаты и попутно поделили мамину квартиру, отписав ее маминой сестре. Обдумывая свой ответ на обвинение, я вспомнил историю, как журналист в молодые годы сослепу действительно убил на охоте человека, случайно приняв его за зверя, и эта история чуть было не стоила ему свободы.

— Сам ты убийца! — написал я ему и посоветовал впредь не лезть не в свои дела.

Мама воспитывала во мне вежливость, но в делах подобного рода жизнь научила меня не церемониться.

В Ессентуках, где мама закончила свои дни, я мгновенно забыл об Америке, словно этого тяжелого года и не было в моей жизни. Я ходил на источник с минеральной водой три раза в день, записался на массаж, посещал танцы в местном санатории.

Я заказал маме памятник, выгравировав на нем умирающую птичку — знак ее скорой кончины, посланный мне 31 декабря 2012 года — за полгода до ее смерти.

В России я чувствовал себя как рыба в воде. Я прислушивался к русской речи, наблюдал за всем, что вокруг меня происходит, чувствую себя уместно в любой ситуации. Мне нравилось, что я могу свободно флиртовать с женщинами, и женщины отвечали мне своим вниманием, от чего я совершенно отвык в Америке. В России я ожил, и это чувство долго не давало мне покоя по возращению в Америку. Я настраивал себя на то, что как только получу американское гражданство, я немедленно вернусь в Россию. Я замечал, насколько в России люди более расслаблены, чего они даже не осознавали — настолько это было для них естественно. Жизнь в чужой стране приучает к осторожности и лишает твои действия спонтанности, а без спонтанности невозможно ощущать себя свободным и счастливым человеком.

Вступив в наследство, я тут же дал объявление о продаже маминой квартиры. На мое счастье, покупательница нашлась за три дня до моего отлета в Америку. Она настойчиво пыталась сбить цену, но я стоял на своем. В последний перед моим отъездом день мы вышли на сделку и я получил деньги, которые тут же перевел в доллары. С учетом маминых сбережений, у меня на руках оказалась приличная сумма — почти сорок тысяч американских долларов. Я вернулся в Америку и эти деньги послужили залоговой суммой при покупке дома. Через два с половиной года жизни в США, мы наконец смогли приобрести свой небольшой домик в хорошем районе, недалеко от той самой библиотеки, куда я по-прежнему ходил за книгами и фильмами на английском языке.

Уже через несколько месяцев после своего возвращения из России, я получил приглашение на собеседование в школьный округ, где освободилась вакансия уборщика, и хотя работа на шоколадной фабрике доставляла мне гораздо большее удовлетворение, все-таки преимущество, с учетом зарплаты, социальных выгод и медицинской страховки, было за школой.

Томи — мой босс, в которой он числился старшим смены, в шутку иногда называл меня Оzy. Прозвище сложилось из двух букв моего имени: O и Z, в латинской транскрипции. Я оценил шутку, так как «Волшебник Изумрудного города» была моей любимой сказкой, как только в мои руки попалась книга про приключения девочки Элли из штата Канзас в стране OZ, под авторством Константина Волкова. Я чувствовал себя путешественником в сказочном пространстве собственной жизни, из которой, казалось, не было выхода, да я его, собственно, никогда и не искал. В глубине души, я никогда не воспринимал действительность слишком серьезно, и так продолжалось до тех пор, пока я не уперся спиной в стену, и случилось это уже в Америке, на шестом году моей эмиграции.

Только спустя время я понял, что Томи имел ввиду Оззи Осборна, ведь все, чем он по-настоящему интересовался это был рок-музыка. Томи был и оставался фронтменом местной группы, игравшей тяжелый металл. Я даже был однажды на его концерте, который он давал в парке. Его публикой были постаревшие рокеры, ради которых он скакал по столам и не жалел своих связок.

Называть Томи «боссом» мог только старательно лизавший ему задницу мой темнокожий коллега Блейд. Я не могу осуждать Блейда за его хитрость. Он вырос в семье, где вопрос выживания стоял очень остро, и от начальника зависела карьера, а стало быть и благополучие всей его большой семьи. У Блейда трое маленьких детей, супруга, дочь от первого брака, страдавшая алкогольно-наркотической зависимостью мать. Однажды мать Блейда нашли на улице нашли мертвой. Она умерла от передозировки наркотиками, и Блейд попросил администрацию школы, в которой работал уборщиком, провести церемонию прощания в актовом зале, чтобы сэкономить немного денег на ее похороны. Томи одобрил заявку Блейда и утвердил ее у директора школы.

«Босс» был главным уборщиком в смене из трех человек, он считал себя одним из самых важных людей в школе, на котором было все хозяйство. В его прежней жизни было все, что и полагается иметь белому выходцу из рабочей окраины Портленда. Черных в Портленде и сейчас не много, а во времена его молодости они и вовсе считались экзотикой, поэтому бедность никак не ассоциировалась со цветом кожи — она была фактом жизни, ее естественной средой. Томи и по сю пору сохранил присущее своему классу презрение к хорошей одежде, здоровой еде, образованию, верховой езде. Он ценит физический труд и людей, способных заработать своими руками на хлеб для своей семьи. Он знает, что почем в этой жизни, и не доверяет высокомерным выскочкам с университетскими дипломами. Он знает, что такое работать на улице, не иметь крыши над головой, голодать. Он пом огает бедным, бездомным, участвует в волонтерской деятельности, собирая для них еду и теплую одежду. У Томи большое сердце и детский ум. Томи патронирует Блейда и поощряет его трудолюбие.

У Блейда веселый нрав — он довольно гибкий и приятный в общении. Когда он повредил себе лодыжку, я временно занял его место. За то время, что я его замещал, Томи ни разу меня не похвалил. Как только Блейд вышел на свою смену после болезни, Томи тут же отметил, как качественно вырос уровень уборки в школе, намекая на то, что из нас двоих только Блейд достоин профессионального признания, а мне стоит брать с него пример. Я был зол на Томи, но мне пришлось проглотить эту невольную грубость своего начальника, поскольку он говорил то, во что искренне верил. Честно сказать, ему самому следовало бы поучиться аккуратности. Самое грязное место во всей школе это была приспособленная под офис кладовка — так называемый офис, в которой Тони проводил совещания со своими подчиненными. Томи был крупным парнем, старше меня на два года, с гривой седых уже волос и запущенной бородой. Несмотря на свой возраст он постоянно пребывал в образе крутого мужика, на которого возложена важная обязанность следить за порядком в школе. В молодости он был женат на стриптизерше, водил пьяным автомобиль, тяжело работал, крепко выпивал, имел проблемы с полицией, дважды начинал свой бизнес, и дважды был разорён. Лишь к пятидесяти годам, устроившись на работу в школу, он смог позволить себе обзавестись собственным домом и нормальной работой, гарантировавшей его семье стабильный доход.

Томи был справедлив к людям, на свой манер. Он любил трудолюбивых чуваков, умеющих что-то делать своими руками. В кармане он всегда носил с собой нож — Тони был не только мастеровым парнем, но и охотником, и знал цену оружию, которого у него в доме был целый арсенал. Разумеется, он был убежденным республиканцем. Когда-то мексы прикончили его бизнес, начав демпинговать на рынке строительных услуг и ему пришлось объявить себя банкротом и уйти работать смотрителем в лагерь, расположенным в национальном парке, что обеспечивало его семью крышей над головой, а его работой двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Поначалу это его не слишком угнетало. Томи любил охоту и рыбалку, и, в общем-то, не слишком нуждался в обществе двуногих собратьев. Томи любил свою жену, детей и ему этого было этого достаточно. Однажды из-за какой-то херни он чуть было не набросился на меня с кулаками, и мне пришлось гасить его гнев, взвалив на себя бремя цивилизованного человека, вынудив его разговаривать с собой в спокойной манере, чего он мне конечно же никогда не простил.

— Кто ты такой, чтобы говорить мне успокоиться? — едва сдерживал он свой гнев. — Я твой босс, я могу тебя в любой момент уволить!

Но Томи погорячился. В школьном округе действовал профсоюз, и я был его членом, уволить меня без серьезной на то причины было невозможно.

Томи считал себя настоящим патриотом своей родины, которую он готов защищать с оружием в руках. Его младший брат — героиновый наркоман, его средний брат два года назад умер от панкреонекроза — слишком много пил. Томи гордится тем, что у него нормальная семья и он не спился, как большинство его родственников и соседей, с которыми он вырос в американском гетто для белых. Его мир не имеет оттенков, он делится на хороших парней и плохих.

В Америке меня преимущественно окружали люди с не слишком развитой фантазией. Они мыслили буквальными категориями, наличие в команде эмигранта не слишком их напрягало, но и ни к чему не обязывало. Им не было нужды задумываться над тем, что мне пришлось преодолеть несколько тысяч километров, сменить страну проживания, крышу над головой, выучить язык, чтобы за все эти подвиги оказаться в обществе людей, убиравших школу, и мечтающих об отпуске в Диснейленде. То, что у меня на лице написано презрение к этой ранее мне плохо известной форме жизни, лишь ухудшало мое положение.

— Кем себя возомнил этот русский! — должно быть не раз думали они, и делали все возможное, чтобы показать мне насколько мало я значу в их глазах. Так что общению с коллегами я предпочитал одиночество. Больше всего мне нравилось работать самостоятельно, слушая радиоприемник, транслирующий передачи общественного радио OPB: Oregon Public Broadcasting. Радио транслировало культурные и познавательные программы, и это было лучшей версией американского общества — его второй половиной, постоянно закрытой тенью от Земли.

Кем я себя возомнил? — хороший вопрос, на самом деле.

— Вы лучшая команда в дистрикте! — любил разглагольствовать Томи в крошечной каптерке, широко расставив свои мощные ноги, одетые в грубые шорты и обутые в тяжелые ботинки — Моя мечта, чтобы каждый из вас через пару лет оказался на моем месте старшего смены, в какой-либо из школ дистрикта.

Томи говорил от чистого сердца. Он был совершенно приземленным парнем. Ему и в голову не могло прийти, что у людей могут быть другие мечты и другие цели. У него и впрямь была слишком суровая жизнь, не дававшая его воображению развиться.

Воображение не следует замыкать в рамки утилитарных задач. Воображение служит нам, чтобы дать крылья подняться над ситуацией и понять, стоит ли тебе в ней оставаться, или следует в корне ее изменить. Еще лучше, если вы предоставляете ему полную свободу, как в детстве. В детстве, например, мое воображение работало на порядок эффективнее. У меня замечательные сны, из которых можно составить небольшой сборник, но дальше этого дело не идет. Мне стало трудно сочинять истории с вымышленными персонажами, а это очень плохо, я считаю. Воображение помогает человеку освободиться из тисков действительности и позволяет ему нащупать какие-то необычные стратегии поведения. Воображение подстегивает мыслительные процессы, отвечает за парадоксальные решения сложных задач и чувство юмора.

Перебравшись в Штаты, я ни на минуту не забывал о том, что Америка для меня была, прежде всего, образовательным проектом. Я хотел выучить язык, чтобы попробовать себя в жизни в другой стране, с неограниченными, как твердили, возможностями для самореализации. Работа во вторую смену давала мне возможность совмещать работу с учебой в комьюнити колледже и, несмотря на свой возраст, я все же решился два раза в неделю брать уроки математики и английского языка. Это был мой карьерный план — получить образование, чтобы потом претендовать на более высокие позиции. Мой образовательный план был попыткой оторваться от реальности, которая не сулила мне никаких перспектив. Максимум на что я мог претендовать — это стать старшим смены уборщиков в школе.

Когда я начал брать в комьюнити колледже уроки английского, я встретился с типичным представителем портлендской либеральной профессуры, который нагружал недавних школьников текстами из Торо, Оруэлла, Мартена Лютера Кинга и еще какой-то левацкой мутью с сайта, призывающего к ограничению рождаемости, чтобы спасти планету от перенаселения. Вчерашние школьники радостно подхватывали новые идеи и разносили их по гулким закоулкам своего мозга. Две лекции подряд студенты просто смотрели фильм"Когда падают деревья", рассказывающий о несчастной судьбе экологических террористов. Я смотрел фильм и, вспоминая"Сказку о потерянном времени", я сам себе казался персонажем из этой сказки — постаревшим школьником со злым лицом.

Идеология борьбы с глобальным потеплением, отказ от автомобилей с большим потреблением бензина, ограничение авиаперевозок, борьба за сохранение лесов — вся эта леволиберальная идеология задает тон в школах и колледжах и формирует сознание подростка на самых ранних этапах его развития.

Занятия математикой протекали гораздо живее. В колледже ее вел смешной, вечно улыбающийся гном. Гном до сорока лет пил горькую, сидел несколько раз в тюрьме, но потом взялся за ум, а точнее, за математику, и теперь у него все обстояло хорошо, как может быть хорошо человеку, которому кроме математики в жизни ничего не нужно. Жил гном в специальном доме-общежитии, своего роде коммуне людей, решивших завязать с алкоголем и встать на путь исправления. Жизнь могла бы быть намного проще и счастливее, доведись мне повстречаться с таким учителем в юности. Я бы не потратил столько времени на изучение совершенно бессмысленных в этой жизни гуманитарных дисциплин, а занялся чем-то еще более абстрактным. Раздумья невольно наводят меня на мысль, что все события в жизни развиваются по параболе. Эти размышления натолкнули меня на мысль написать стишок о родном городе, в котором графики возрастающих функций стали центральным образом.

Иркутск обманчиво расслаблен,

июль — созрели лопухи.

Парят асфальт и дирижабли,

и в духоту свежо с реки.

Здесь даже камень пахнет хлебом,

сошлись здесь в споре даль и ширь.

Взгляд, поскользнувшись, взмоет в небо,

чуть зацепив за монастырь.

Страх глобального потепления не властен надо мной. Я мечтаю о том, что когда-нибудь увижу, как по вскрывшемуся ото льда Северному морскому пути поплывут российские корабли и платформы на освоение Арктического шельфа, и вся Сибирь озарится огнями новых современных городов, выросших на грунтах вечной мерзлоты.

Увы, я не слишком хорошо был знаком с тестовым характером учебы, и это привело к тому, что по математике в конце семестра я недобрал баллы и лишился государственной помощи. Это было для меня большим разочарованием, поскольку на подготовку я расходовал все свое свободное время и все силы, которых не так много оставалось у меня после изнуряющей работы в школе. Больше всего я уставал даже не от работы, а от отношений в коллективе. Моя непосредственная начальница использовала свое служебное положение, чтобы вымещать на мне всю свою женскую фрустрацию за неудачно складывающуюся семейную жизнь. Эта здоровая толстая бабища, дважды вдова, была великолепным механизмом бездушного манипулирования всеми, кто попадался на ее пути. Начальник смены, проживший полжизни в лесу, не слишком вникал в тонкости и психологические нюансы наших взаимоотношений. Для него я был чуваком из третьего мира, приехавшим в его прекрасную страну за американской мечтой и потому, должен был не задумываясь исполнять все указания коренных обитателей этой помойки, к которой они принюхались с раннего детства, и устои которой они готовы были защищать от высокомерных зазнаек вроде меня.

Шерон — старшая смены — крупная блондинка, любящая наряжаться в узкие, обтягивающие ее жирные ляжки шорты, довольно примитивная и одновременно чрезвычайно самонадеянная бабища, изводила коллег всплесками своего дурного настроения. Я был свидетелем ее самых идиотских указаний и решений, которые оборачивались колоссальными потерями времени, или даже приводили к ее травмам, которые она словно специально устраивала для себя, чтобы получить передышку в работе. Это была пусть не очень умная, но чрезвычайно последовательная и продуманная машина по симуляции трудовых процессов, создающая надуманные препятствия на пути решения элементарных задач.

Когда мне говорят о том, что американцы — это позитивные люди, я всякий раз вспоминаю своих коллег, с которыми мне довелось проработать три с лишним года. У Шерон было три неудачных брака, два из которых закончились смертью ее мужей. Кроме того, она занималась воспитанием своей дочери, которая бросила своего ребенка на попечение отца, и то и дело находила себе прибежище в клиниках для малоимущих, причем всякий раз туда ее забирала полиция, которую вызывал ее муж, спасаясь от вспышек агрессии, овладевавших ею в пьяном состоянии. Неудачи в семейной жизни дочери и личные проблемы не сделали Шерон менее счастливым человеком — она благополучно в третий раз вышла замуж, а весь негатив сливала на коллег по работе, пользуясь своей маленькой властью, добиваясь общественного уважения любой ценой.

Третьим в смене был черный малый лет под тридцать. Он был настолько гибок, что ухитрялся угождать и Шерон, и Томи одновременно. Но он, по-крайней мере, не строил из себя начальника и мы с ним были дружны, несмотря на то, что я догадывался о том, что он по-тихому меня сдает Томи — так он проявлял собственную лояльность к боссу, кототорого он побаивался. Шерон он не любил за то, что она сваливала на нас самую тяжелую работу, а сама предпочитала заниматься какой-нибудь ерундой, когда дело доходило до коллективных проектов. Блейд рано женился, у него было трое детей, арендованные апартаменты и кусты марихуаны на участке, обеспечивающие ему хорошее настроение круглый год. Часть урожая он ухитрялся куда-то сбывать и это было его неплохим приработком к зарплате уборщика. Черные умеют жить счастливо, но это счастье на свой лад, белым оно недоступно.

Когда Блейд получил повышение, которого он добивался несколько лет и перешел на работу в другую школу, его место занял молодой парень — гомосексуалист. Бледный как привидение, и какой-то слегка малахольный, он сразу нашел общий язык с Шерон, и они составили с ней слаженный тандем против меня.

Я предпринял попытку возобновить учебу в колледже, и вновь записался на уроки математики, но мне не хотелось платить пятьсот долларов за класс, так как я исчерпал возможности государственной поддержки, провалив экзамен в прошлом году. Мне удалось убедить профсоюз оплатить мои занятия, написав обоснование, в котором настаивал на том, что знания математики мне помогут в работе уборщика. Старший по уборщикам в образовательном округе был впечатлен тем, что мне удалось выбить эти деньги, до меня это не удавалось никому. На этот раз я сдал экзамен по математике на отлично.

Я надеялся получить профессию, востребованную на местном рынке труда, где бы пригодился мой предыдущий опыт образования в России, но это требовало от меня максимального напряжения сил, большая часть которых уходила на то, чтобы принять жесткие академические стандарты и правила, и чем лучше ты соответствовал этим правилам, тем выше были шансы на успех. Здесь учили следовать процедурам, а не мыслить самостоятельно, и это именно то, что требуется от профессионала в Штатах.

После сдачи обязательных экзаменов по английскому и математике, где я показал достаточный для колледжа уровень знаний, я определился, что хочу изучать специальные дисциплины, необходимые для подготовки социальных работников. Один из курсов по специфике домашнего насилия и способам его выявления вела бывшая полицейская — лесбиянка. В качестве примера того, как ей приходилось бороться с насилием в семьях, она вспоминала, как сдала своего коллегу-полицейского, когда узнала, что он регулярно избивает свою жену: сукин-сын получил свое.

— Мужики по статистике в семидесяти процентах инициаторы насилия в семье. В каждой третьей семье насилие возведено в повседневную практику. Что это значит? Это значит, что потенциально каждый мужик под подозрением. В том числе и те, кто сейчас сидит на занятиях. Мужчины, поднимите руки у кого есть семья!

Примеры того, как родители калечат жизни своих детей она черпала из личного опыта.

— Когда мы стали встречаться с моей женой, я и подумать не могла, что она тоже является жертвой семейного насилия. И только когда мы завели своих детей, и стали их воспитывать, мою жену прорвало, она начала рассказывать, как ее унижала собственная мать. Прошло семнадцать лет, как мы в браке, — а она продолжает выдавать все новые факты о своей матери!

У них с"женой"пятеро детей, чтоб было понятно. У нее жесткий принцип — не допукать встречь детей с их биологическими родителями, чтобы дети имели четкий образец того, каким является правильная семья и, что значит хорошее воспитание. Откуда взялись у лесбиянок дети? Это приемные дети.

Она считает, что иметь детей это привилегия, которой государство в праве распоряжаться по своему усмотрению.

— И все же это естественное человеческое право, или привилегия? — не удерживаюсь я от искушения задать волнующий меня вопрос.

Прежде чем ответить на вопрос, педагог делает паузу и пристально всматривается в меня, словно желая удостовериться, что имеет дело с разумным существом, а затем еще раз жестко подтверждает свою позицию:

— Это привилегия, что непонтно?!

Это прекрасный новый мир, со своими правилами, в котором лесбиянки лишают традиционные семьи потомства.

— Но дети в такой ситуации лишены привилегии выбирать себе приемных родителей!

— За них решает государство в лице своих представителей.

— Прекрасно, — резюмировал я, — а что делать с теми приемными родителями, которым государство такую привилегию вручило, они ею воспользовались и убили усыновленных детей? Несколько лет назад российское общество потрясла серия убийств русских детей американскими приемными родителями. Отдавая детей на усыновление в Америку, общество полагало, что перед этими несчастными детьми откроются возможности, о которых российские дети могут только мечтать, а их здесь убили!

— Русские дети угрюмы и плохо адаптируются. Почему? Потому что в русских семьях их не развивают эмоционально. Американские семьи, которые берут детей из России, попадают в ловушку. Они полагают, что берут белых ребятишек, а получают медвежат из берлоги.

Про медвежат я от себя. Чтобы было понятно, что она имела в виду. Я завелся и стал приводить статистику убитых в американских семьях приемных детей из России. Я вижу, что ей не нравиться, когда кто-то перехватывает инициативу. Еще пара подобных выступлений, и она вызывает меня к себе в кабинет для персональной беседы. Она дает мне понять, что мне следует взять дополнительные уроки английского, дескать, в моих работах слишком много ошибок и они не отвечают уровню колледжа. Оформление моих отчетов не соответствует стандартам: отступы, там, интервалы, прочий бред. Мне не нужно объяснять дважды, я и так раздражен до предела этой властной и безапелляционной манерой преподавания, которую она усвоила на службе в полиции. Я начинаю понимать, как устроена социальная служба, защищающая детей от домашнего насилия, и какова будет моя роль, доведись мне устроиться туда на работу. Мне придется забирать детей у биологических родителей, отдавать их в сиротские дома, а после их будут перераспределять по семьям, с наименьшим фактором риска, таким как семья моей преподавательницы, например. Я взял свой рюкзак и пошел домой. С меня было довольно.

Из класса студенты выходили подавленными, пряча взгляды, как будто это они убили русского ребенка, а я его адвокат. Но дело вовсе не в этом вечном противостоянии кто лучше: русские или американцы. Дело в том, что здесь, в Америке, этим особенным неординарным людям с нетрадиционной ориентацией дали право не только быть такими, какие они есть, но и право учить традиционно ориентированных родителей, что такое нормальная семья, как правильно воспитывать детей, и, если, по их мнению, ты делаешь это неверно, то они имеют полное право изъять ребенка у биологических родителей и поместить его в семью с особыми взглядами на воспитание. Для этого у них есть суд, полиция, власть, общественные институты, подконтрольные средства массовой информации, формирующие общественное мнение, где уже активно работают адвокаты и представители этой системы.

С четырнадцати лет у подростка полное право на смену пола. Сотрудники специального центра, специалисты которого работают в школах, берут на себя все юридические вопросы и полностью блокируют контакты родителей с ребенком, если у ребенка с родителями возникнут разногласия по поводу его половой самоидентификации. Возможно, я просто переутомился, и это причина того, что я воспринял все слишком драматично. Для меня и впрямь, словно рухнула последняя надежда на адаптацию, которую я лелеял в себе все пять лет жизни в Америке. Я всегда связывал успех с образованием, я любил учиться, но я был уже слишком стар для того, чтобы ломать свои сложившиеся стереотипы. Я был смешон и жалок одновременно. Образовательный проект завершен, я больше не знал, что мне делать в этой стране дальше. Я злюсь — что-то пошло не так. У меня возникли явные противоречия с системой, и я к этому оказался совершенно не готов.

В России я предпочитал ездить общественным транспортом, но в Америке без личного автомобиля не обойтись. Здесь общественным транспортом пользуются либо опустившиеся граждане, лишенные прав за какие-то систематические нарушения люди: алкоголики, наркоманы, либо те, у кого нет пары тысяч долларов, чтобы купить себе подержанный автомобиль или оформить кредит. Есть еще убежденные велосипедисты: Портленд город любителей двухколёсного транспорта, которые даже специально приезжают сюда раз в год со всей Америки и соседней Канады, чтобы проехаться по его улицам нагишом. Так они демонстрируют свою любовь к экологии и выражают принципиальный протест против широкого использования двигателей внутреннего сгорания. Добывающие нефтяные компании угрожают человеческой популяции и ставят ее на грань выживания — считают они.

За два с половиной года жизни в Штатах меня ни разу не остановил ни один полицейский. Однажды все же это со мной случилось первый раз. Я был уверен, что ничего не нарушил. Первым делом полицейский заявил, что может меня немедленно арестовать за то, что я не пропустил машину со спецсигналом. Общая сумма штрафов за мою невнимательность составила около семисот долларов: превышение скорости, отсутствие документа, подтверждающего мою страховку и штраф за то, что я не уступил дорогу полицейской машине.

Страховка у меня была — не было лишь бумаги из страховой компании, подтверждающей это, скорость я если и превысил, то незначительно, дорогу не уступил, потому что солнце светило мне в глаза и я не мог видеть специальных сигналов у автомобиля за своей спиной. Одним словом, мне пришлось идти в суд, чтобы доказывать свою правоту, но это оказалось совершенно бессмысленной затеей. Судья встал на сторону шерифа и даже наличие актуальной страховки, которую я предоставил суду, не избавило меня от необходимости оплатить штраф за отсутствие подтверждающего документа на момент остановки моей машины полицейским экипажем.

Кроме того, судья постановил мне пройти курсы по безопасному вождению, так, словно я был злостным нарушителем — так он мстил мне за то, что я не признал своей вины.

Не прошло и года, как в том же самом месте меня остановил другой полицейский патруль, когда я в половине двенадцатого ночи возвращался домой после ночной смены.

Ночью ездить страшновато, особенно если дорога пролегает мимо кладбища. Оружия у меня нет, поэтому стараюсь ездить так, чтобы"на хвосте"никого не было. Если вижу огни сзади, то невольно ускоряюсь, но на этот раз маневр не удался. Через полсотни метров полецейский автомобиль прижал меня к обочине и включил иллюминацию.

— Куда путь держишь? — начал шериф издалека.

— Домой, начальник. Смену отбарабанил, хочу окунуться в атмосферу тепла и уюта.

— Знаешь, за что я тебя остановил?

— Нет, сэр.

— Превышение скорости и игнорирование знака"Стоп"на пересечении улицы.

Я по-дурацки улыбаюсь — не признаваться же ему, что c детства боюсь зомби и кладбищ. Стоим, кстати, у самых, можно сказать, могил, но уже радует то, что разговариваю я все-таки с живым человеком.

— Давай документы.

Уходит. Я терпеливо дожидаюсь результата проверки.

— Чувак, у тебя ужасный рекорд, просто ужасный. Можешь мне ничего не говорить. Еще раз и у тебя заберут права. — говорит полицейский, вернувшись к моей машине минут через десять.

Продолжаю радостно кивать и улыбаться.

— Спасибо, офицер, моя вина, больше не повторится.

–Slow down, just slow down! Офицер делает упор на эти две магические фразы: — Тормози, давай потише!

— Да, конечно, в последний раз, офицер,

Полицейский смотрит мне в глаза и, кажется, не сильно-то верит моим словам. В его глазах я вижу скорбь ангела, читающего книгу человеческих судеб: русские у них проходят по особой статье — старый дурак с седой бородой, гоняющий по кладбищу на черной как ночь подержанной Хонде CRV, не исправится никогда.

Странно, но штраф за превышение скорости мне так и не пришел. У меня нет предвзятого отношения к полиции. Однажды полицейский поймал вора, который угнал машину моей дочери — она оставила ее с заведенным двигателем возле дома и бродяга, промышлявший мелкими кражами угнал машину, которая упростила ему его ремесло. Когда через неделю мы забирали машину из участка, салон был доверху забит чужим барахлом.

Я был вполне вполне добропорядочным гражданином. Однажды я даже помог полиции в поиске вора, который успел очистить задние дворы наших соседей, стащив рабочий инструмент, пиво, и еще кое-какое барахло, оставшееся с субботней вечеринки. Американцы очень чувствительно относятся к незнакомцам, появляющимся в их околотке, и могут легко вам задать «невинный» вопрос: «Чем могу Вам помочь?», если ваше поведение покажется назойливым или подозрительным. Собственно говоря, таким образом они принимают меры коллективной безопасности, и в случае чего, сообщают о подозрительных лицах в полицию, предупреждая криминальную активность у себя в районе. Постепенно и ты начинаешь усваивать эти правила, и даже если не лезешь к незнакомому человеку с расспросами, то визуально даешь ему понять, что ты за ним наблюдаешь.

Так, на утренней прогулке с собакой мне удалось спугнуть подозрительного чувака и заставить его сбросить награбленное на углу улицы. С помощью прохожих я вызвал полицию, и вскоре мои соседи, проснувшись после субботней вечеринки, уже вовсю общались с шерифом, составляя список украденного добра. На мою помощь они, судя по всему, особо не рассчитывали, но мне удалось довольно точно описать грабителя и место, где он сбросил свою поклажу. И действительно, к своему счастью, соседи нашли в сумке все украденные инструменты и восстановили понесённый ущерб почти полностью, за исключением нескольких бутылок пива, которые грабитель успел выпить.

— Почему грабитель показался вам подозрительным? — спросил меня полицейский.

— Просто он был похож на русского. — ответил я, и мои соседи дружно рассмеялись шутке. Но я нисколько не шутил. Полуголый человек с бутылкой пива в руке в нашем околотке редкость, но я часто наблюдал подобных персонажей у себя на родине.

Собака оказалась в нашем доме совершенно случайно. Я и не чаял становиться владельцем беспокойного домашнего животного, требующего прогулок трижды в день в любую погоду. О собаке мечтала старшая дочь и ее бойфренд подарил ей на день рождения щенка шибу-ину, стоившего около полутора тысяч долларов. Варя тогда еще жила с нами, и поэтому наш дом стал для щенка первым домом. Но и позже, когда дочь с другом решили жить вместе и сняли собственные апартаменты, собака все чаще гостила у нас, поскольку у нас был свой двор, в доме постоянно кто-то находился, а молодежь выезжала то на работу, то на свои тусовки, запирая собаку одну в квартире. Постепенно я привык к тому, что ответственность за животное полностью легла на нас. Учитывая то, что, мне особо гулять вся-равно было не с кем, то Лиса — так назвали ее дети из-за внешнего сходства с лисой, — стала моей постоянной спутницей в моих одиноких прогулках по окрестностям. Собака оказалась не слишком активной, и меня это вполне устраивало. Мы довольно небрежно занимались ее воспитанием, и вскоре она набрала несколько килограмм лишнего веса и совершенно обленилась. Иногда в этих прогулках нас сопровождал кот, но я беспокоился, что он может стать случайной жертвой проезжающего автомобиля, поэтому старался не злоупотреблять коллективными выходами.

Однажды я решил взять Лису в лес с собой по грибы. Я так рассчитывал на ее собачий нюх и слух, что отпустил ее с поводка. В дороге собака вела себя нормально, высовывала морду из окна, строила рожи проезжающим мимо автомобилистам, в лесу же, она отказалась отходить от автомобиля наотрез. Я решил, что погуляю пока один и присмотрюсь к трофеям. После двадцатиминутного ожидания у автомобиля, псина была готова идти со мной куда угодно. На радостях мы углубились в чащу, однако грибов так и не нашли. Уже на обратном пути, я заметил, что мой спутник исчез, растворился. На зов собака не откликалась, и я решил, что она, чуя близкую дорогу, ушла к машине и там меня поджидает. Однако, все обстояло совсем не так, как я думал. Ни мои крики, ни свист, ни сигналы автомобильного гонга ни к чему не привели. Пришлось возвращаться к месту, где я видел ее в последний раз, но и там ее уже не было. После тридцатиминутных безуспешных попыток вызвать собаку криком я понял, что собака потерялась. Через час начнет темнеть, и мне лучше домой одному не возвращаться — дети меня порвут. На мое счастье, где-то очень далеко в лесу я услышал душераздирающий вой. Я бросился на звук и уже минут через десять услышал легкое позвякивание медальона — мне навстречу бежала моя безумно счастливая псина, перемазанная с ног до головы в какой-то болотной жиже. На радостях я скормил ей почти весь свой запас колбасы, а после загрузил ее в автомобиль и бодро выехал в обратный путь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вино пророчеств предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я