Кто боится смерти

Ннеди Окорафор, 2010

«Кто боится смерти» – роман, выходящий за рамки жанровой литературы. Культурная самобытность и древние традиции, подлинная история и мифы, технологии и магия сплелись в мощной эпической истории, которая принесла Ннеди Окорафор более десяти номинаций на престижные литературные премии и восторженные отзывы критиков. Далекое будущее, Африка. В мире, раздираемом кровопролитной войной между племенами, рождается девочка с волосами и кожей цвета песка. Мать называет ее Оньесонву, что на древнем языке означает «Кто боится смерти». Импульсивная, дерзкая, верная и любящая, Оньесонву узнает, что обладает особой силой и загадочной магической судьбой. Она отправляется в опасное путешествие, в котором ей предстоит столкнуться с природой, заблуждениями и жестокостью, настоящей любовью и, наконец, с собой.

Оглавление

  • Часть первая. Становление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Кто боится смерти предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

NNEDI OKORAFOR

WHO FEARS DEATH

Публикуется с разрешения автора и ее литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© 2010 by Nnedi Okorafor. All Rights Reserved

© Анна Савиных, перевод на русский язык, 2019

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2020

* * *

Часть первая

Становление

Глава первая

Лицо отца

В шестнадцать лет моя жизнь рухнула. Папа умер. У него было такое сильное сердце, а он умер. Может, из-за жара и дыма в кузне? Его и правда было невозможно отвлечь от работы, от ремесла. Ему нравилось гнуть и подчинять себе металл. Но работа, казалось, лишь придавала ему сил — в кузне он был счастлив. Что же его убило? Я по сей день не знаю точно. Надеюсь, не я и не то, что я тогда сделала.

Когда он умер, мама тут же выбежала из спальни и, рыдая, стала биться о стену. Тогда я поняла, что я изменюсь. Поняла, что больше никогда не смогу полностью контролировать внутреннее пламя. В тот день я стала другим существом, менее человекоподобным. Сейчас я понимаю: все, что было потом, началось тогда.

Церемонию проводили на окраине города, возле песчаных дюн. Был разгар дня, ужасная жара. Его тело лежало на куске толстой белой ткани, а вокруг — гирлянда из сплетенных пальмовых ветвей. Я встала на колени в песок рядом с его телом, чтобы проститься. Никогда не забуду его лицо. Оно больше не было Папиным. У Папы было темно-коричневое лицо с пухлыми губами. А у этого лица щеки впали, губы сдулись, а кожа была цвета серо-коричневой бумаги. Папин дух был где-то не здесь.

Шею сзади покалывало. Белое покрывало плохо защищало от невежественных и полных страха людских глаз. К тому времени за мной всегда все следили. Я стиснула зубы. Вокруг плакали и стенали коленопреклоненные женщины. Папу очень любили, несмотря на то что он женился на маме, у которой была я — ребенок-эву. Это ему давно простили — мол, даже великий человек может ошибиться. Сквозь стоны я слышала тихий мамин плач. Она потеряла больше других.

Пришла ее очередь прощаться. Потом его заберут на кремацию. Я в последний раз взглянула на его лицо. Подумала: «Я тебя больше не увижу». Я не была готова. Я моргнула и коснулась своей груди. Тогда все и случилось… когда я коснулась груди. Сначала это было похоже на зуд, как от щекотки. Но быстро разрослось во что-то большее.

Чем больше усилий я прилагала, чтобы встать, тем сильнее оно становилось и тем шире простиралось мое горе. «Нельзя, чтобы его забрали, — лихорадочно думала я, — в кузне еще столько металла. Он не закончил работу!» Ощущение разлилось по всей груди и дальше по телу. Я ссутулила плечи, чтобы удержать его. Затем начала оттягивать от людей вокруг. Я дрожала и скрежетала зубами. Меня наполняла ярость. «Ну не здесь! — думала я. — Не на Папиных похоронах!» Жизнь не хотела оставить меня в покое хотя бы ненадолго, не давала даже оплакать отца.

Рыдания сзади прекратились. Я слышала только легкий ветер. Это было очень жутко. Что-то было подо мной, в земле, а может, где-то еще. Вдруг меня придавило чувствами каждого, кто горевал по отцу.

Я инстинктивно схватила его за руку. Люди закричали. Я не обернулась. Слишком была сосредоточена на том, что должна сделать. Никто не пытался увести меня. Никто не трогал. Однажды во время редкой в сухой сезон грозовой бури в дядю моей подруги Луйю ударила молния. Он выжил, но без конца рассказывал, как почувствовал, будто его жестоко трясет изнутри. Я ощущала то же самое.

Я ахнула в ужасе. Я не могла отнять свою руку от Папиной. Я к нему приросла. Цвет моей кожи — песочный — стекал с ладони на его серо-коричневую руку. Холмик смешавшейся плоти.

Я закричала.

Крик застрял в горле, я закашлялась. Затем всмотрелась. Папина грудь медленно ходила вверх и вниз, вверх и вниз… он дышал! Я почувствовала одновременно отвращение и отчаянную надежду. Глубоко вдохнула и закричала: «Живи, Папа! Живи!»

Чьи-то руки схватили меня за запястья. Я тут же узнала, кто это. У него был сломан и забинтован палец. Если бы он не отпустил меня, я бы его покалечила еще сильнее, чем пять дней назад.

— Оньесонву, — сказал Аро мне в ухо, быстро убирая руки.

Как я его ненавидела. Но слушала.

— Он ушел, — сказал он. — Отпусти, тогда мы все сможем освободиться.

И я как-то… отпустила. Отпустила Папу.

Вокруг снова легла мертвая тишина.

Как будто мир на мгновение погрузился в воду.

Затем энергия, накопившаяся внутри меня, взорвалась. С головы слетело покрывало, и косы вырвались на волю. Всех и все отбросило назад — Аро, маму, семью, друзей, знакомых, незнакомых, накрытый стол, пятьдесят бататов, тринадцать больших плодов баобаба, пять коров, десять коз, тридцать кур и много песка. В городе на тридцать секунд вырубило электричество; из домов потом пришлось выметать песок, а компьютеры понадобилось чистить от пыли.

И снова тишина, как под водой.

Я посмотрела на свою руку. И когда попыталась отнять ее от Папиной — холодной, неподвижной, мертвой — руки, я услышала звук, как будто что-то отклеивалось. На его руке остался силуэт моей ладони из засохшей слизи. Я потерла пальцы. Слизь на них растрескалась и осыпалась. Я еще раз посмотрела на Папу. А затем упала на бок и потеряла сознание.

Это было четыре года назад. Здешние люди знают, что все это сделала я. Они хотят моей крови, собираются пытать меня, а затем убить. Что будет после того… я лучше промолчу.

Сегодня ты хочешь знать, как я стала тем, чем стала. Хочешь знать, как я здесь оказалась… Это долгая история. Но я тебе расскажу… Я тебе расскажу. Ты дурак, если веришь тому, что обо мне говорят. Я расскажу тебе мою историю, чтобы опровергнуть ложь. К счастью, даже длинный рассказ поместится в этот твой лэптоп.

У меня два дня. Надеюсь, времени хватит. Скоро меня догонит Оно.

Мать назвала меня Оньесонву. Это значит «Кто боится смерти?». Она хорошо меня назвала. Я родилась двадцать лет назад, в плохие времена. По иронии судьбы я выросла вдали от убийств…

Глава вторая

Папа

Только взглянув на меня, все видят, что я дитя изнасилования. Но когда меня впервые увидел Папа, он смотрел сквозь это. Это единственный человек, кроме мамы, который, можно сказать, полюбил меня с первого взгляда. Отчасти поэтому мне было так трудно отпустить его после смерти.

Это я выбрала Папу для мамы. Мне было шесть лет.

Мы с мамой только что поселились в Джвахире. До того мы кочевали. Однажды, бредя по пустыне, мама остановилась, словно услышала чей-то голос. Она часто вела себя странно, беседовала с кем-то. Потом сказала: «Тебе пора пойти в школу». Я была слишком мала, чтобы понять истинные причины. В пустыне я была вполне счастлива, но, когда мы поселились в городе Джвахир, моей площадкой для игр тут же стал базар.

В первые дни, чтобы быстро заработать, мама продала бóльшую часть своего сладкого кактуса. В Джвахире сладкий кактус ценится выше денег. Это изысканный деликатес. Мама сама научилась его выращивать. Видимо, она всегда знала, что вернется к людям.

Спустя несколько недель она посадила принесенные с собой саженцы и открыла ларек. Я помогала как могла. Носила и расставляла вещи, зазывала покупателей. За это она разрешала мне час в день бродить, где захочу. В пустыне в ясные дни я могла уйти от мамы на целую милю. Ни разу не потерялась. Базар был для меня мал. И все же там было на что посмотреть, а за каждым углом поджидали неприятности.

Я была счастливым ребенком. Люди при виде меня цокали языком, бурчали что-то и отводили взгляды. Но мне было все равно. Можно было гоняться за курами и ручными лисами, переглядываться с другими детьми, наблюдать за перепалками. Иногда песок под ногами был влажным от верблюжьего молока, иногда — жирным и пах пролитым душистым маслом пополам с золой от благовоний, а часто был перемешан с верблюжьим, коровьим или лисьим дерьмом. Здесь был очень затоптанный песок — там, в пустыне, он оставался нетронутым.

Мы прожили в Джвахире всего несколько месяцев, когда я нашла Папу. В тот судьбоносный день было жарко и солнечно. Уходя от мамы, я взяла с собой чашку воды. Первым делом мне захотелось пойти к самой странной постройке Джвахира: к Дому Осугбо. Меня всегда тянуло к этому большому квадратному зданию. Покрытое диковинными украшениями и символами, оно было самой высокой и единственной полностью каменной постройкой в Джвахире.

— Однажды я сюда войду, — сказала я, глядя на него. — Но не сегодня.

Я отважилась уйти от базара на неизученную территорию. В магазине электроники продавались уродливые восстановленные компьютеры. Такие небольшие черные и серые штуки с обнаженными платами и треснутыми корпусами. Мне стало интересно, чувствуют ли они себя такими же уродливыми, как выглядят. Я ни разу не прикасалась к компьютеру. Потянулась потрогать один.

Та! — произнес хозяин из-за своего компьютера. — Не трожь!

Я отпила воды и пошла дальше.

Потом ноги принесли меня к пещере, полной огня и грохота. Белая саманная постройка была открыта. Внутри, в темноте, время от времени вспыхивал огонь. Наружу, словно из пасти чудовища, вырывался жар горячее ветра. Большая вывеска на фасаде гласила

КУЗНИЦА ОГУНДИМУ — ТЕРМИТЫ НЕ ЖРУТ БРОНЗУ, ЧЕРВИ НЕ ГЛОЖУТ ЖЕЛЕЗО

Я прищурилась, разглядывая в глубине дома высокого мускулистого мужчину. Его блестящая кожа почернела от сажи. «Как герой Великой книги», — подумала я. На нем были рукавицы, сотканные из металлических нитей, и черные очки, плотно подогнанные к лицу. Ноздри раздувались, когда он колотил по пламени гигантским молотом. Огромные руки сгибались при каждом ударе. Он мог бы быть сыном Огун, богини металла. В его движениях сквозила радость. «Но он, кажется, очень хочет пить», — подумала я. И представила, как горит его глотка, забитая пеплом. У меня оставалась вода. Полчашки. Я вошла в кузню.

Внутри было еще жарче. Однако я выросла в пустыне. Привыкла к сильному жару и холоду. Я с опаской посмотрела, как из-под молота сыплются искры. Затем со всем возможным уважением сказала:

Ога, у меня есть для вас вода.

Он не ожидал услышать мой голос. А увидеть в своей кузне тощую девочку, которую люди зовут эву, ожидал еще меньше. Он поднял очки на лоб. Вокруг глаз, там, где не было сажи, кожа была темно-коричневой, как у мамы. «Белки его глаз слишком белые для того, кто весь день смотрит на огонь», — подумала я.

— Дитя, тебе нельзя здесь быть, — сказал он.

Я шагнула назад. У него был гулкий голос. Полный. Если бы этот человек говорил в пустыне, звери слышали бы его за несколько миль.

— Тут не так уж жарко, — сказала я. И подняла воду повыше: — Вот.

Я подошла поближе, помня о том, что я такое. На мне было зеленое платье, сшитое мамой. Ткань легкая, но закрыто было все, вплоть до лодыжек и запястий. Она и покрывало меня носить заставила бы, но духу не хватило.

Сейчас происходило нечто странное. Обычно люди сторонились меня, потому что я была эву. Но иногда меня обступали женщины.

— Кожа у нее, — говорили они друг другу, не обращаясь ко мне, — больно гладкая и тонкая. Как верблюжье молоко.

— А волосы необычные, пушистые, как облако сухой травы.

— А глаза как у пустынной кошки.

Ани создает странную красоту из уродства.

— Когда дорастет до обряда одиннадцатого года, может, будет красавица.

— А толку-то в обряде? Никто на ней не женится.

И раздавался смех.

На базаре мужчины пытались схватить меня, но я всегда оказывалась шустрее, и умела царапаться. Научилась у пустынных кошек. Все это смущало мой шестилетний ум. И, стоя перед этим кузнецом, я боялась, что он тоже может счесть мои уродливые черты странно притягательными.

Я протянула ему чашку. Он взял ее и сделал долгий глубокий глоток, выпил все до капли. Я была высокой для своего возраста, но и он был огромным. Пришлось запрокинуть голову, чтобы увидеть его улыбку. Он выдохнул с большим облегчением и отдал мне чашку.

— Хорошая вода, — сказал он и вернулся к наковальне. — Для водяного духа ты слишком большая и уж точно слишком смелая.

Я улыбнулась и сказала:

— Меня зовут Оньесонву Убейд. А вас, Ога?

— Фадиль Огундиму, — он посмотрел на руки в рукавицах. — Я бы пожал тебе руку, Оньесонву, но рукавицы горячие.

— Это ничего, Ога, — сказала я. — Вы же кузнец!

Он кивнул.

— Как и мой отец, и его отец, и его отец и так далее.

— Мы с мамой только недавно здесь поселились, — брякнула я. И тут вспомнила, что уже поздно: — Ой, мне надо идти, Ога Огундиму!

— Спасибо за воду. Ты была права. Я хотел пить.

Потом я часто его навещала. Он стал моим лучшим и единственным другом. Если бы мать узнала, что я хожу к чужому мужчине, она бы меня побила и надолго запретила гулять одной. Ученик кузнеца, Джи, меня ненавидел и каждый раз это показывал, кривясь в отвращении, словно я — больное дикое животное.

— Не обращай на Джи внимания, — сказал кузнец. — Он умеет обращаться с металлом, но воображения ему не хватает. Прости его. Он дикарь.

— А вы думаете, что я нечистая?

— Ты прелестна, — сказал он, улыбаясь. — То, как ребенок зачат, не его вина и не его бремя.

Я не знала, что значит зачат, и не стала спрашивать. Он сказал, что я прелестна — не хватало еще, чтобы он взял свои слова назад. К счастью, Джи обычно приходил поздно, когда становилось прохладнее.

Вскоре я уже рассказывала кузнецу о жизни в пустыне. Я была мала и не понимала, что о таких скользких темах не надо болтать. Что мое прошлое, само мое существование — скользкая тема. В обмен он кое-что рассказывал мне о металлах, например, какие из них легко поддаются огню, а какие нет.

— Какая была ваша жена? — спросила я однажды.

На самом деле просто сболтнула. Меня больше интересовал маленький хлебец, который он мне купил.

— Ньери. Чернокожая, — он обхватил обеими руками свое бедро. — И с очень сильными ногами. Она была наездницей на верблюдах.

Я прожевала и проглотила хлеб.

— Правда?!

— Говорили, что она держится на верблюде за счет силы ног, но я-то знал. У нее был еще и дар.

— Дар чего? — спросила я, подавшись вперед. — Она ходила сквозь стены? Летала? Ела стекло? Превращалась в жука?

— Ты много читаешь, — засмеялся кузнец.

— Дважды прочла Великую книгу! — похвасталась я.

— Впечатляет, — сказал он. — Ну а моя Ньери понимала верблюжий язык. Верблюжий доктор — мужская работа, так она стала наездницей. И она не просто на них скакала. Она выигрывала скачки. Мы познакомились подростками. Поженились в двадцать лет.

— Какой у нее был голос?

— Страшный и прекрасный.

Я не поняла и наморщила лоб.

— Она была очень громкой, — пояснил он, откусывая от моего хлеба. — Много смеялась, когда радовалась, и много кричала, когда злилась. Понимаешь?

Я кивнула.

— Какое-то время мы были счастливы, — сказал он и умолк.

Я ждала, когда он продолжит. Я знала, что будет плохое. Но он просто смотрел на кусок хлеба, и я сказала:

— Ну? Что было дальше? Она тебя обидела?

Он усмехнулся, а я обрадовалась, хотя спрашивала всерьез.

— Нет, нет, — сказал он. — В день самой быстрой в ее жизни гонки случилось ужасное. Это надо было видеть, Оньесонву. Был финал скачек в честь Праздника Дождя. Она и раньше выигрывала эти скачки, но в тот день собиралась побить рекорд скорости на дистанции в полмили.

Он помолчал.

— Я стоял у финиша. Все там были. Земля была сырая после вчерашнего ливня. Надо было перенести гонку. Вот показался ее верблюд, он бежал своим прихрамывающим аллюром. Так быстро еще ни один верблюд не бегал, — он закрыл глаза. — Он оступился и… упал, — его голос сорвался. — В конечном счете, сильные ноги Ньери ее погубили. Они удержали ее верхом, и упавший верблюд раздавил ее своим весом.

Я ахнула, зажав рот руками.

— Если бы она упала с него, то выжила бы. Мы были женаты всего три месяца, — он вздохнул. — Ее верблюд отказался ее покинуть. Он всюду следовал за ее телом. Ее кремировали, а верблюд через несколько дней умер от горя. И еще несколько недель все верблюды в округе плевались и стонали.

Он надел рукавицы и вернулся к наковальне. Разговор был окончен.

Шли месяцы. Я приходила к нему раз в несколько дней. Я знала, что сильно рискую, скрывая это от мамы. Но была уверена, что дело того стоит. Однажды он спросил меня, как у меня дела.

— Ничего, — ответила я. — Вчера о вас говорила одна дама. Она сказала, что вы лучший кузнец на свете и какой-то Осугбо вам хорошо платит. Это хозяин Дома Осугбо? Мне всегда хотелось туда зайти.

— Осугбо — не человек, — ответил он, изучая кусок кованого железа. — Это группа джвахирских старейшин, которые поддерживают порядок. Главы нашего правительства.

— А… — что означает правительство я не знала и не хотела знать.

— Как поживает твоя мама?

— Хорошо.

— Я хочу с ней познакомиться.

Я нахмурилась и задержала дыхание. Если она о нем узнает, то отлупит меня так, как никогда еще не лупила, и я потеряю единственного друга. Зачем ему с ней знакомиться? Я вдруг почувствовала, что ревную маму. Но как я могу ему помешать? Я закусила губу и неохотно выговорила:

— Ладно.

К моему ужасу, он пришел к нам в палатку тем же вечером. Выглядел, однако, сногсшибательно — широкие белые штаны, белый кафтан. На голове белое покрывало. Одеться во все белое означало предстать пред кем-то с глубоким смирением. Обычно так делали женщины. Для мужчины это очень необычно. Он знал, как подступиться к маме. Сначала она его боялась и сердилась. Услышав о нашей с ним дружбе, она так отшлепала меня, что я убежала и проплакала несколько часов. И все же через месяц Папа и мама поженились. На следующий день после свадьбы она и я переехали в его дом. С тех пор все должно было идти прекрасно. И пять лет все было хорошо. Потом началось странное.

Глава третья

Прерванный разговор

Из-за Папы мы с мамой осели в Джвахире. Но даже если бы он не умер, я бы все равно оказалась здесь. Остаться в Джвахире мне было не суждено. Во-первых, я слишком непостоянна, во-вторых, меня толкало кое-что еще. С момента зачатия я была проблемой. Черным пятном. Проклятием. Я поняла это в одиннадцать лет, когда со мной случилась странная вещь. После нее маме наконец пришлось рассказать мне неприглядную историю моего зачатия.

Был вечер, и приближалась буря. Я стояла в проеме задней двери, глядя, как надвигается стихия, и тут, прямо у меня на глазах, в мамином саду, большой орел напал на воробья. Рухнул на него с неба и улетел с ним в когтях. С воробьиного трупика упали три окровавленных коричневых пера. Они приземлились в мамины помидорные грядки. Когда я подобрала одно из перьев, прогремел гром. Я растерла кровь между пальцами. Не знаю, зачем я это сделала.

Кровь была липкой. И сильно пахла медью, будто я ею облилась. Я зачем-то наклонила голову, прислушиваясь, принюхиваясь. «Здесь что-то происходит», — подумала я. Небо потемнело. Поднялся ветер. И принес… другой запах. Странный запах, который я с тех пор стала узнавать, но никогда не смогу описать. Я вдыхала его, и что-то стало происходить в моей голове. Я думала убежать в дом, но не хотелось нести туда это, что бы это ни было. А потом я уже не могла шевельнуться, даже если бы захотела. Послышался гул, потом возникла боль. Я закрыла глаза. Внутри моей головы возникли двери — стальные, деревянные, каменные. Было больно оттого, что эти двери с треском открывались. Из них дул горячий ветер. Мое тело чувствовало себя странно, словно при каждом движении я могла что-то сломать. Я упала на колени, меня рвало, свело каждую мышцу. Затем я перестала существовать… и я не помню ничего — даже темноты.

Было ужасно…

Следующее, что я помню: я вишу высоко в ветвях гигантского дерева ироко, которое растет в центре города. Голая. Идет дождь. Я испытываю унижение и стыд, которые сопровождали меня все детство. (Разве удивительно, что и гнев тоже всегда им сопутствовал?) Я задерживаю дыхание, стараясь не плакать от шока и страха. Ветка, за которую я цеплялась, была скользкой. И я не могла отделаться от ощущения, что я только что внезапно умерла, а потом вернулась к жизни. Но тогда это было не так важно. Как же я буду слезать?

— Придется прыгать! — крикнул кто-то.

Внизу стояли отец и какой-то мальчик, державший корзину над головой. Я плотнее обхватила ветку, стиснув зубы от злости и стыда. Папа протянул мне руки.

— Прыгай!

Я долго не решалась, думая: «Не хочу больше умирать». Потом заплакала. И, чтобы отогнать последующие мысли, прыгнула.

И Папа, и я повалились на землю, усыпанную плодами ироко. Я поднялась на ноги и прижалась к Папе, пытаясь спрятаться, пока он снимал рубашку. Я скорей в нее завернулась. Раздавленные фрукты под дождем пахли сильно и горько. Нам пришлось долго отмывать с кожи запах и лиловые пятна. Папина одежда была вконец испорчена. Я огляделась. Мальчик исчез.

Папа взял меня за руку, и мы пошли домой в потрясенном молчании. Я брела сквозь дождь, изо всех сил пытаясь держать глаза открытыми. Так устала. Казалось, мы идем целую вечность. «Я так далеко ушла? — подумала я. — Что… как?» Когда мы дошли до дома, я остановила Папу у двери.

— Что произошло? — спросила я наконец. — Как ты узнал, где меня искать?

— Давай просто тебя высушим, — сказал он мягко.

Когда мы открыли дверь, мама выбежала навстречу. Я повторяла, что все в порядке, но это было не так. Я снова впадала в забытье. Я пошла к себе в комнату.

— Пусть идет, — сказал Папа маме.

Я заползла в постель и на этот раз провалилась в здоровый глубокий сон.

— Вставай, — сказала мама своим шепчущим голосом.

Прошло несколько часов. Глаза мои слиплись, а все тело болело. Я медленно села, потирая лицо. Мама подтащила стул ближе к кровати.

— Я не знаю, что с тобой случилось, — сказала она, отводя взгляд. Даже тогда я не была уверена, что она говорит правду.

— Я тоже не знаю, мам.

Я вздохнула, растирая затекшие руки и ноги. Кожа все еще пахла плодами ироко.

Она взяла меня за руки.

— Я расскажу тебе один раз и больше не буду, — сомневаясь, она покачала головой, и сказала себе: — Ох, Ани, ей всего одиннадцать.

Затем вскинула голову, и на ее лице появилось знакомое мне выражение. Прислушивающееся. Она прищелкнула языком и кивнула.

— Мама, что…

— Солнце стояло высоко в небе, — сказала она своим тихим голосом. — Освещало все. Тогда они и пришли. Когда большинство женщин — те из нас, кто был старше пятнадцати, — беседовали в пустыне. Мне было около двадцати лет…

Воины нуру дождались времени уединения, когда женщины океке ушли в пустыню и жили там семь дней, воздавая почести богине Ани. «Океке» означает «сотворенные». У людей океке кожа цвета ночи, потому что их создали до наступления дня. Они были первыми. Позднее, когда много всего случилось, пришли нуру. Они спустились со звезд, и поэтому кожа у них цвета солнца. Эти имена, должно быть, появились в мирное время, ведь всем известно, что океке рождены быть рабами нуру. Давным-давно, в эпоху Старой Африки, они совершили нечто ужасное, и Ани их так наказала. Это написано в Великой книге.

Хотя Наджиба с мужем жили в маленькой деревушке океке, где рабов не было, она знала свое место. Любой человек из этой деревни, живи он в Семиречье, всего в пятнадцати милях к востоку, где жизнь была богаче, провел бы свой век в услужении нуру.

Большинство довольствовалось старой мудростью: «Глупа та змея, что мечтает стать ящерицей». Но однажды, тридцать лет назад, группа мужчин и женщин океке в городе Зин отвергла ее. Им надоело. Они восстали, они стали требовать и отказались подчиняться. Их гнев дошел до соседних городов и деревень Семиречья. Эти океке дорого заплатили за свои притязания. Вообще-то все океке, как всегда бывает при геноциде. С тех пор это то и дело повторялось. Тех бунтовщиков, которых не вырезали, оттесняли на восток.

Наджиба уткнулась головой в песок, закрыв глаза и обратив все внимание внутрь себя. Она улыбалась, беседуя с Ани. В десять лет она вместе с отцом и братьями начала торговать солью на соляных дорогах. И с тех пор полюбила открытую пустыню. Она всегда любила путешествовать. Она улыбнулась шире и сильнее уткнулась головой в песок, не обращая внимания на голоса молящихся вокруг женщин. Наджиба рассказывала Ани, что они с мужем сидели на днях под открытым ночным небом и видели, как с неба упали пять звезд. Говорят, сколько падающих звезд увидят муж с женой, столько детей у них будет. Она засмеялась про себя. Она понятия не имела, что смеется в последний раз за долгое-долгое время.

— Мы небогаты, но отец гордился бы мной, — говорила Наджиба своим глубоким голосом. — В наш дом вечно наметает песку. Компьютер мы купили старый. Наш водоуловитель собирает вдвое меньше воды из облаков, чем должен. Снова началась резня, и недалеко от нас. У нас пока нет детей. Но мы счастливы. И я благодарю тебя…

Урчание мотороллеров. Она подняла голову. Целая процессия, и у каждого из-за сиденья торчит оранжевый флаг. Не меньше сорока. А до деревни много миль. Наджиба и остальные ушли четыре дня назад, пили воду и ели только хлеб. Значит, они не просто одни — они слабы. Она сразу поняла, что это за люди. «Как узнали, где нас искать?» — удивилась она. Пустыня уже несколько дней как стерла все следы. Ненависть в конце концов пришла и к ней в дом. У них была тихая деревня, крошечные, но добротные дома, маленький, но изобильный рынок, и событий крупнее свадьбы там не случалось. Это было милое, безобидное местечко, скрытое ленивыми пальмами. До сих пор.

Пока мотороллеры окружали женщин, Наджиба оглянулась туда, где была деревня. И застонала, слово от удара в живот. Черный дым поднимался в небо. Богиня Ани не удосужилась сказать женщинам, что пришла их смерть. Что пока они утыкали лбы в песок, их детей, мужей, родных убивали, а дома жгли.

На каждом мотороллере сидел мужчина, на нескольких вместе с мужчиной была женщина. Их солнечные лица закрывали оранжевые покрывала. Дорогую военную форму — песочного цвета штаны и рубахи, кожаные ботинки, — наверное, обработали погодным гелем, чтобы не нагревалась на солнце. Наджиба, раскрыв рот, смотрела на дым и вспоминала, что муж всегда мечтал о погодном геле для работы на пальмовой плантации. Он не мог его себе позволить. «И никогда не сможет», — подумала она.

Женщины океке с криками разбегались в разные стороны. Наджиба кричала так громко, что из легких ушел весь воздух, а глубоко в горле что-то оборвалось. Позже она поняла, что это был голос, покидавший ее навсегда. Она побежала прочь от деревни. Но нуру обогнули их по широкой дуге, загоняя обратно, как диких верблюдов. Женщины океке дрожали от страха, их длинные фиолетово-голубые одежды трепетали на ветру. Мужчины нуру слезли с мотороллеров, женщины нуру держались сзади. Они сжимали кольцо. И тогда началось насилие.

Всех женщин океке — юных, зрелых, старых — изнасиловали. Много раз. Мужчины не уставали, словно были заколдованы. Излившись в одну женщину, они были сразу готовы излиться в другую, и еще, и еще. В процессе они пели. Женщины нуру смеялись, тыкали пальцами и тоже пели. Они пели на общем языке сайпо, чтобы океке понимали.

Кровь океке течет как вода,

Заберем их добро, опозорим их предков.

Сокрушим их тяжкой рукой,

Сгоним их с тощей земли.

С нами сила Ани,

А вас мы сотрем в пыль,

Грязные рабы, Ани вас наконец убила!

Наджибе пришлось хуже всех. Других женщин били, насиловали, а потом насильники отходили, давая им передышку. Однако мужчина, который взял Наджибу, оставался с ней. С ним не было женщины нуру, никто не смотрел и не смеялся. Он был высокий и сильный, как бык. Зверь. Покрывало прятало его лицо, но не его ярость.

Он схватил Наджибу за толстые черные косы и оттащил от остальных на несколько футов. Она пыталась встать и бежать, но он быстро оседлал ее. Она перестала биться, увидев его нож… блестящий и острый. Мужчина смеялся, разрезая им ее одежду. Она смотрела в его глаза — единственное, что было видно на лице. Глаза были золотисто-карие и злые, их уголки подергивались.

Прижав ее к земле, он достал из кармана устройство, похожее формой на монету, и поставил рядом. С помощью таких устройств люди следят за временем, за погодой, хранят в них файлы Великой книги. У этого был записывающий механизм. Открылся глаз маленькой черной камеры, со щелчком и жужжанием началась запись. Мужчина запел, воткнув нож в песок рядом с головой Наджибы. Два больших черных жука сели на рукоять.

Он раздвинул ей ноги и вошел в нее, продолжая петь. А между песнями произносил слова на языке нуру, которых она не понимала. Жгучие, жалящие, рычащие слова. Вскоре в Наджибе вскипела ярость, и она стала плеваться и рычать в ответ. Он схватил ее за шею, взял нож, направил его кончик прямо ей в левый глаз и держал так, пока она не унялась. Затем он запел громче и вошел еще глубже.

В какой-то момент Наджиба перестала что-либо чувствовать, потом оцепенела, потом затихла. От нее остались только два наблюдающих глаза. В какой-то степени она всегда была такой. В детстве она упала с дерева и сломала руку. Несмотря на боль, она спокойно встала, оставила испуганных друзей, дошла до дома и нашла мать, а та отвела ее к подруге, умевшей вправлять сломанные кости. Эта особенность поведения Наджибы бесила ее отца каждый раз, когда ее били за плохое поведение. Как бы он ее ни шлепал, она не издавала ни звука.

— У этого ребенка беспардонный алуши![1] — так отец всегда говорил маме. Но в своем обычном хорошем настроении отец хвалил эту часть Наджибы, часто повторяя: — Выпускай алуши на волю, дочка. Смотри и запоминай!

Теперь ее алуши — ее бесплотная сущность, способная заглушать боль и наблюдать, — вышла вперед. Ее мозг записывал все события, как то устройство у мужчины. Каждую подробность. Мозг отметил, что, когда мужчина пел, его голос звучал красиво вопреки словам песни.

Все длилось около двух часов, хотя Наджибе показалось, что прошло полтора дня. Она запомнила, что солнце прошло по небу, закатилось и снова взошло. Прошло много времени — вот что важно. Нуру пели, смеялись, насиловали, убили нескольких женщин. Затем ушли. Наджиба лежала на спине, одежда распахнута, истерзанный и избитый живот подставлен солнцу. Она прислушивалась к дыханию, стонам, плачу и, спустя некоторое время, услышала тишину. Она была рада.

Затем он услышала, как Амака кричит: «Вставайте!» Амака была на двадцать лет старше Наджибы. Она была сильной и часто говорила от имени всех женщин деревни.

— Все вставайте! — сказала она, спотыкаясь. — Поднимайтесь!

Она подходила ко всем женщинам по очереди и пинала их:

— Мы мертвы, но мы не станем умирать тут. Во всяком случае, те, кто еще дышит.

Наджиба лежала не шевелясь. Она слышала, что Амака пинает женщин и тянет их за руки. Она надеялась притвориться мертвой и обмануть Амаку. Она знала, что ее муж мертв, а даже если нет — он никогда к ней больше не прикоснется.

Мужчины нуру и их женщины сделали то, что сделали, не ради того, чтобы помучить и опозорить. Они хотели зачать эву. Такие дети — не плод запретной любви между нуру и океке и не ноа-океке, родившиеся светлокожими. Эву — дети насилия.

Женщина океке ни за что не убьет зачатое дитя. Она пойдет даже против мужа, чтобы сохранить жизнь ребенку в утробе. Однако обычай гласит, что дитя — это дитя отца. Эти нуру посеяли отраву. Океке, родившая дитя-эву, повязана с нуру своим ребенком. Нуру стремились разрушить семьи океке до основания. Наджибе не было дела до их жестокого плана. В ней не зародилось никакое дитя. Она хотела только умереть. Когда Амака добралась до нее, одного пинка хватило, чтобы Наджиба закашлялась.

— Наджиба, ты меня не обдуришь. Вставай, — сказала Амака.

Левая половина ее лица была сине-фиолетовой. Левый глаз заплыл и не открывался.

— Зачем? — спросила Наджиба одними губами.

— Потому что так надо, — Амака протянула руку.

Наджиба отвернулась.

— Дай мне умереть до конца. Детей у меня нет. Так будет лучше.

Наджиба чувствовала тяжесть в утробе. Если встать на ноги, все семя, закачанное в нее, выльется наружу. От этой мысли она поперхнулась, повернула голову набок и зашлась в сухой рвоте. Когда желудок успокоился, Амака все еще стояла рядом. Она сплюнула на землю рядом с Наджибой. Плевок был красным от крови. Амака попыталась поднять Наджибу. Живот жгла боль, но тело оставалось обмякшим и тяжелым. В конце концов раздосадованная Амака бросила ее руку, плюнула еще раз и двинулась дальше.

Женщины, решившие жить, кое-как поднялись и потащились в деревню. Наджиба закрыла глаза, чувствуя, как кровь сочится из пореза на лбу. Вскоре опять стало тихо. «Покинуть это тело будет просто», — подумала она. Она всегда любила путешествовать.

Она лежала там, пока лицо не сгорело на солнце. Смерть шла медленнее, чем хотелось. Она открыла глаза и села. С минуту глаза привыкали к яркому солнцу. Потом она увидела тела и лужи крови, которую пил песок, как будто женщин принесли в жертву пустыне. Она медленно встала, дошла до своего мешка и подняла его.

— Оставь меня, — сказала Тека через несколько минут, потому что Наджиба трясла ее.

Из пяти женщин, лежавших на песке, только Тека оказалась живой. Наджиба тяжело опустилась рядом с ней. Потерла кожу на голове, которая болела оттого, что напавший на нее мужчина так грубо тащил ее за волосы. Посмотрела на Теку. Ее тугие косички были покрыты коркой песка, а лицо при каждом вздохе кривилось в гримасе. Наджиба медленно встала и попыталась поднять Теку.

— Оставь меня, — повторила та, сердито глядя на Наджибу.

Наджиба так и сделала. Она поплелась в деревню, лишь по привычке двинувшись в этом направлении. Она молила Ани послать кого-нибудь, кто убьет ее, например, льва или еще нуру. Но не такова была воля Ани.

Деревня горела. Дома тлели, сады были уничтожены, мотоциклы полыхали. На улицах лежали тела. Многие обгорели до неузнаваемости. Во время таких рейдов солдаты нуру брали самых сильных мужчин океке, связывали, обливали керосином и поджигали.

Наджиба не увидела ни мужчин, ни женщин нуру — ни живых, ни мертвых. Деревня стала легкой добычей: беспечная, уязвимая, не осознающая опасности. «Дураки», — подумала она. Женщины рыдали на улицах. Мужчины плакали возле своих домов. Дети слонялись кругом в растерянности. Было удушающе жарко, жар шел и от солнца, и от горящих домов, от мотороллеров и людей. На закате будет новый исход на восток.

Добравшись до дома, Наджиба тихо позвала мужа по имени. Затем она обмочилась. Жгучая моча потекла по израненным бедрам. Половина дома была в огне. От сада ничего не осталось. Мотороллер горел. Но Идрис, ее муж, сидел на земле, обхватив голову руками.

— Идрис, — снова тихо произнесла Наджиба.

«Я вижу призрак, — подумала она. — Ветер подует, и он развеется». На его лице не было крови. И хотя синие штаны были выпачканы песком, а подмышки синего кафтана потемнели от пота, он был цел. Это был он, не призрак. Наджибе захотелось сказать: «Ани милосердна» — но это было не так. Богиня совсем не была милосердной. Ведь, хотя ее муж уцелел, Ани убила Наджибу, оставив ее живой.

Увидев ее, Идрис вскрикнул от радости. Они бросились друг другу в объятия и замерли на несколько минут. От Идриса пахло потом, тревогой, страхом и обреченностью. Чем пахла она сама, Наджиба не смела думать.

— Я мужчина, но мог лишь прятаться, как ребенок, — сказал Идрис Наджибе на ухо. И поцеловал в шею.

Она закрыла глаза, мечтая, чтобы Ани убила ее на месте.

— Ты сделал как было лучше, — прошептала Наджиба.

Затем он отстранил ее, и Наджиба поняла, что все кончено.

— Жена, — сказал Идрис, глядя на ее распахнутые одежды, открывающие лобковые волосы, израненные бедра, живот. — Прикройся! — он стянул нижние края ее платья. Его глаза увлажнились: — П-прикройся же, о! — лицо его исказила боль, он схватился за бок. Шагнул назад. Снова, щурясь, взглянул на Наджибу, а затем затряс головой, словно отгонял что-то: — Нет!

Наджиба просто стояла, а ее муж отступил, выставив руки перед собой.

— Нет, — повторил он.

Из его глаз текли слезы, но лицо ожесточилось.

Побледнев, он смотрел, как Наджиба вошла в горящий дом.

Войдя, она не обратила внимания на жар и звуки трескающегося, лопающегося и умирающего дома. Она методично собрала вещи, немного денег, спрятанных ею, горшок, водоуловитель, игру, подаренную давным-давно сестрой, фото улыбающегося мужа и тряпичный мешочек с солью. Соль хорошо иметь при себе, когда уходишь в пустыню. Единственная фотография ее покойных родителей сгорела.

Наджиба не собиралась жить долго. Для себя самой она стала тем алуши, который, по словам отца, всегда жил в ней — пустынным духом, любящим забредать далеко. Придя в деревню, она надеялась, что ее муж выжил. Найдя его, она надеялась, что он окажется другим. Но он был океке. Зачем она только надеялась?

Она умела выживать в пустыне. Ее научили этому ежегодные отлучки туда с женщинами и путешествия по Соляному пути с отцом и братьями. Она умела пользоваться водоуловителем, собирать конденсат для питья. Умела ловить лисиц и зайцев. Знала, где искать черепах, ящериц и змеиные яйца. Знала, какие кактусы можно есть. И ей было не страшно, ведь она уже была мертва.

Наджиба шла и шла, ища место, где можно дать телу умереть. «Через неделю», — решила она, устраивая лагерь. «Завтра», — думала, продержавшись неделю. Как только она поняла, что беременна, о смерти речи уже не шло. Но для себя она осталась духом-алуши, который управлял ее телом и пользовался им, как мы управляем компьютером. Она ушла на восток, подальше от городов нуру, поближе к пустошам, где жили океке в изгнании. По ночам, лежа в палатке, она слышала, как женщины нуру смеялись и пели неподалеку. Она беззвучно кричала им, чтобы они пришли и прикончили ее, если смогут. «Я оторву вам груди! — кричала она. — Я выпью вашу кровь и напитаю ей того, кто растет во мне!»

Во сне она часто видела мужа Идриса, он стоял и печально смотрел на нее. Идрис нежно любил ее два года. Проснувшись, она смотрела на его фотографию, чтобы вспомнить, как он выглядел. Потом и это перестало помогать.

Несколько месяцев Наджиба жила в неопределенности — живот рос, роды приближались. Когда ей было нечем заняться, она садилась и смотрела в пустоту. Иногда играла в «Мрачные тени», раз за разом выигрывая, набирая все больше очков. Иногда разговаривала с ребенком внутри себя.

— Мир людей жесток, — говорила она. — Но пустыня прекрасна. Алуши, ммуо — все духи мирно в ней живут. Когда ты родишься, тебе тут тоже понравится.

Она кочевала, пускаясь в путь в прохладное время суток, избегая городов и деревень. Когда она была на пятом месяце, скорпион ужалил ее в пятку. Нога распухла, болела, Наджибе пришлось пролежать два дня. Но потом она встала и пошла дальше.

Когда наконец начались схватки, ей пришлось признать: то, что она все эти месяцы твердила себе, — неправда. Она — не алуши, рожающий дитя алуши. Она одинокая женщина в пустыне. Охваченная ужасом, она лежала в палатке на тонкой подстилке, одетая в истрепанную ночную рубашку — единственную одежду, вмещавшую ее раздавшееся тело.

Тело, которое она наконец признала своим, взбунтовалось. Яростно сжимаясь и растягиваясь, оно словно боролось с невидимым чудовищем. Наджиба ругалась и кричала от натуги. «Если я здесь умру, то и ребенок умрет в одиночестве, — думала она в отчаянии. — Дети не должны умирать одни». Она взяла себя в руки. И сосредоточилась.

Спустя час ужасных схваток ее алуши проснулся. Она расслабилась, отступила и стала наблюдать, позволив телу делать то, для чего оно предназначено. Спустя несколько часов появился ребенок. Наджиба могла поклясться, что он запищал, еще не выйдя наружу. Очень сердито. С той минуты, как он родился, Наджиба поняла, что он не любит сюрпризов и не отличается терпением. Она перерезала пуповину, завязала ее и прижала дитя к груди. Девочка.

Баюкая ее, Наджиба в страхе наблюдала, как из нее самой течет и течет кровь. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, как она лежала на песке, а из нее сочилось семя. Теперь она снова была человеком и стала восприимчивой к этим воспоминаниям. Она усилием прогнала их и сосредоточилась на сердитом ребенке у себя на руках.

Через час, который она просидела, вяло раздумывая, не умрет ли от кровопотери, кровотечение замедлилось и остановилось. Она заснула, держа ребенка на руках. А когда проснулась, то смогла встать. Казалось, внутренности сейчас выпадут между ног, но стоять она могла. Она внимательно осмотрела дочь. У нее были пухлые губы и высокие скулы Наджибы, но узкий прямой нос, принадлежащий кому-то, кого Наджиба не знала.

И глаза, ох, ее глаза. Они были золотисто-карие — его глаза. Словно он глядел на нее сквозь дитя. Кожа и волосы ребенка были странного оттенка — как песок. Наджиба знала про такое явление, свойственное только детям, зачатым при изнасиловании. Говорится ли об этом в Великой книге? Она не знала точно. Она не так уж усердно ее читала.

У нуру желто-коричневая кожа, узкие носы, тонкие губы и коричневые либо черные волосы, похожие на гриву холеного коня. У океке темно-коричневая кожа, широкие ноздри, толстые губы и густые черные волосы, как шкура овцы. Никто не знает, почему дети-эву выглядят так, как выглядят. Они не похожи ни на океке, ни на нуру, а похожи на пустынных духов. Через несколько месяцев на щеках ребенка проступят характерные веснушки. Наджиба заглянула дочке в глаза. Затем прижала губы к ее уху и произнесла ее имя. «Оньесонву», — повторила она. Так правильно. Ей хотелось кричать в небо: «Кто боится смерти?» Но увы, у Наджибы не было голоса, она могла лишь шептать. «Однажды Оньесонву скажет свое имя как нужно», — подумала она.

Наджиба медленно дошла до водоуловителя и надела на него мешок. Включила. С громким шипением он, как обычно, охладил воздух вокруг себя. Оньесонву проснулась и заплакала. Наджиба улыбнулась. Обмыв Оньесонву, она помылась сама. Затем попила и поела, не без труда покормив Оньесонву. Малышка не понимала, как брать грудь. Пора было идти. Родовая кровь привлечет диких зверей.

На несколько месяцев Наджиба сосредоточилась на дочери. Это заставило ее заботиться и о себе. Но было кое-что еще. «Она сияет как звезда. Она моя надежда», — думала Наджиба, глядя на свое дитя. Оньесонву была шумной и капризной, когда бодрствовала, но спала она так же истово, давая матери время для дел и отдыха. Это были мирные дни для матери и дочери. Однажды Оньесонву заболела лихорадкой и ни одно лекарство Наджибы не помогало. Надо было искать целителя. Девочке было четыре месяца. Они недавно прошли мимо города океке под названием Дилиза. Пришлось вернуться. Впервые за год с лишним Наджиба приблизилась к другим людям. Базар располагался на окраине города. Горячая Оньесонву капризничала за спиной матери.

— Не волнуйся, — сказала Наджиба, спускаясь по песчаной дюне.

Наджибе стоило много сил не подпрыгивать при каждом звуке или когда кто-то мимоходом касался ее руки. Она склоняла голову, когда с ней здоровались. Пирамиды томатов, бочонки фиников, горы подержанных водоуловителей, бутылки с маслом для жарки, ящики с гвоздями — элементы мира, к которому они с дочерью не принадлежали. У Наджибы оставались деньги, взятые из дома, они были в ходу и здесь. Она боялась спрашивать дорогу, так что на поиски целителя ушел целый час. Он был низкого роста, с гладкой кожей. В его небольшом шатре стояли коричневые, черные, желтые и красные склянки с жидкостями и порошками, связки каких-то стеблей и корзины с листьями. Воздух был сладким от горевших благовоний. Оньесонву слабо пискнула за спиной.

— Добрый день, — сказал целитель, кланяясь Наджибе.

— Мой… мой ребенок болен, — настороженно сказала она.

Он сдвинул брови.

— Громче, пожалуйста.

Она похлопала себя по горлу. Он кивнул, подходя ближе:

— Как вы потеряли?..

— Не меня. Ребенка.

Она распеленала Оньесонву и прижала к себе под взглядом лекаря. Он попятился, и Наджиба едва не заплакала. Он реагировал на ее дочь почти так же, как ее муж — на нее саму.

— Она?..

— Да.

— Вы кочуете?

— Да.

— Одни?

Наджиба сжала губы.

Он заглянул ей за спину и сказал:

— Скорей. Дай я осмотрю ее.

Осматривая Оньесонву, он спросил Наджибу, что она ест — ни она, ни младенец не выглядели истощенными. Он дал ей закупоренную бутылочку с розовым веществом.

— Давай ей по три капли каждые восемь часов. Она крепкая, но, если ты не будешь ей это давать, она умрет.

Наджиба вынула пробку и понюхала. Пахло сладким. Что бы это ни было, оно было смешано со свежим пальмовым соком. Лекарство стоило треть всех ее денег. Она дала Оньесонву три капли. Та всосала жидкость и снова заснула.

Остаток денег Наджиба потратила на покупку припасов. В деревне говорили на другом диалекте, но все же она могла объясняться и на сайпо, и на океке. Она лихорадочно закупалась, а вокруг стали собираться зрители. Ей хватило решимости не убежать обратно в пустыню сразу после покупки лекарства. Дочке нужны были бутылочки и одежки. Наджибе — компас, карта и новый нож для мяса. Купив мешочек фиников, она развернулась и обнаружила, что стоит перед стеной из людей. В основном мужчин — там были и старые, и молодые. Большинство — возраста ее мужа. Опять то же самое. Только на этот раз она была одна, а угрожавшие ей мужчины были океке.

— Что такое? — тихо спросила она.

Она чувствовала, как Оньесонву возится за спиной.

— Чей это ребенок, мамаша? — спросил юноша лет восемнадцати.

Дочка снова шевельнулась, и Наджибу внезапно охватила ярость.

— Я тебе не мамаша! — огрызнулась она, жалея, что ее голос не слышен.

— Это твой ребенок, женщина? — спросил старик таким голосом, словно он десятки лет не пил холодной воды.

— Да. Она моя! Ничья больше.

— Ты не можешь говорить? — спросил мужчина, переглядываясь с тем, кто стоял рядом. — Она открывает рот, но ни звука не слышно. Ани забрала ее поганый язык.

— Этот ребенок — нуру! — сказал кто-то.

— Она моя, — прошептала Наджиба как можно громче.

Голосовые связки напряглись, она почувствовала вкус крови.

— Подстилка нуру! Тффийя! Иди к своему мужу!

— Рабыня!

— Эву принесла!

Для этих людей резня на Западе была не столько фактом, сколько историей. Она ушла дальше, чем думала. Эти люди не хотели знать правду. Они следили за тем, как мать с ребенком ходят по базару. Останавливались, судачили, говорили скверные слова, которые становились тем сквернее, чем дольше они судачили. Они разозлились и раззадорили себя. В конце концов они обступили Наджибу и ее ребенка-эву. Осмелели и почувствовали свою правоту. И наконец напали. Когда первый камень ударил Наджибу в грудь, она была слишком потрясена, чтобы бежать. Было больно. Камень бросили по-настоящему, не для острастки. Когда второй попал в бедро, на нее хлынули воспоминания годичной давности — о том дне, когда она умерла. Тогда о нее колотились не камни, а мужское тело. Когда третий камень ударил в щеку, она поняла, что если не убежит, то дочь погибнет.

Она бежала так, как надо было бежать в тот день, когда напали нуру. Камни лупили ее по лопаткам, шее и ногам. Она слышала, как кричит и плачет Оньесонву. И Наджиба бежала — пока не вырвалась в пустыню, в безопасность. Замедлила шаг только на третьей дюне. Они, наверное, решили, что прогнали ее умирать. Будто женщина с ребенком не может выжить в пустыне.

Отойдя от Дилизы на безопасное расстояние, Наджиба развернула дочку. Ахнула и зарыдала. Камень попал ей в лоб над бровью, из раны текла кровь. Малышка размазывала ее по лицу. Оньесонву сопротивлялась, когда Наджиба держала ее крошечные ручки. Рана была неглубокой. Всю ночь, хотя Оньесонву и спала хорошо — лекарство подействовало, — Наджиба проплакала.

Шесть лет она растила Оньесонву одна, в пустыне. Та росла сильным и буйным ребенком. Любила песок, ветрá и пустынных тварей. Хотя Наджиба могла только шептать, она смеялась и улыбалась, слыша крики Оньесонву. Когда дочка прокричала слова, которым ее научила Наджиба, она поцеловала ее и обняла. Так Оньесонву научилась пользоваться голосом, хотя никогда его не слышала.

А голос у нее был красивый. Она научилась петь, слушая ветер. Часто вставала лицом к открытой пустыне и пела ей. Иногда, если она пела вечером, издалека прилетали совы. Они садились на песок и слушали. Это был первый знак, что дочь Наджибы — не просто эву, что она необычная, особенная.

На шестой год Наджиба стала понимать: ее дочери нужны другие люди. В душе она знала: кем бы ни суждено стать этому ребенку, он сможет им стать только в цивилизованном обществе. Так что она, пользуясь картой, компасом и звездами, повела дочь к людям. И какой же город сулил больше надежд ее девочке с кожей песочного цвета, чем Джвахир, в переводе — Дом золотой женщины?

Джвахирская легенда гласит, что семьсот лет назад жила на свете огромная женщина племени океке, вся из золота. Отец отвел ее в дом для толстения, и через несколько недель она стала толстая и красивая. Она вышла замуж за богатого юношу, и они решили поселиться в большом городе. Однако в пути она устала, ведь она так много весила (была очень толстой и к тому же вся из золота), — так устала, что ей пришлось лечь на землю.

Золотая женщина не смогла встать, и паре пришлось остаться жить там. Плоское место, которое осталось там, где она лежала, назвали Джвахир, а те, кто там поселился, процветали. Город построили очень давно те океке, что первыми покинули запад. Предки джвахирцев и впрямь были особенными людьми.

Наджиба молилась, чтобы ей никогда не пришлось рассказывать своей странной дочери историю ее зачатия. Но она была реалисткой. Жизнь нелегка.

Когда мама рассказала мне это, я была готова убить кого-нибудь.

— Прости, — сказала мама. — Ты еще такая маленькая. Но я обещала себе — как только хоть что-нибудь начнется, я тебе расскажу. Может быть, тебе будет полезно знать. То, что было с тобой сегодня… на том дереве… я думаю, это только начало.

Я дрожала и была вся в испарине. Когда я заговорила, голос звучал хрипло.

— Я… я помню тот первый день, — сказала я, стирая пот со лба. — Ты нашла место на базаре, чтобы продать сладкий кактус, — я замолчала, припоминая. — А торговец хлебом нас прогнал. Он на тебя кричал. А на меня смотрел, как на…

Я нажала пальцем на шрамик на лбу. «Я сожгу свою Великую книгу, — думала я. — Это все из-за нее». Мне хотелось упасть на колени и молить Ани, чтобы она сожгла Запад дотла.

Я кое-что знала о сексе. Можно даже сказать, интересовалась… ну, скорее, опасалась. Но я ничего не знала об этом — о сексе как насилии, насилии, порождающем детей… породившем меня, о том, что это случилось с мамой. Я подавила рвотный позыв, а затем желание содрать с себя кожу. Я хотела обнять маму, но в то же время не хотела к ней прикасаться. Я прокаженная. У меня нет права. Я не могла заставить себя осознать, что этот… мужчина, это чудовище сделало с ней. Мне было всего одиннадцать.

Мужчина на фото — единственный мужчина, которого я видела первые шесть лет жизни, — мне не отец. Он даже не хороший человек. «Ублюдок, предатель, — думала я, и слезы жгли глаза. — Дай только найти тебя, я тебе член отрежу». Содрогаясь, я представляла, что с мужчиной, изнасиловавшим маму, я сделаю что-то похуже.

До сих пор я думала, что я ноа. У ноа оба родителя океке, но они все равно цвета песка. Я не обращала внимания, что у меня нет ни обычных для ноа красных глаз, ни чувствительности к солнечному цвету. И что, если не считать цвета кожи, ноа выглядят как океке. Я не задумывалась о том, что другие ноа без проблем дружили с «нормальными» детьми. Они не становились изгоями, как я. А на меня ноа смотрели с тем же страхом и отвращением, что и темные океке. Даже для них я была чужая. Почему мама не сожгла фото своего мужа Идриса? Он предал ее ради дурацкой чести. Мне она говорила, что он умер… он должен был умереть — быть УБИТ — страшной смертью!

— А Папа знает? — я ненавидела звук своего голоса. «А когда я пою, — подумала я, — чей голос она слышит?» Мой биологический отец тоже хорошо пел.

— Да.

«Папа понял сразу, как увидел меня, — догадалась я. — Все знали, кроме меня».

Эву, — произнесла я медленно. — Так вот что это значит?

Я раньше не спрашивала.

— Рожденный от боли, — ответила она. — Люди думают, что тот, кто родился эву, рано или поздно станет жестоким и злобным. Они считают, что насилие может породить лишь большее насилие. Я знаю, что это неправда, и ты знай.

Я смотрела на маму. Она так много знает.

— Мама. А с тобой когда-нибудь случалось что-то такое же, как со мной на том дереве?

— Моя хорошая, ты слишком много думаешь, — был весь ее ответ. — Иди сюда.

Она встала и обвила меня руками. Мы стали плакать — мы рыдали, всхлипывали, лили слезы. Но, когда мы закончили, все, что нам оставалось, — это продолжать жить.

Глава четвертая

Обряд одиннадцатого года

Да, одиннадцатый год моей жизни был тяжелым. Мое тело стало рано развиваться, и к этому возрасту у меня уже была грудь, месячные и женственная фигура. К тому же приходилось отбиваться от глупых мужчин и мальчишек, которые пялились и хватали меня. Затем наступил тот дождливый день, когда я таинственным образом очутилась голышом на дереве ироко, и мама была так потрясена, что решила рассказать мне отвратительную историю моего происхождения. Через неделю наступило время моего обряда одиннадцатого года. Жизнь редко оставляла меня в покое.

Традиции обряда одиннадцатого года уже две тысячи лет. Его проводят в первый день сезона дождей. Мама считала, что это примитивная и бесполезная практика. Она не хотела, чтобы я через это проходила. В ее деревне обычай обряда одиннадцатого года запретили за много лет до ее рождения. И я выросла с уверенностью, что обрезание коснется других девочек — тех, кто родился в Джвахире.

Пройдя через обряд одиннадцатого года, девочка становится достойной того, чтобы с ней говорили как со взрослой. Мальчики заслуживают эту честь только к тринадцати. Годы между одиннадцатью и шестнадцатью — самые счастливые для девушек, ведь тогда они одновременно и дети, и взрослые. Из обряда никто не делал тайны. В школьном книжном доме была масса книг, рассказывающих про весь процесс. Но никого не заставляли и не поощряли их читать.

Так что мы, девочки, знали, что у нас между ног отрежут кусочек плоти, и что это обрезание не изменит нас в буквальном смысле и не сделает лучше. Но мы не знали, за что этот кусочек плоти отвечает. А так как это была древняя практика, никто и не помнил, зачем это делается. И с традицией не спорили — дожидались срока и выполняли что нужно.

Я не хотела. Все это делали без обезболивания. Такой был ритуал. В прошлом году я видела двух свежеобрезанных девочек и помнила, как они ходили. И мне не нравилась идея отрезать что-то от себя. Я даже волосы стричь не любила, поэтому носила длинные косы. И я уж точно не желала ничего делать по традиции. Не такое у меня было прошлое.

Но, сидя на полу и глядя в пустоту, я поняла, что на прошлой неделе, когда я очутилась на том дереве, что-то во мне изменилось. Что бы это ни было, оно меня подкосило — чуть-чуть, только я это заметила. В маминых словах я услышала не только историю своего зачатия. Она ничего не сказала о надежде, которую на меня возлагала. Надежде, что я отомщу за ее страдания. И подробностями изнасилования она тоже не делилась. Все это было между слов. У меня было много вопросов, на которые не получить ответов. Но что делать с моим обрядом одиннадцатого года, я знала. В тот год нас, одиннадцатилетних девочек, было всего четыре. Мальчиков было пятнадцать. Три другие девочки, несомненно, расскажут всем, если меня не будет на обряде. В Джвахире остаться необрезанной после одиннадцати лет означало навлечь неудачу и позор на всю семью. Неважно, что ты родилась в другом месте. От девочки, растущей в Джвахире, ждали этого.

Я бесчестила маму своим существованием. Я оскандалила Папу, придя в его жизнь. Раньше он был уважаемым и достойным вдовцом, а теперь люди со смехом говорили, что его приворожила женщина океке с проклятого Запада, женщина, которой воспользовался какой-то нуру. Родители хлебнули со мной позора.

К тому же мне было одиннадцать, и я еще надеялась. Верила, что смогу стать нормальной. Что меня можно сделать нормальной. Обряд одиннадцатого года — древняя и уважаемая традиция. Это мощный обряд. Он должен положить конец всем странностям, что со мной происходят. На следующий день перед школой я пришла домой к Аде — жрице, исполнявшей обряд одиннадцатого года.

— С добрым утром, Ада-эм, — почтительно сказала я, когда она открыла дверь.

Она ответила мне хмурым взглядом. Она была, может быть, на десять или двадцать лет старше мамы. Почти одного роста со мной. Длинное зеленое платье было элегантным, а короткая прическа афро — идеальной формы. От нее пахло благовониями.

— Что тебе, эву?

Я вздрогнула от этого слова.

— Простите, — я шагнула назад. — Я вам мешаю?

— Это я решу, — скала она, скрестив руки на узкой груди. — Входи.

Я вошла, мельком подумав, что опоздаю в школу. «Я по правде на это решилась», — думала я.

Ее дом из песчаного кирпича выглядел маленьким снаружи и внутри был таким же. Но каким-то образом он вместил фреску гигантской визуальной силы. Расплескавшаяся по стенам роспись не была закончена, но комната уже выглядела так, словно располагалась на дне одной из Семи рек. Возле двери был нарисован большой человек-рыба с поразительно живым лицом. Его древние глаза наполняла первобытная мудрость.

Я читала в книгах о больших водоемах. Но никогда не видела их на картинках, не говоря уже об огромной красочной росписи. «Такого просто не бывает», — думала я. Столько воды. А в ней — серебристые насекомые, черепахи с плоскими зелеными лапами и панцирями, водоросли, золотые, черные и красные… рыбки. Я смотрела и смотрела вокруг. В комнате пахло свежей краской. И руки у Аду были в краске. Я ее прервала.

— Нравится? — спросила она.

— Никогда ничего подобного не видела, — тихо произнесла я, не отрывая глаз.

— Мой любимый ответ, — ей явно было приятно.

Я села, и она села напротив меня в ожидании.

— Я… я хочу включить себя в список, Ада-эм, — я закусила губу.

Все, сказанного не воротишь, особенно сказанного этой женщине.

Она кивнула.

— Я гадала, когда ты придешь.

Ада знала, чем живет каждый человек в Джвахире. Она отвечала за соблюдение положенных обрядов в случае смертей, рождений, праздников менархе, праздников в честь того, что у мальчика ломается голос, обряда одиннадцатого года, обряда тринадцатого года — всех жизненных вех. Она устроила свадьбу моих родителей, и каждый раз, как она приходила, я от нее пряталась. Я надеялась, что она меня не помнит.

— Я впишу твое имя. Список представят Осугбо.

— Спасибо.

— Приходи сюда через неделю в два часа ночи. Надень старое платье. Приходи одна, — она меня оглядела. — Расплети волосы, расчеши и снова заплети нетуго.

Неделю спустя в два часа пополуночи я выскользнула из окна моей спальни.

Придя к дому Ады, я увидела, что дверь открыта. Я медленно вошла. В гостиной горели свечи, а мебель вынесли. Фреска Ады, почти законченная, в свете свечей выглядела как никогда живой.

Три другие девочки уже пришли. Я быстро присоединилась к ним. Они посмотрели на меня удивленно и с некоторым облегчением. Еще один человек разделит с ними страх. Мы ни о чем не говорили, даже не поздоровались, но стояли вместе. Рядом с Адой были пять других женщин. В их числе — моя внучатая тетка Абео Огундиму. Меня она никогда не любила. Знай она, что я пришла без разрешения Папы, ее племянника, не миновать бы мне беды. Четырех остальных женщин я не знала, но одна из них была очень старой, само ее присутствие вызывало трепет. Я дрожала, чувствуя себя виноватой — я вдруг утратила уверенность, что мне стоит здесь быть. На столике в центре комнаты я увидела марлю, бутылки с алкоголем, йод, четыре скальпеля и еще какие-то неизвестные мне предметы. Желудок свело, меня тошнотой. Через минуту Ада начала:

— Мы — женщины обряда одиннадцатого года. Вшестером мы стоим на страже границы между девичеством и женской зрелостью. Только с нашей помощью вы можете свободно перейти ее. Я — Ада, Старшая.

— Я — Госпожа Абади, городская целительница, — сказала невысокая женщина рядом с ней. Ее руки были плотно прижаты к струящемуся желтому платью.

— Я — Очи Нака, — сказала следующая. У нее была очень темная кожа и пышная фигура, подчеркнутая шикарным фиолетовым платьем. — Портниха на базаре.

— Я — Зуни Ван, — под ее свободным недлинным синим платьем были штаны — редкость для джвахирских женщин. — Архитектор.

— Я Абео Огундиму, — сказала моя внучатая тетка и усмехнулась. — Мать пятнадцати детей.

Женщины засмеялись. Все мы засмеялись. Пятнадцать детей — та еще работка.

— А я — Нана Мудрая, — сказала вызывающая благоговение старуха, оглядев каждую из нас единственным зрячим глазом. Горб на спине навсегда наклонил ее вперед. Моя старая тетка по сравнению с этой женщиной была молодой. Голос Наны Мудрой звучал чисто и сухо. — Теперь скажите, как вас зовут, чтобы всем познакомиться.

— Луйю Чики, — сказала девочка рядом со мной.

— Дити Гойтсемедиме.

— Бинта Кейта.

— Оньесонву Убейд-Огундиму.

— Эта, — Нана Мудрая показала на меня пальцем.

Я перестала дышать.

— Выйди вперед, — сказала Ада.

Я слишком долго готовила себя к этому дню. Всю неделю почти не ела и не спала — боялась боли и крови. Наконец-то смогла с этим всем смириться. А теперь у меня на пути встанет эта старуха.

Нана Мудрая осмотрела меня сверху донизу. Не спеша обошла кругом, глядя снизу вверх, как черепаха из панциря. Покряхтела.

— Расплети волосы.

Только у меня длины волос хватало для косы. В Джвахире женщины носили короткие стильные стрижки — еще одно отличие от маминой деревни.

— Это ее день. Не надо ее ничем связывать.

От облегчения кровь прилила к лицу. Пока я расплетала косу, Ада спросила:

— Кто из вас до сих пор нетронут?

Руку подняла только я. Девочка по имени Луйю хихикнула, но осеклась, когда Ада заговорила снова.

— Кто, Дити?

Дити издала неловкий смешок.

— Одноклассник, — тихо проговорила она.

— Его зовут?

— Фанази.

— Было соитие?

Я тихо ахнула. Это невообразимо. Мы же такие маленькие. Дити помотала головой и сказала:

— Нет.

Ада продолжила.

— Кто, Луйю?

Луйю ответила только дерзким взглядом, а Ада так быстро шагнула к ней, что я не сомневалась — она сейчас ударит ее по лицу. Луйю не шелохнулась. Она с вызовом выставила подбородок. Меня это впечатлило. Я обратила внимание на одежду Луйю, сшитую из дорогой ткани. Она была яркая, ни разу не стиранная. Луйю из богатой семьи и явно не считает, что обязана отчитываться хоть бы и перед Адой.

— Я не знаю его имени, — наконец сказала она.

— Ничто не покинет этих стен, — сказала Ада, но я почувствовала в ее голосе угрозу. Наверное, Луйю тоже.

— Вокике.

— Было соитие?

Луйю молчала. Потом посмотрела на человека-рыбу на стене и сказала:

— Да.

У меня отвисла челюсть.

— Как часто?

— Много раз.

— Зачем?

Луйю насупилась.

— Не знаю.

Ада бросила на нее суровый взгляд.

— Отныне ты будешь воздерживаться до замужества. Отныне ты должна соображать, что к чему.

Она перешла к Бинте, которая все это время плакала.

— Кто?

Бинта ссутулилась еще сильнее и заплакала горше.

— Бинта, кто он? — снова спросила Ада.

Затем она обернулась к пяти другим женщинам, и те обступили Бинту так тесно, что Луйю, Дити и мне пришлось вытягивать шеи, чтобы ее увидеть. Она была самой маленькой из четырех.

— Здесь ты в безопасности, — сказала Ада.

Другие женщины стали гладить Бинту по плечам, щекам, шее и тихо напевать:

— Здесь тебя никто не тронет, здесь безопасно.

Нана Мудрая коснулась ее щеки.

— Отныне все присутствующие в этой комнате будут повязаны, — сказала она своим сухим голосом. — Ты, Дити, Оньесонву и Луйю будете защищать друг друга, даже когда выйдете замуж. И мы, Старшие, будем защищать вас всех. Но нашу связь сегодня может скрепить только правда.

— Кто? — спросила Ада в третий раз.

Бинта опустилась на пол и прижалась лбом к бедру одной из женщин.

— Мой отец.

Луйю, Дити и я ахнули. Другие женщины, казалось, совсем не удивились.

— Было ли соитие? — спросила Нана Мудрая, и ее лицо посуровело.

— Да, — прошептала Бинта.

Кто-то из женщин выругался, прищелкнул языком и что-то гневно пробормотал. Я закрыла глаза и потерла виски. Боль Бинты была и маминой болью.

— Как часто? — спросила Нана Мудрая.

— Много раз, — сказала Бинта громче, а затем выпалила: — Я… я… я хочу его убить, — тут она зажала рот руками. — Простите! — сказала она сквозь ладони.

Нана Мудрая отвела ее руки.

— Здесь ты в безопасности, — она с отвращением покачала головой. — Теперь мы наконец можем хоть что-то с этим сделать.

На самом деле эти женщины уже давно знали о поведении отца Бинты. Но не могли вмешаться, пока Бинта не прошла обряд одиннадцатого года. Бинта яростно замотала головой.

— Нет. Его заберут, и тогда…

Женщины зашипели и зацокали языками.

— Не волнуйся, — сказала Нана Мудрая. — Мы защитим тебя и твое благополучие.

— Мама не станет…

— Ш-ш-ш, — сказала Нана Мудрая. — Хотя ты пока ребенок, но отныне ты будешь также и взрослой. Твое слово будет кое-то значить.

Ада и Нана Мудрая едва взглянули в мою сторону. Ко мне вопросов не было.

— Отныне, — обратилась Ада ко всем нам, — вы станете и детьми, и взрослыми. Будете и бессильны, и сильны. Вас не будут замечать. Вас будут слышать. Согласны ли вы?

— Да, — ответили мы.

— Вы не должны кричать, — сказала целительница.

— Вы не должны лягаться, — сказала портниха.

— У вас будет течь кровь, — сказала архитектор.

— Великая Ани, — сказала моя тетка.

— Вы уже сделали первый шаг во взрослую жизнь — ушли ночью из дома в одиночку, — сказала Ада. — Каждой из вас дадут мешочек с травами, марлю, йод и ароматную соль. Вы вернетесь домой одни. Через три ночи вам нужно будет принять ванну.

Нам велели раздеться и завернуться в красную ткань. Наши платья унесут и сожгут. Нам дадут новые белые рубашки и покрывала — символы взрослой жизни. Дома мы должны носить рапы — символ нашего детства.

Бинта пошла первой — ее обряд надо было провести срочно. Затем Луйю, Дити и потом я. На полу расстелили красную ткань. Лежа на ней с красной подушкой под головой, Бинта снова заплакала. Включили свет, и предстоящее показалось нам гораздо страшнее. «Что я делаю? — думала я, глядя на Бинту. — Это безумие! Я не обязана это делать! Надо выбежать в дверь, добежать до дома, лечь в кровать и притвориться, что этого никогда не было». Я шагнула к двери. Я знала, что она не заперта. Обряд был добровольным. Девочек уже давно не принуждали к нему. Я сделала еще шаг. Никто не заметил. Все смотрели на Бинту.

В комнате было тепло, а снаружи была обычная ночь. Мои родители спали, словно это была обычная ночь. Но Бинта лежала на красной тряпке, и ее ноги держали целительница и архитектор. Ада продезинфицировала скальпель и затем нагрела в огне. Дала ему остыть. Целители обычно оперируют лазерными скальпелями. Они делают очень точные разрезы, а если надо, ими можно сразу прижечь. Интересно, почему Ада взяла простой скальпель?

— Задержи дыхание, — сказала Ада. — Не кричи.

Не успела Бинта как следует вдохнуть, Ада воткнула в нее скальпель. В маленький бугорок розовой плоти возле йейе. Скальпель рассек его, брызнула кровь. У меня в животе екнуло. Бинта не закричала, но закусила губу так сильно, что из уголка рта потекла кровь. Она дернулась, но женщины ее удержали.

Целительница прижала к ране лед, завернутый в марлю. На несколько мгновений все застыли, кроме Бинты, которая тяжело дышала. Потом кто-то из женщин помог ей встать и отвел на другую половину комнаты. Бинта села, разведя ноги и удерживая марлю на месте. Лицо у нее было ошарашенное. Настала очередь Луйю.

— Я не могу, — залепетала Луйю. — Я не смогу!

Все же она позволила целительнице и архитектору прижать себя к полу. Портниха и моя тетка для верности взяли ее за руки, а Ада продезинфицировала новый скальпель. Луйю не кричала, но издала пронзительный писк. Она боролась с болью, из глаз лились слезы. Настала очередь Дити.

Дити медленно легла и сделала глубокий вдох. И тихо сказала что-то, что я не расслышала. Как только Ада коснулась скальпелем ее плоти, Дити вскочила на ноги, по ее бедрам потекла кровь. С искаженным от ужаса лицом она молча попыталась вырваться и убежать. Видимо, такая реакция была знакома женщинам, потому что они без слов схватили ее и быстро уложили на пол. Ада быстро и чисто закончила разрез.

Настала моя очередь. Я едва могла открыть глаза. Боль, которую испытывали девочки, роилась вокруг меня, как осы и кусачие мухи. Вонзалась как шипы кактусов.

— Иди, Оньесонву, — сказала Ада.

Я была зверем в ловушке. Ловушкой были не эти женщины, не дом и не традиция. А сама жизнь. Словно я тысячи лет прожила вольным духом, а потом в одночасье меня что-то схватило — что-то жестокое, злобное и мстительное — и запихнуло в тело, в котором я с тех пор нахожусь. Отдана на его милость, подчинена его законам. Затем я подумала о матери. Она ради меня сохранила рассудок. Ради меня выжила. Я сделаю это ради нее.

Я легла на ткань, стараясь не замечать, как три девочки разглядывают мое тело, тело эву. Треснуть бы их всех. Я не заслужила, чтобы меня так изучали в самый жуткий момент. Целительница и архитектор взяли меня за ноги. Портниха и тетка держали за руки. Ада взяла скальпель.

— Спокойно, — сказала мне на ухо Нана Мудрая.

Я почувствовала, как Ада раздвинула губы моей йейе.

— Задержи дыхание, — сказала она. — Не кричи.

Я не успела вдохнуть как следует — она сделала разрез. Боль была как взрыв. Я чувствовала ее каждой частью своего тела и едва не потеряла сознание. Затем закричала. Я не знала, что умею издавать такой звук. Я едва чувствовала, что женщины меня держат. Удивилась, что они не бросили меня и не разбежались. Все еще крича, я поняла, что все куда-то делось. Вокруг меня все стало голубым, желтым, а по большей части зеленым.

Я задохнулась бы от ужаса, если бы у меня был рот. Я кричала бы, билась, царапалась, плевалась. Я не знала, что думать, видимо, я умерла… опять. Со мной больше ничего не происходило, и я успокоилась. Оглядела себя. Я стала голубой дымкой, похожей на туман после долгого сильного ливня. Теперь я могла разглядеть других. Кто-то был красным, кто-то зеленым, кто-то золотым. Предметы обрели четкость, и я смогла разглядеть и комнату. Девочек и женщин. У каждой была своя цветная дымка. На свое лежащее тело мне смотреть не хотелось.

И тут я увидела нечто. Красное, овальное, с белым овалом в центре, как гигантский глаз джинна. Оно сипело и шипело, белая часть расширялась, подбираясь ближе. И оно внушало смертельный ужас. «Скорей бежать! — подумала я. — Скорее! Оно меня видит!» Но я не знала, как бежать. Чем? У меня не было тела. Красное было горьким ядом. Белое жгло как самое злое солнце. Я снова начала кричать и плакать. А затем открыла глаза и увидела чашку с водой. Все заулыбались.

— Слава Ани, — сказала Ада.

Я ощутила боль и вскочила, готовая бежать. Надо было убегать. От того глаза. Я тогда была так сбита с толку, что решила, будто боль исходит от того, что я видела.

— Не шевелись, — сказала целительница.

Она прижимала мне между ног лед в марле, и я не знала, от чего мне больнее — от раны или от холода. Я обшаривала комнату глазами. Когда взгляд падал на что-нибудь красное или белое, сердце замирало, а руки сжимались в кулаки.

Через пару минут я стала расслабляться. Сказала себе, что это боль вызвала кошмар. Позволила рту открыться. Воздух высушил мне нижнюю губу. Теперь я ана м-боби. Я больше не позорю родителей — по крайней мере не тем, что в одиннадцать лет остаюсь необрезанной. Но облегчение длилось не больше минуты. Это был вовсе не кошмар. Я знала это. И сейчас случилось что-то ужасно плохое, хотя я и не знала что.

— Когда она тебя порезала, ты просто уснула, — сказала Луйю, лежа на спине.

Она смотрела на меня с большим уважением. Я нахмурилась.

— Да, и стала вся прозрачная! — добавила Дити.

Она, казалось, совсем оправилась от собственного шока.

— Ч-что? — сказала я.

— Чшшш! — сердито прошипела Луйю.

— Но стала ведь! — зашептала Дити.

Мне хотелось царапать пол ногтями. Что все это значит? От меня пахло тревогой. Я поняла, что чувствую и другой запах. Тот, что впервые почувствовала во время истории с деревом.

— Ей надо поговорить с Аро, — сказала Ада Нане Мудрой.

Нана Мудрая что-то хмуро пробурчала, и Ада поспешно отвела глаза.

— Кто это? — спросила я.

Никто не ответил. Никто из женщин не смотрел на меня.

— Кто такой Ара? — спросила я, обращаясь к Дити, Луйю и Бинте.

Все три пожали плечами.

— Без понятия, — сказала Луйю.

Когда никто так и не объяснил, кто такой Ара, я выбросила его из головы. Мне было о чем волноваться. Например, о том месте, полном света и цвета. Об овальном глазе. О кровоточащей ране у меня между ног. И о том, как рассказать родителям, что я сделала.

Мы вчетвером полчаса пролежали бок о бок. Было больно. Каждой из нас дали тонкую золотую цепочку на талию, теперь ее надо было носить не снимая. Старшие, задрав одежду, показали нам животы с цепочками.

— Их освятили в воде седьмой из Семи рек, — сказала Ада. — Они надолго нас переживут.

Каждой также дали камешек, чтобы держать под языком. Они назывались талембе этану. Эту традицию мама одобряла, хотя ее смысл тоже был давно забыт. У нее был маленький гладкий оранжевый камешек. У каждой группы океке разные камни. Нам дали алмазы, о которых я раньше и не слышала. Похожие на гладкие овальные льдинки. Мой легко поместился под язык. Вынимать его надо было только за едой и на время сна. И поначалу следить, чтобы не проглотить его — это считалось плохой приметой. Я подумала вскользь — странно, что мама не проглотила свой камень, когда меня зачинали.

— Потом ваш рот с ним подружится, — сказала Нана Мудрая.

Мы вчетвером оделись, подложив в трусы марлю и обернув головы белыми покрывалами. Ушли вместе.

— Мы молодцы, — сказала Бинта по дороге.

Слова звучали слегка невнятно из-за опухшей прокушенной губы. Мы шли медленно — каждый шаг отдавался болью.

— Да. Никто не кричал, — отозвалась Луйю. Я помрачнела. Я-то точно кричала. — Мама сказала, что в ее группе пять из восьми девочек кричали.

— Оньесонву так понравилось, что она уснула, — сказала Дити с улыбкой.

— Кажется, я кричала, — сказала я, потирая лоб.

— Нет, ты сразу вырубилась, — сказала Дити, — а потом…

— Дити, заткнись. Мы о таком не говорим! — прошипела Луйю.

Мы помолчали и еще больше замедлили шаги. Рядом заухала сова, мимо нас проехал человек на верблюде.

— Мы никому не скажем, правда? — спросила Луйю, глядя на Бинту и Дити. Обе кивнули. Она повернулась ко мне с любопытством: — Так что случилось?

Я никого из них не знала как следует. Но Дити точно любит сплетничать. Луйю тоже, хоть и притворяется, что нет. Бинта была тихая, но в ней я тоже сомневалась. Я им не доверяла.

— Я как будто заснула, — соврала я. — А что… что вы увидели?

— Ты правда заснула, — сказала Луйю.

— Ты была как стеклянная, — Дити широко раскрыла глаза. — Я видела сквозь тебя.

— Всего несколько секунд. Все опешили, но тебя не выпустили, — сказала Бинта.

Она потрогала губу и сморщилась. Я плотнее закрыла лицо покрывалом.

— Тебя кто-то проклял? — спросила Луйю. — Может, из-за того, что ты…

— Не знаю, — быстро ответила я.

Выйдя на дорогу, мы разошлись, каждая в свою сторону. Проскользнуть домой оказалось довольно просто. Устраиваясь в постели, я не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают.

Наутро, откинув одеяло, я увидела, что кровь просочилась сквозь марлю на постель. Месячные у меня начались год назад, так что это меня не очень беспокоило. Но от потери крови кружилась голова. Я завернулась в рапу и медленно прошла в кухню. Родители смеялись над какими-то Папиными словами.

— С добрым утром, Оньесонву, — сказал Папа, все еще хихикая.

Мамина улыбка погасла, как только она увидела мое лицо.

— Что случилось? — спросила она своим шепотом.

— Все… все хорошо, — сказала я, двигаться не хотелось. — Просто…

Я чувствовала, что по ноге течет кровь. Нужно сменить повязку. И выпить ивового отвара от боли. «И что-нибудь от тошноты», — подумала я, и меня тут же вырвало прямо на пол. Родители бросились ко мне и усадили в кресло. Кровь они увидели, когда я села. Мама молча вышла из комнаты. Папа рукой вытер мне губы. Мама вернулась с полотенцем.

— Оньесонву, у тебя месячные? — спросила она, вытирая мне ногу.

В верхней части бедра я удержала ее руку.

— Нет, мам, — я посмотрела ей в глаза. — Это другое.

Папа помрачнел. Мама напряженно смотрела на меня. Я приготовилась к худшему. Мама медленно встала. Я не посмела увернуться от ее удара наотмашь по лицу, и мой алмаз чуть не вылетел изо рта.

— Эй, эй, жена! — вскричал Папа, хватая ее за руку. — Стой! Ей же больно.

— Зачем? — спросила она меня, а затем повернулась к Папе, который все еще держал ее за руки, не давая снова ударить меня. — Она это сделала ночью. Пошла и сделала обрезание.

Папа посмотрел на меня с ужасом, но еще в его взгляде было, как мне показалось, благоговение. Такой же взгляд у него был, когда он нашел меня в ветвях того дерева.

— Мама, я сделала это ради тебя!

Она попыталась вырвать руки, чтобы снова дать пощечину, но не смогла освободиться и крикнула:

— Не смей винить меня! Дура, идиотка!

— Я не виню… — я почувствовала, что кровь сочится сильнее. — Мама, Папа, я вас позорю, — сказала я и заплакала. — Мое существование — это позор! Мама, я тебя мучаю… с самого дня зачатия.

— Нет, нет, — сказала мама, яростно мотая головой. — Я тебе не для этого рассказала. Видишь, Фадиль? Видишь, почему я ей не говорила?

Папа все еще держал ее за руки, но теперь он, кажется, сам за них держался.

— Здесь каждой девочке это делают, — сказала я. — Папа, ты кузнец, тебя все любят. Мама, ты его жена. Вас обоих уважают. А я эву, — я помолчала. — Если этого не сделать, было бы еще больше позора.

— Оньесонву! — сказал Папа. — Мне наплевать, что думают люди! Как же ты этого до сих пор не поняла? А? Надо было прийти к нам. Такое нельзя делать от неуверенности в себе!

Сердце мое болело, но я все же считала, что сделала правильный выбор. Может, он и принимал нас с мамой такими, какие мы есть, но мы ведь живем не в пустыне.

— В моей деревне женщин так не режут, — прошипела мама. — Какое варварство…

Она отвернулась. Все уже сделано. Она сжала руки:

— Моя собственная дочь!

Она потерла лоб, словно пыталась разгладить морщинку. Взяла меня за руку:

— Вставай.

В тот день я не пошла в школу. Вместо этого мама помогла мне промыть и перевязать рану. Заварила обезболивающий чай с ивовыми листьями и мякотью сладкого кактуса. Весь день я пролежала в постели с книжкой. Мама осталась дома, чтобы сидеть у моей постели, что меня несколько смутило. Мне не хотелось, чтобы она видела, что я читаю. На следующий день после того, как мама рассказала историю моего зачатия, я пошла в книжный дом. К своему удивлению я нашла то, что искала, — учебник языка нуру, языка моего кровного отца. Я сама осваивала основы. Узнав об этом, мама пришла бы в ярость. А так как она сидела у моей постели, я прятала эту книгу внутри другой.

Она весь день неподвижно просидела в кресле, вставая только перекусить и облегчиться. Один раз вышла в сад для беседы с Ани. Я думала о том, что же она сказала Всемогущей и Всеведущей Богине. И какие отношения у нее могли остаться с Ани после всего, что с ней было.

Потом мама вернулась, и я, читая свою книжку про язык нуру и перекатывая во рту камешек, принялась гадать, о чем она думает, сидя там, в кресле, и глядя в стену.

Глава пятая

Тот, кто зовет

Никто ничего никому не сказал. Это был первый признак того, что обряд одиннадцатого года действительно нас объединил. Поэтому когда я через неделю вернулась в школу, никто меня не дразнил. Люди знали лишь то, что я теперь и взрослая, и ребенок. Я ана м-боби. Хотя бы этой чести меня удостоили. Конечно, о растлении Бинты мы тоже не проговорились. Она потом рассказала нам, что через день после нашего обряда ее отцу пришлось предстать перед старейшинами Осугбо.

— Он пришел домой… сломленным, — сказала Бинта. — По-моему, его высекли.

И я тогда подумала, что этого еще мало. Мать Бинты тоже вызвали к старейшинам. Обоим родителям приказали три года ходить на консультации к Аде, и Бинте с сестрами и братьями тоже.

Расцвела моя дружба с Бинтой, Луйю и Дити. И стало происходить еще кое-что. Косвенно оно началось на второй день после моего возвращения в школу. Я стояла, опершись о стену, и смотрела, как ребята играют в футбол и болтают. Рана все еще болела, но заживала быстро.

— Оньесонву! — позвал кто-то.

Я подпрыгнула и нервно обернулась — в мозгу всплыла картинка с тем красным глазом. Луйю засмеялась — они с Бинтой медленно шли в мою сторону. Пару секунд мы молча смотрели друг на друга. В этих секундах было столько всего — осуждение, страх, неуверенность.

— С добрым утром, — сказала я наконец.

— С добрым утром, — Бинта шагнула вперед, пожала и отпустила мою руку, наши пальцы хрустнули.

— Ты сегодня первый день? Мы да.

— Нет, я вчера пришла.

— Хорошо выглядишь, — сказала Луйю, тоже дружески пожимая мне руку.

— Ты тоже.

Повисла неловкая пауза. Потом Бинта сказала:

— Все знают.

— А? — сказала я слишком громко. — Знают? Что знают?

— Что мы ана м-боби, — гордо ответила Луйю. — И что никто из нас не кричал.

— А, — сказала я с облегчением. — Где Дити?

— С того дня все лежит в постели, — со смехом сказала Луйю. — Слабачка.

— Нет, ей просто нравится прогуливать школу, — возразила Бинта. — Дити знает, что она красивая и школа ей все равно не нужна.

— Неплохо, должно быть, — проворчала я, хотя мне самой школу прогуливать не нравилось.

— О, — продолжала Луйю, делая большие глаза, — а ты слышала про нового мальчика?

Я покачала головой. Луйю и Дити переглянулись и прыснули.

— Что? Вы же обе только сегодня пришли?

— Слухом земля полнится, — сказала Дити.

— Для некоторых, во всяком случае, — довольно добавила Луйю.

— Говорите уже, что хотели сказать, — я начала злиться.

— Его зовут Мвита, — возбужденно заговорила Луйю. — Он появился, пока нас не было. Никто не знает, где он живет и даже есть ли у него родители. Он, судя по всему, очень умный, но в школу ходить отказывается. Один раз пришел — четыре дня назад — и обсмеял учителей, сказал, что он сам может их учить! Нашел как произвести первое впечатление!

Я пожала плечами:

— А мне-то что?

Луйю ухмыльнулась, склонив голову набок:

— Потому что я слышала, что он эву!

Остаток дня я плохо помню. На уроках я искала взглядом лицо цвета верблюжьей шкуры с веснушками как коричневый перец, и глазами не как у ноа. В обеденный перерыв я искала его в школьном дворе. После уроков я пошла домой вместе с Бинтой и Луйю и все смотрела по сторонам. Дома меня подмывало рассказать про него маме, но я решила не говорить. Захочется ли ей слушать про еще один плод насилия?

Назавтра было то же самое. Я не могла перестать его искать. Через два дня в школу вернулась Дити.

— В конце концов мама выпихнула меня из кровати, — призналась она и продолжила строгим голосом: — «Ты не первая, с кем это проделали!» К тому же она знала, что вы все уже в школе.

Она бегло взглянула на меня и отвела взгляд, а я тут же поняла: ее родителям не понравилось, что я прошла обряд вместе с их дочерью. Как будто меня волнует, что думают ее родители.

Все равно теперь мы были вчетвером. Луйю, Бинта и Дити побросали всех прежних подруг. Мне и бросать было некого. Хотя все девочки, вместе совершавшие обряд одиннадцатого года, и были «повязаны», связь обычно держалась недолго. Но для нас перемена была естественной. У нас уже были тайны. И это было только начало.

Лидера среди нас не было, но Луйю нравилось руководить. Она была шустрой и наглой. Оказалось, что у нее были соития еще с двумя мальчиками.

— Да кто такая Ада? — сплюнула как-то Луйю. — Я не обязана ей обо всем сообщать.

Бинта на людях не поднимала глаз и говорила мало. Отцовское насилие обошлось ей дорого. Но когда рядом были только мы, она и болтала, и улыбалась. Не будь в ней от природы столько жизни, сомневаюсь, что она выжила бы при таком отце.

Дити была принцессой, она любила целыми днями лежать в кровати, чтобы слуги носили ей еду. Она была пухленькой, хорошенькой, и все ей обычно доставалось даром. Ей часто везло. Торговец хлебом уступал нам его за полцены, потому что спешил домой. Или пальма роняла кокос прямо к ногам Дити. Богиня Ани любила ее. Каково это, когда тебя любит Ани? Я пока не знаю.

После школы мы делали уроки под деревом ироко. Поначалу я нервничала. Боялась, что та красно-белая тварь как-то связана со случаем на этом дереве. Сидя под ним, я чувствовала, будто зову «глаз» снова прийти за мной. Со временем, так как ничего не происходило, я чуть расслабилась. Иногда даже ходила туда, к дереву, в одиночку, просто подумать.

Я слегка забегаю вперед. Давайте вернемся немного назад.

Через одиннадцать дней после обряда одиннадцатого года, через четыре дня после моего возвращения в школу, три дня после того, как я поняла, что теперь крепко связана с тремя ровесницами, и на следующий день после того, как в школу вернулась Дити, случилась еще одна вещь. Я медленно шла домой. Рана пульсировала. Дважды в день без видимой причины боль усиливалась.

— Они все равно будут считать тебя злом, — сказал кто-то сзади.

— А? Что? — я медленно повернулась.

И застыла. Я словно взглянула в зеркало, ни разу до того не видев своего отражения. Впервые в жизни я поняла, почему при виде меня люди замирали, роняли вещи и пялились. У него был мой цвет кожи, мои веснушки, а золотистые волосы были сбриты почти наголо, и голова казалась посыпанной песком. Он был немного меня выше, может быть, на пару лет старше. У меня глаза золотисто-карие, как у пустынной кошки, а у него были серые, как у шакала.

Я тут же его узнала, хотя видела всего раз и была тогда не в себе. Вопреки словам Луйю, он пробыл в Джвахире дольше нескольких дней. Этот мальчик видел меня голой в ветвях дерева ироко. Он велел мне прыгать. Шел ливень, он держал над головой корзину, но я его узнала.

— Ты…

— И ты тоже.

— Да. Я никогда… То есть я слышала о других.

— Я их видел, — сказал он небрежно.

— Откуда ты? — спросили мы хором.

— С Запада, — ответили оба и кивнули — все эву были с Запада.

— С тобой все нормально? — спросил он.

— А?

— Ты странно ходишь.

Я почувствовала, как лицо запылало. Он снова улыбнулся и помотал головой.

— Зря я… — он запнулся. — Но поверь: они всегда будут считать нас злом. Даже если ты себя… порезала.

Я нахмурилась.

— Зачем тебе это? Ты же не отсюда.

— Но я тут живу, — сказала я, защищаясь.

— И что?

— Ты кто? — спросила я сердито.

— Тебя зовут Оньесонву Убейд-Огундиму. Ты дочь кузнеца.

Я прикусила губу, стараясь выглядеть по-прежнему сердитой. Но он назвал меня дочерью кузнеца, не падчерицей, а это вызывало улыбку. Он ухмыльнулся.

— А еще ты та, кто сидит голышом на дереве.

— Ты кто? — спросила я снова.

Мы, должно быть, странно смотрелись вдвоем на обочине.

— Мвита.

— А фамилия у тебя какая?

— У меня нет фамилии, — сказал он сухо.

— А… ясно.

Я оглядела его одежду. На нем были обычные мальчишеские вещи — линялые синие штаны и зеленая безрукавка. Сандалии старые, но кожаные. В сумке лежали старые учебники.

— Ну… а где ты живешь?

Голос слегка смягчился:

— Не беспокойся об этом.

— Как вышло, что ты не ходишь в школу?

— Я хожу в школу. И моя школа лучше вашей, — он достал из кармана конверт. — Это твоему отцу. Я шел к вам домой, но ты можешь сама ему отнести.

На конверте из пальмовой бумаги стояла печать с эмблемой Осугбо — бегущей ящерицей. Каждая ее лапа символизировала одного из старейшин.

— Ты живешь по той дороге за эбеновым деревом, да? — спросил он, глядя мимо меня.

Я рассеянно кивнула, все еще разглядывая конверт.

— Ладно, — сказал он и ушел.

Я стояла и смотрела ему вслед, почти не замечая, что пульсирующая боль между ног усилилась.

Глава шестая

Эшу

С того дня я стала встречать Мвиту повсюду. Он часто приходил к нам с посланиями. А пару раз я натыкалась на него по пути в Папину кузню.

— Как так вышло, что вы мне про него не сказали? — спросила я родителей однажды за ужином.

Папа уплетал пряный рис. Он откинулся с набитым ртом и занес руку над тарелкой. Мама подложила ему козлятины. Они одновременно сказали:

— Я думал, ты знаешь.

— Я не хотела тебя расстраивать.

Родители тогда уже столько всего знали. Могли понять и то, что не смогут оберегать меня вечно. То, что грядет, придет.

Мы с Мвитой разговаривали при каждой встрече. На бегу. Он всегда спешил.

— Куда ты сейчас? — спросила я, когда он доставил Папе очередной конверт от старейшин.

Папа делал для Дома Осугбо большой стол, на котором надо было выгравировать какие-то очень важные символы. В принесенном конверте были очередные чертежи.

— Кое-куда, — с ухмылкой ответил Мвита.

— Почему ты всегда торопишься? — сказала я. — Ну давай. Чуть-чуть.

Он повернулся, чтобы уйти, но передумал.

— Хорошо.

Мы сели на ступеньках, ведущих в дом. Через минуту он сказал:

— Если долго пробыть в пустыне, услышишь, как она говорит.

— Конечно. А громче всего она говорит ветром.

— Точно. Бабочки хорошо понимают пустыню. Поэтому они и перелетают то туда, то сюда. Они всегда беседуют с землей. Говорят и слушают поровну. На языке пустыни можно позвать бабочек.

Он поднял голову, набрал побольше воздуха и выдохнул. Я узнала песню. Пустыня поет ее, когда все хорошо. В дни нашего кочевья, когда пустыня так пела, мы с мамой ловили скарабеев, медленно пролетавших мимо. Убери жесткую скорлупу и крылья, высуши остальное на солнце, добавь приправы — объедение.

На песню Мвиты слетелись три бабочки — маленькая белая и две большие желто-черные.

— Дай я попробую, — волнуясь, сказала я.

Вспомнила свой первый дом. Затем открыла рот и запела пустынную песню мира. Я привлекла двух колибри, они покружили вокруг нас и улетели. Мвита отпрянул от меня, пораженный.

— Ты поешь как… У тебя красивый голос.

Я отвернулась, сжав губы. Голос достался мне от злого человека.

— Еще, — попросил он. — Спой еще.

Я спела ему песню, которую придумала пяти лет от роду, когда была счастлива и свободна. Воспоминания о том времени были туманны, но песни, которые пела, я помнила хорошо.

Так было с Мвитой каждый раз. Он учил меня какому-нибудь простому колдовству, а потом поражался тому, как легко я схватываю. Он был третьим, кто увидел это во мне (первой и вторым были мама и Папа), может быть, потому, что в нем это тоже было. Мне было любопытно, где он научился тому, что знал. Кто его родители? Где он живет? Мвита был такой загадочный… и такой красивый.

Бинта, Дити и Луйю встретились с ним в школе. Он ждал меня во дворе, чего никогда раньше не делал. Его не удивило, что я вышла из школы вместе с Бинтой, Дити и Луйю — я ему много о них рассказывала. На нас глазели все. Уж конечно, нам с Мвитой в тот день перемыли все кости.

— Добрый день, — сказал он, вежливо кивая.

Луйю улыбнулась чересчур широко.

— Мвита, — быстро сказала я, — это Луйю, Дити и Бинта, мои подруги. Луйю, Дити, Бинта, это Мвита, мой друг.

Дити на это хихикнула.

— Значит, ради Оньесонву ты сюда готов приходить? — спросила Луйю.

— Только ради нее и готов.

Меня бросило в жар, а все четверо уставились на меня.

— Вот, — сказал он, протянув мне книгу. — Я думал, что она потерялась, но нет.

Это была брошюра по анатомии. В прошлый раз Мвиту удивило, как мало я знаю про человеческие мышцы.

— Спасибо, — сказала я, раздосадованная присутствием девочек.

Мне хотелось еще раз напомнить им, что мы с Мвитой только друзья. Все общение Луйю и Дити с мальчиками сводилось к сексу или флирту.

Мвита бросил мне взгляд, и я взглядом же выразила согласие. С этого дня он подходил ко мне, только когда думал, что я буду одна. Чаще всего так и было, но иногда ему приходилось разговаривать с девочками. Он не возражал.

Я всегда была рада его видеть. Но один раз, несколько месяцев спустя, встреча с ним стала для меня настоящим счастьем. Облегчением. Я подпрыгнула, увидев его на дороге с конвертом в руке. Я сидела на пороге, уставившись в пространство, сердитая и растерянная, и ждала его. Кое-что случилось.

— Мвита! — крикнула я, срываясь с места.

Но когда я до него добежала, слова меня покинули, я стояла молча. Он взял меня за руку, и мы сели на ступеньки.

— Я… я не знаю, — пролепетала я. И умолкла, а в груди вскипали рыдания. — Этого просто не может быть. Потом я подумала — вдруг раньше было то же самое. Со мной что-то происходит. Мне нужно к целителю. Я…

— Расскажи мне, что случилось, Оньесонву, — нетерпеливо сказал он.

— Я пытаюсь!

— Ну, пытайся лучше.

Я свирепо посмотрела на него, а он — на меня, и поторопил жестом.

— Я была за домом, работала в мамином саду. Все было нормально, а… потом все стало красным. Тысячи оттенков…

Я замолчала. Я не могла рассказать ему, как ко мне подползла гигантская красноглазая коричневая кобра и поднялась на высоту моего лица. И как меня вдруг пронзила ненависть к себе — такая глубокая и могучая, что я потянулась руками к глазам, чтобы выдавить их! И что потом я собиралась разорвать себе ногтями глотку. «Я ужасна. Я — зло. Я — грязь. Меня не должно быть!» Эта мантра горела у меня в мозгу красным и белым, когда я в ужасе смотрела на овальный глаз. Я не рассказала ему, как через секунду с неба слетел маслянистый черный гриф, крикнул что-то и стал клевать змею, пока она не уползла прочь. Как я в последний момент очнулась. Все это я пропустила.

— Там был гриф, — сказала я. — Он смотрел прямо на меня. Так близко, что я видела его глаза. Я кинула в него камень, и он улетел, обронив одно перо. Черное, длинное. Я… я подобрала его. Стояла там и жалела, что не умею летать, как он. А потом… Я не…

— Ты изменилась, — сказал Мвита.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— Да! Я стала грифом. Клянусь! Я не выдумываю…

— Я тебе верю. Заканчивай.

— Я… Мне пришлось выпрыгивать из-под своей одежды, — сказала я, вытянув руки. — И я слышала все. Я могла видеть… как будто мир мне себя открыл. Мне стало страшно. А потом — я лежу, я — снова я, голая, а рядом лежит одежда. Во рту нет алмаза. Я нашла его в паре футов, и…

Я вздохнула.

— Ты — эшу.

— Я что? — слово звучало похоже на чих.

Эшу. Ты можешь перекидываться, кроме всего прочего. Я это знаю с того дня, как ты превратилась в воробья и вспорхнула на дерево.

— Что?! — проорала я, отпрянув от него.

— Я знаю то, что знаю, — сказал он спокойно.

— Почему мы мне не сказал? — я сжала трясущиеся кулаки.

— Эшу никогда не верят, что они эшу, пока не убедятся на опыте.

— И что мне делать? Что… откуда ты все это знаешь?

— Оттуда же, откуда и другие вещи.

— И откуда же?

— Долго рассказывать. Слушай, не говори об этом подругам.

— И не собиралась.

— Важно, кто первый. Воробьи живучие. Грифы — благородные птицы.

— Что такого благородного в том, чтобы есть мертвечину и воровать мясо с колод?

— Всем надо питаться.

— Мвита. Ты должен рассказать мне больше. Мне надо уметь защищаться.

— От чего?

Из моих глаз полились слезы.

— Кажется, что-то хочет меня убить.

Он помолчал, заглянул мне в глаза и потом сказал:

— Я этого не допущу.

Мама считает, что все на свете неслучайно. Ничто не происходит просто так — ни резня на Западе, ни любовь, встреченная ею на Востоке. Но стоящая за всем этим воля — я называю ее Судьбой — холодна и жестока. И так непреложна, что нет никакой доблести в том, чтобы ей покоряться. Судьба неизменна, как хрупкий кристалл во тьме. Но вот за Мвиту я благодарю Судьбу и склоняюсь перед ней.

Мы встречались дважды в неделю после школы. Именно его уроки помогали мне сдерживать страх красного глаза. Я по натуре боец, и уже сам факт, что у меня теперь есть оружие, хотя бы и негодное, притуплял мою разрушительную тревогу. Во всяком случае — в дни наших встреч. Мвита и сам неплохо отвлекал меня. Он прекрасно говорил, хорошо одевался и держался уважительно. И у него не было репутации изгоя, как у меня. Луйю и Дити мне завидовали. Они с удовольствием пересказывали мне слухи о том, что ему нравятся девушки постарше, замужние, под двадцать. Которые уже закончили школу и поумнее меня.

Про Мвиту никто ничего не знал. Одни говорили, что он самоучка, живет у какой-то старухи и читает ей вслух в обмен на кров и карманные деньги. Другие — что у него собственный дом. Я не спрашивала — знала, что он не скажет. Но все-таки он был эву, и я время от времени слышала, как люди говорят, что кожа у него «нездоровая», что от него «погано» пахнет и неважно, сколько книжек он прочел, — толку из него не выйдет.

Глава седьмая

Выученные уроки

Я вынула алмаз изо рта и с бьющимся сердцем отдала Мвите. Мужчина, касающийся моего камня, способен сильно мне навредить или наоборот. Хотя Мвита не чтил джвахирских традиций, он знал, что их чту я. И принял камень с осторожностью.

Было утро выходного дня. Солнце только встало. Родители спали. Мы были в саду. Именно там, где мне и хотелось быть.

— Насколько я знаю, когда во что-то превращаешься, потом навсегда хранишь это знание, — сказал Мвита. — У тебя так?

Я кивнула. Сосредоточившись, я почувствовала, что и гриф, и воробей сидят у меня прямо под кожей.

— Оно тут, у самой поверхности, — медленно сказал он. — Почувствуй перо в своей руке. Потри его, разомни его. Закрой глаза. Вспомни. Обопрись на эту память. А затем стань им.

Перо было гладким и нежным. Я знала, где ему место. В моем крыле. Теперь я все осознавала и контролировала. Теперь я не растеклась в бесформенную лужу перед обретением другой формы. Я не переставала быть чем-то. Кости мягко гнулись, трескались и уменьшались. Больно не было. Плоть вибрировала и перетекала. Внимание сместилось… Я осталась собой, но словно в другой перспективе. Я услышала тихие хлопки и чмокающие звуки, почуяла тот самый густой запах, сопровождавший мои странные превращения.

Я взлетела ввысь. Осязание ослабло, ведь я была закутана в перья. Но видела я все. А слух так обострился, что я слышала дыхание земли. Вернулась я совершенно опустошенной и расплакалась. Чувства были обострены, хотя я уже превратилась обратно. Меня не волновало, что я голая. Мвите пришлось заворачивать меня в рапу, пока я рыдала у него на плече. Впервые в жизни у меня есть способ сбежать. Когда будет слишком тяжело, слишком опасно, я смогу улететь в небо. Оттуда, сверху, видна пустыня, простирающаяся далеко за Джвахиром. Я смогу взлететь так высоко, что даже красный глаз меня не увидит.

В тот день, сидя возле маминого садика, я многое рассказала Мвите. Рассказала мамину историю. Рассказала про пустыню. Про то, как во время обрезания я куда-то перенеслась. И наконец рассказала ему все про красный глаз. Мвиту даже это не смутило. Тут мне стоило бы задуматься, но я была влюблена и беспечна.

Пойти в пустыню предложила я. Он предложил пойти туда этой же ночью. Я во второй раз улизнула из дома. Мы несколько миль брели по пескам. Остановились и развели костер. Кругом была тьма. Пустыня не изменилась за шесть лет, прошедших с тех пор, как я ее покинула. Холодная тишина вокруг так умиротворяла, что мы минут десять сидели в молчании. Затем Мвита поворошил костер и сказал:

— Я не такой, как ты. Не совсем.

— А? Что это значит?

— Обычно я позволяю людям думать так, как им хочется. С тобой было так же. Даже когда я узнал тебя ближе. Прошел уже год с тех пор, как я увидел тебя на том дереве.

— Давай ближе к делу, — нетерпеливо сказала я.

— Нет, — огрызнулся он. — Я буду говорить так, как хочу, Оньесонву, — он отвернулся в раздражении. — Тебе надо научиться иногда молчать.

— Нет, не надо.

— Нет, надо.

Я прикусила губу, стараясь сидеть тихо.

— Я не совсем как ты, — сказал он наконец. — Просто послушай, ладно?

— Хорошо.

— Твою маму… ее изнасиловали. Мою — нет. Считается, что все дети эву — как ты, что на их мать напал мужчина нуру и ему удалось сделать ей ребенка. Ну а моя мама влюбилась в нуру.

Я фыркнула:

— Это не тема для шуток.

— Так бывает, — настаивал он. — И да, мы получаемся такими же, как дети… изнасилования. Не верь всему, что услышала и прочла.

— Ладно, — сказала я тихо. — Про… продолжай.

— Тетя говорила, что мама работала в семье нуру и что их сын украдкой с ней разговаривал. Они влюбились, а через год мама забеременела. Когда я родился, все узнали, что я эву. Там, где мы жили, не было налетов, и люди не могли понять, как я получился. Вскоре стало известно о любви моих родителей. Тетя сказала, что кто-то увидел их вместе, когда я только родился, что отец пробрался к маме в шатер. Я никогда не узнаю, кто нас предал — нуру или океке.

Пришла толпа, и я снова не знаю, нуру это были или океке. Маму забили камнями. Отца — кулаками. А про меня забыли. Тетя, папина сестра, спасла меня. Они с мужем меня вырастили. Смерть моего отца, похоже, оправдала мое существование.

Если отец нуру, то и ребенок тоже. И тетя с дядей воспитали меня в своем доме как нуру. В шесть лет дядя отдал меня в ученики колдуну по имени Даиб. Видимо, я должен его за это поблагодарить. Даиб был известен тем, что часто ходил на вылазки. Дядя сказал, что раньше он был военным. В литературе он тоже разбирался. У него было множество книг… и им всем суждено было сгореть.

Мвита замолчал и нахмурился. Я ждала продолжения.

— Дяде пришлось умолять Даиба взять меня в ученики… потому что я эву. Я это видел, — сказал Мвита с отвращением. — Он упал перед колдуном на колени. Даиб плюнул в него и сказал, что сделает ему одолжение лишь потому, что знал мою бабку. Я учился из ненависти к Даибу. Я был маленький, а ненавидел как зрелый мужчина на пороге старости.

Дядя так сильно умолял и унижался не без причины. Он хотел, чтобы я мог защитить себя. Знал, что в будущем мне трудно придется. Жизнь шла своим чередом, несколько лет все было даже хорошо. Пока мне не исполнилось одиннадцать. Четыре года назад. В городах снова начались погромы, они быстро докатились и до нашей деревни.

Океке мстили. И опять, как и раньше, они были в меньшинстве и хуже вооружены. Но в моей деревне они лютовали. Наш дом взяли штурмом, убили дядю и тетю. Позже я узнал, что они охотились за Даибом и всеми, кто был с ним как-то связан. Я говорил, что Даиб был военным, но дело было не только в этом. Судя по всему, он славился жестокостью. Тетю и дядю убили из-за него — из-за того, что он меня учил.

Даиб научил меня становиться незаметным. Так я спасся. Убежал в пустыню, продрожал там сутки. Бунт со временем подавили, убив всех океке в деревне. Я пошел домой к Даибу, надеясь найти его труп, но нашел кое-что другое. Посреди наполовину сожженного дома лежала одежда, в которой я видел его в последний раз. Лежала так, как будто он растворился в воздухе. А окно было открыто.

Я собрал что мог и пошел на восток. Я знал, как ко мне будут относиться. И надеялся найти красных людей — племя, не принадлежащее ни народу океке, ни народу нуру, живущее где-то в пустыне посреди гигантской песчаной бури. Говорят, красные люди владеют невероятной магией. Я был маленьким, и я был в отчаянии. Красные люди — это миф.

Я зарабатывал по дороге дурацкими колдовскими фокусами: заставлял кукол петь, детишек летать и так далее. Люди — и нуру, и океке — спокойнее воспринимают эву, когда те валяют дурака, пляшут или показывают фокусы, главное не смотреть им в глаза и уходить сразу после выступления. То, что я оказался здесь, — чистое везение.

Мвита замолчал, а я сидела не шевелясь. Интересно, далеко ли деревня Мвиты от руин маминой деревни.

— Мне жаль, — сказала я. — Мне жалко всех нас.

Он помотал головой.

— Не надо нас жалеть. Это все равно что жалеть, что ты есть.

— А я жалею.

Не обесценивай испытания и победы, выпавшие на долю твоей мамы, — мрачно сказал Мвита.

Я прищелкнула языком и отвернулась, обхватив себя руками.

— Ты хотела бы не быть здесь сейчас?

Я ничего не ответила. Его отец хотя бы не был зверем.

— Жизнь не так проста, — сказал он. И улыбнулся: — Особенно для эшу.

— Ты не эшу.

— Ну тогда для всех нас.

Глава восьмая

Ложь

Через полтора года я случайно подслушала разговор двух проходивших мимо мальчиков лет семнадцати. У одного были синяки на лице и перевязанная рука. Я читала книгу, сидя под деревом ироко.

— Тебе словно на голову наступили, — сказал здоровый мальчик.

— Еще бы. Я еле иду.

— Говорю тебе, он злой, но не настоящий колдун.

— О нет, Аро — настоящий колдун, — сказал раненый. — Злой, но настоящий.

Услышав имя, вскользь упомянутое в ночь моего обряда одиннадцатого года, я навострила уши.

— Из всех нас, наверное, только тот эву способен постичь Великие тайные сущности, — продолжал раненый мальчик со слезами на глазах. — Но какой в этом смысл. Нужна чистая кровь…

Я вскочила и ушла. Ум туманила ярость. Я сердито обошла базар, книжный дом, даже сходила к себе домой. Мвиты не было. Я не знала, где он живет. Это разозлило меня еще сильнее. Выйдя из дома, я увидела его на дороге. Подбежала к нему и едва удержалась, чтобы не врезать по лицу.

— Почему ты мне не сказал? — крикнула я.

— Не наскакивай на меня, — буркнул он. — Сама ведь знаешь.

Я горько усмехнулась.

— Я ничего о тебе не знаю.

— Я серьезно говорю, Оньесонву, — предостерег он.

— Мне плевать, что ты там говоришь! — кричала я.

— Что в тебя вселилось, женщина?

— Что тебе известно о Великих тайных сущностях? А? — сама я понятия не имела, что это такое, но от меня их утаили, и теперь я желала знать о них все. — И… и об Аро? Почему ты не… — я так злилась, что воздуха не хватало. Я стала задыхаться. — Ты… ты лгун! — визжала я. — Как теперь тебе доверять?!

Тут Мвита отступил назад. Я перешла черту. Я продолжала кричать:

— Мне пришлось подслушивать этих мальчишек! Двух никудышных идиотов! Я больше не смогу тебе доверять!

— Он не станет тебя учить, — с горечью сказал Мвита, разведя руками.

— Что? — осеклась я. — Почему?

— Хочешь знать? Хорошо, я скажу. Он не будет тебя учить, потому что ты девочка, ты женщина! Ну что, довольна? — он кричал на меня, а в глазах стояли слезы ярости. Он хлопнул рукой по моему животу: — Из-за того, что у тебя здесь! Ты можешь давать жизнь, а когда состаришься, этот дар превратится в нечто еще более могучее, опасное и зыбкое!

— Что? — повторила я.

Он зло рассмеялся и пошел прочь.

— Ты слишком наседаешь. В этом мало пользы для меня.

— Не смей уходить, — сказала я.

Он остановился.

— А то что? Ты мне угрожаешь, что ли?

— Возможно.

Так мы и стояли. Я не помню, были ли кругом люди. Скорее всего, да. Люди любят хорошую ссору. А уж ссору двух подростков-эву, мальчика и девочки, — тем более.

— Оньесонву, он не станет тебя учить. Ты родилась не в том теле.

— Ну что ж, это можно изменить.

— Нет, это ты не изменишь.

Во что бы я ни превращалась, я могла стать только самкой. Это условие моего дара я всегда считала пустяком.

— Он тебя учит, — сказала я.

Он кивнул.

— А я учу тебя тому, что знаю.

Я склонила голову набок.

— Но… он не учит тебя этим… этим Сущностям, да?

Мвита не ответил.

— Потому что ты эву, да?

Он молчал.

— Мвита…

— Того, чему тебя учу я, должно быть достаточно, — сказал он.

— А если не будет?

Мвита отвел взгляд. Я покачала головой.

— Умолчание — это тоже ложь.

— Если я тебе и лгу, то ради твоей защиты. Ты моя… Ты мне очень дорога, Оньесонву, — выпалил он, вытирая злые слезы со щеки. — Никому, никому не должно быть позволено тебя обижать.

— Но что-то пытается сделать именно это! Эта… этот жуткий красно-белый глаз! Злой!.. Кажется, он на меня смотрит, когда я сплю…

— Я его спрашивал. Ясно? Я спросил. Я тебя увидел и понял… Понял. Я рассказал про тебя. После того как ты взлетела на дерево. И еще раз — когда ты узнала, что ты эшу. Он не будет тебя учить.

— Ты рассказал ему про красный глаз?

— Да.

Молчание.

— Тогда я сама попрошу, — решительно сказала я.

— Не надо.

— Пусть откажет мне лично.

В глазах Мвиты вспыхнул гнев, он сделал шаг назад.

— Не надо было в тебя влюбляться, — процедил он сквозь зубы.

Повернулся и пошел прочь.

Я дождалась, пока Мвита уйдет подальше. Затем отошла к обочине и сосредоточилась. У меня не было с собой пера, значит, сначала надо успокоиться. После ссоры с Мвитой меня трясло, и успокаиваться пришлось не одну минуту. К тому времени он уже ушел. Но, как я уже говорила, для грифа весь мир как на ладони. Я легко его нашла.

Он шел на юг от моего дома, мимо пальмовых ферм на южной границе Джвахира. Пришел к прочной, но простой хижине. Вокруг бродили четыре козы. Мвита зашел в маленький домик, стоящий рядом с главным. Позади домов начиналась пустыня.

Назавтра я пошла туда пешком, оставив окно спальни открытым на случай, если вернусь в облике грифа. Перед входом в хижину Аро росли кактусы. Я храбро прошла сквозь проход, образованный двумя высокими стволами. Попыталась увернуться от шипов, но один все же поцарапал руку. «Неважно», — подумала я.

Главный дом был большой хижиной, сложенной из сырцового кирпича и обмазанной глиной, с соломенной крышей. Я увидела Мвиту, он сидел, опершись о единственное дерево, отважившееся вырасти рядом с хижиной. Я лукаво улыбнулась сама себе. Если это хижина Аро, то я могу прошмыгнуть внутрь, а Мвита меня не увидит.

Не успела я дойти до двери, как оттуда вышел мужчина. Первым делом я заметила, что его окутывает туман, исчезнувший, когда мужчина подошел ближе. Он был лет на двадцать старше моего отца. Голова гладко выбрита. Темная кожа блестит на солнце. Поверх белого кафтана висят стеклянные и кварцевые амулеты. Он медленно подошел, оглядывая меня. Мне он совсем не понравился.

— Что? — сказал он.

— Ой, ээ… — запнулась я. — Вы — колдун Аро?

Он свирепо уставился на меня. Я не отступала.

— Меня зовут Оньесонву Убейд-Огундиму, дочь… падчерица Фадиля Огундиму, дочь Наджибы Убейд-Огундиму…

— Я знаю, кто ты, — холодно сказал он, вынул из кармана жевательную палочку и взял в зубы. — Ты девочка, про которую Ада говорит, что она умеет делаться прозрачной, а Мвита — что она умеет превращаться в воробья.

Я заметила, что про грифа он ничего не сказал.

— Со мной происходит всякое, да. По-моему, я в опасности. Однажды что-то пыталось меня убить, примерно год назад. Огромный овальный красный глаз. По-моему, он за мной до сих пор следит. Мне надо себя защищать. Ога Аро, я стану самой лучшей вашей ученицей! Я уверена. Я это чувствую. Почти… осязаю.

Я замолчала. В глазах стояли слезы. До сих пор я не представляла меры своей решимости. Он смотрел на меня с таким удивлением, что я подумала, будто сказала что-то не то. Но его явно было нелегко растрогать. На его лицо вернулось обычное, как я решила, выражение. За его спиной я увидела Мвиту, быстро приближавшегося к нам.

— А в тебе есть огонь, — сказал он. — Но учить я тебя не буду. — он провел рукой вверх-вниз, показывая на мое тело. — Твой отец — нуру, это поганый, грязный народ. Великие тайные сущности — это искусство океке, и только для чистых духом.

— Н-но вы учите Мвиту, — я изо всех сих старалась не показать свое отчаяние.

— Но не Тайным сущностям. Я учу его не всему. Он мужчина. Ты женщина. Куда тебе с ним равняться. Даже в… более тонких умениях.

— Откуда вы знаете?! — крикнула я, и алмаз чуть не вылетел изо рта.

— К тому же ты прямо сейчас осквернена женской кровью. И посмела сюда явиться в таком виде.

Я только моргала, не понимая, о чем он говорит. Позже я сообразила, что он имел в виду мои месячные. Они уже кончались, крови вытекали считанные капли. Он так говорил, словно я в ней купалась.

Он с отвращением показал пальцем на мою талию:

— А это должен видеть только твой муж.

Я снова ничего не поняла. Затем посмотрела вниз и увидела, что поверх рапы блестит свисающая поясная цепочка. Я быстро заправила ее внутрь.

— Пусть то, что тебя преследует, тебя прикончит. Так будет лучше, — сказал он.

— Ога, пожалуйста, не оскорбляйте ее, — сказал подошедший Мвита. — Она мне дорога.

— Да знаю я, вы все друг за друга цепляетесь.

— Я велел ей не приходить! — твердо сказал Мвита. — Она никого не слушает.

Я уставилась на Мвиту в изумлении и негодовании.

— Плевать, кто ее прислал, — Аро махнул большой ладонью.

Мвита опустил глаза, а я чуть не заорала. «Он словно раб Аро, — подумала я. — Как океке перед нуру. Но ведь он воспитан как нуру. Все наоборот!»

Аро ушел. Я повернулась и быстро пошла к кактусовым воротам.

— Ты сама виновата, — ворчал Мвита, идя следом за мной. — Я же тебе запретил…

— Ты мне ничего не запрещал, — я прибавила шагу. — Ты с ним живешь! Он такое о нас думает, а ты ЖИВЕШЬ В ЕГО ДОМЕ! Небось и готовишь ему, и прибираешь! Удивительно, как это он соглашается есть твою стряпню!

— Все не так, — сказал Мвита.

— Так! — кричала я. Мы дошли до кактусовых ворот. — Мало того, что я эву и что эта штука за мной охотится! Так я еще и женщина. Псих, у которого ты живешь, тебя и любит, и ненавидит, а меня он просто ненавидит! Все меня ненавидят!

— Родители тебя не ненавидят, и я тоже. Твои подруги не ненавидят.

Я его не слушала. Я побежала. И бежала, пока не убедилась, что он за мной не пошел. Вызвала воспоминание о маслянистых черных перьях, укрывающих мощные крылья, о сильном клюве и о голове, в которой содержится мозг, чьи мысли доступны только мне и, может быть, этому козлиному херу Аро.

Я летела высоко, далеко, и все думала и думала. Добравшись до дома, я влетела в окно своей спальни и превратилась в себя — почти четырнадцатилетнюю девочку. Залезла в постель голая, не смыв кровь, и натянула на себя одеяло.

Глава девятая

Кошмар

Я перестала разговаривать с Мвитой, а он перестал меня навещать. Прошло три недели. Я скучала по нему, но злилась сильнее. Освободившееся время я проводила с Бинтой, Луйю и Дити. Однажды утром я торчала во дворе школы, дожидаясь их, и вдруг мимо меня прошла Луйю. Сначала я решила, что она меня просто не видит. Затем заметила, что она расстроена. Глаза красные и опухшие, словно она плакала или не спала ночь. Я догнала ее.

— Луйю? Что с тобой?

Она повернулась ко мне с непроницаемым лицом. Затем улыбнулась и стала похожа на себя.

— У тебя… усталый вид, — сказала я.

Она рассмеялась.

— Точно. Я ужасно спала.

Луйю и ее многозначительные фразы. Это определенно одна из них. Но я знала Луйю. Все, что она хотела тебе сообщить, она сообщала тогда, когда считала нужным. Пришли Бинта и Дити, мы вчетвером сели завтракать, и Луйю отсела подальше от меня.

— Хороший день, — сказала Дити.

— Кому как, — проворчала Луйю.

— Жаль, что я не могу быть всегда довольной, как ты, — сказала я.

— Ты просто дуешься из-за ссоры с Мвитой, — сказала Дити.

— Что? Откуда ты знаешь? — запаниковала я.

Если они знают о ссоре, то могли слышать, из-за чего мы ссорились.

— Мы знаем тебя, — сказала Дити. Луйю и Бинта хмыкнули в знак согласия. — В последние две недели ты с нами общаешься в два раза больше.

— Мы не дуры, — сказала Бинта, откусывая кусочек от сэндвича с яйцом, который вынула из сумки. Он лежал между двух книжек и стал очень тонким.

— Ну и что случилось? — спросила Луйю, потирая лоб.

Я пожала плечами.

— Твои родители против? — спросила Бинта.

Девочки подсели поближе.

— Да оставьте вы меня в покое, — огрызнулась я.

— Ты отдала ему свою девственность?

— Луйю!

— Я просто спросила.

— А цепочка позеленела? — с отчаянием в голосе спросила Бинта. — Я слышала, что так бывает, если ты спишь с кем-то после обряда одиннадцатого года.

— Очень сомневаюсь, что они спали, — сухо сказала Дити.

Перед сном я села на пол и стала медитировать. Успокоиться удалось с большим трудом. К концу все мое лицо было мокрым от пота и слез. Каждый раз, медитируя, я обильно потела (что странно, ведь обычно я потела очень мало), а еще всегда плакала. Мвита говорил, это из-за того, что я живу в постоянном стрессе, и когда отпускаю себя, то буквально плачу от облегчения. Я сходила в душ и пожелала родителям спокойной ночи.

В постели я сразу уснула, мне приснился ласковый песок. Сухой, мягкий, нетронутый и теплый. Я была ветром и кувыркалась в дюнах. Затем полетела над утоптанной растрескавшейся землей. Я пролетала мимо узловатых деревьев и сухих кустов, и их листья пели. А затем — грунтовая дорога, много дорог, мощеных и занесенных песком, а на них — люди с тяжелой поклажей, мотороллерами, верблюдами, лошадьми. Дороги были черны, гладки и блестели, словно обливались потом. Люди, идущие по ним, несли мало поклажи. Они не путешествовали. Были недалеко от дома. Вдоль дорог стояли магазины и большие здания.

В Джвахире люди не беседуют у дорог или на базаре. Там считанное количество светлокожих людей — и ни одного нуру. Ветер унес меня далеко.

Здесь нуру были в большинстве. Я попыталась рассмотреть их. Чем больше пыталась, тем хуже их было видно. Всех, кроме одного, стоящего спиной. Его смех я услышала бы за многие мили. Очень высокий, он стоял в центре группы мужчин нуру и страстно произносил слова, которые я не могла расслышать. Его смех отдавался в моей голове. На нем был синий кафтан. Он обернулся… я увидела только его глаза. Красные, со жгучими белыми пульсирующими зрачками. Они слились в один гигантский глаз. Ужас поразил меня, словно яд. И я отлично поняла то, что услышала потом. «Не дыши, — прорычал он, — НЕ ДЫШИ!»

Я резко проснулась — я не могла дышать. Хрипя отбросила одеяла. Обхватила руками шею — она болела — и села в кровати. Моргая, я каждый раз видела на внутренней стороне век тот красный глаз. Я захрипела сильнее и согнулась пополам. Перед глазами поплыли черные пятна. Признаюсь — часть меня испытала облегчение. Лучше умереть, чем жить в страхе перед этой штукой. Прошло несколько секунд, и грудь отпустило. Я смогла глотнуть воздуха. Откашлялась. Подождала немного, растирая саднящую шею. Было утро. На кухне кто-то готовил завтрак.

И тут ко мне вернулся сон, во всех подробностях. Я вскочила, ноги дрожали. Бросилась по коридору и остановилась на полпути. Вернулась в комнату и встала перед зеркалом, разглядывая злые синяки на шее. Села на пол и обхватила голову руками. Овальный красный глаз принадлежал насильнику, моему биологическому отцу. И он только что пытался задушить меня во сне.

Глава десятая

Ндиичи

Если бы не безумный фотограф, я провела бы весь день в постели, боясь выйти наружу. Мама пришла домой к вечеру и говорила только о нем. Даже не присела.

— Он весь грязный и обветренный. Пришел на базар прямо из пустыни. Даже не пытался сначала почиститься!

Она сказала, что ему, кажется, нет тридцати, но точно не скажешь из-за того, что все лицо заросло спутанной бородой. Зубы почти все выпали, глаза желтые, а почерневшая от солнца кожа от недоедания и грязи кажется землистой. Как он только выжил, путешествуя так далеко в таком душевном состоянии.

Но то, что он принес с собой, повергло в панику весь Джвахир. Это был цифровой фотоальбом. Камеру он потерял, но хранил фотографии в устройстве размером с ладонь. Сделанные на Западе фотографии мертвых, обугленных, изувеченных океке. Насилуемых женщин океке. Детей океке с отрубленными конечностями и раздутыми животами. Мужчин океке, свисающих с потолочных балок или истлевших в пустыне в пыль. Расколотых младенческих голов. Вспоротых животов. Кастрированных мужчин. Женщин с отрезанными грудями.

— Он идет, — вещал фотограф, разбрызгивая слюну с потрескавшихся губ, пока люди смотрели его альбом. — С ним идут десять тысяч воинов. Всем вам грозит опасность. Собирайте вещи, бегите, спасайтесь, спасайтесь, дураки!

Он разрешал людям смотреть свой альбом — одному за другим, группе за группой. Мама просмотрела фотографии дважды. Все это время она проплакала. Людей тошнило, они рыдали, кричали. Никто не усомнился в увиденном. Через некоторое время пришельца арестовали. Я слышала, что его хорошо накормили, помыли, постригли и снабдили припасами, а потом вежливо попросили покинуть Джвахир. Так или иначе, люди шептались, слухи ползли. Он так взбаламутил всех, что в тот вечер был созван Ндиичи — так в Джвахире называли экстренный народный сход.

Мы втроем отправились туда, как только вернулся Папа.

— Как ты? — спросил он, целуя маму и беря ее за руку.

— Я переживу, — ответила она.

— Ладно. Пошли. Скорей, — они прибавили шагу. — Ндиичи редко длится дольше пяти минут.

Городская площадь уже была полна народу. На возведенном помосте стояли четыре стула. Через пару минут на помост взошли четыре человека. Толпа стихла. Только малыши продолжали разговаривать. Я поднялась на цыпочки, надеясь наконец увидеть старейшин Осугбо, о которых столько слышала. Увидев, я поняла, что с двумя из четырех уже знакома. На одном старейшине была надета синяя рапа и такой же верх.

— Это Нана Мудрая, — сказал Папа мне на ухо.

Я просто кивнула. Не хотелось упоминать об обряде одиннадцатого года. Нана медленно поднялась на помост и села. За ней взошел слепой старик с деревянной тростью. Ему помогли подняться по ступеням. Усевшись, он обвел глазами толпу, как будто видел каждого из нас насквозь. Папа сказал, что это Дика Провидец. Следующим был Аро Работник. Я помрачнела. Как же неприятен был мне этот человек, который так отверг меня. Судя по всему, его не знали как колдуна, потому что Папа сказал, что он — тот, кто организовал правительство.

— Этот человек создал самую справедливую систему в истории Джвахира, — шепнул он.

Четвертым был Ойо Мыслитель. Маленького роста, худой, волосы торчат по бокам головы белыми кустами. Пушистые усы и длинная черная с проседью борода. Папа сказал, что он известен своим скептицизмом. Если Ойо одобрил какую-нибудь идею, значит, она точно удачная.

— Слушай, Джвахир! — хором сказали старейшины, подняв кулаки над головой.

— Йаа! — ответила толпа.

Папа толкнул локтями нас с мамой, чтобы мы сделали так же.

— Джвахир единый!

— Йаа!

— Джвахир единый!

— Йаа!

— Добрый вечер, Джвахир, — сказала Нана Мудрая, вставая с места. — Имя фотографа — Абабуо. Он пришел из Гади — одного из городов Семиречья. Потрудился пройти много миль, чтобы донести до нас эти вести. Мы приветствуем его и выражаем поддержку.

Она села. Поднялся Ойо Мыслитель.

— Я взвесил вероятность, допуск на ошибку, несходство. Хотя положение нашего народа на Западе трагическое, маловероятно, что эта беда дойдет до нас. Молите Ани о лучшей доле.

Он сел. Я оглядела толпу. Кажется, его слова убедили людей. Я не знала, что и думать. Неужели речь только о нашей безопасности? Встал Аро — единственный из старейшин Осугбо, не выглядящий древним стариком. Но я засомневалась насчет его возраста и внешности. Может, он старше, чем выглядит.

— Абабуо принес нам реальность. Примите ее, но не паникуйте. Или среди нас одни женщины? — спросил он. Я фыркнула и закатила глаза. — Паникой делу не поможешь. Если хотите научиться обращаться с ножом, Оби вас научит, — указал Ари на здоровенного мужчину, стоящего у помоста. — Еще он может научить бегать на дальние расстояния, не уставая. Но мы — сильный народ. Страх — удел слабых. Не унывайте. Живите, как жили.

Он сел. Дика Провидец медленно поднялся, опираясь на палку. Пришлось напрячь слух, чтобы расслышать его слова.

— Я вижу, что… да, журналист показал правду, хоть она и повредила его разум. Но вера! Мы все должны верить!

Он сел. На мгновение воцарилась тишина.

— Это всё, — сказала Нана Мудрая.

Как только старейшины сошли с помоста и покинули площадь, все заговорили наперебой. Все принялись спорить и обсуждать фотографа, его душевное состояние, его снимки и его путь. Однако Ндиичи возымел действие — люди больше не паниковали. Они были решительны и задумчивы. Отец присоединился к дискуссии, мама молча слушала.

— Я пойду домой, — сказала я.

— Иди, — ответила мама, мягко касаясь моей щеки.

Выйти с площади оказалось непросто. Я ненавижу толпу. Едва вынырнув из нее, я увидела Мвиту. Он заметил меня первым.

— Привет.

— Добрый вечер, Оньесонву.

И так между нами возникла связь. Мы были друзьями, ссорились, вместе учились, смеялись, но в этот миг мы поняли, что любим друг друга. Как будто повернули выключатель. Но я все еще злилась на него. Я переступила с ноги на ногу, мельком подумав, что на нас смотрят какие-то люди. Пошла к дому и с облегчением поняла, что он пошел со мной.

— Как ты? — неуверенно спросил он.

— Как ты мог так поступить?

— Я сказал тебе не ходить.

— Мало ли что ты сказал. А я не послушалась!

— Надо было сделать так, чтобы ты не смогла пройти сквозь кактусы, — пробормотал он.

— Я бы нашла, как пройти. Это было мое решение, и ты должен его уважать. А не стоять перед Аро и не мямлить, мол, ты не виноват, что я пришла, пытаясь прикрыть свой зад. Я была готова тебя убить.

— Вот поэтому он и не берется тебя учить! Ты ведешь себя как женщина. Руководствуешься чувствами. Ты опасна.

Сделав над собой усилие, я не подтвердила слова Мвиты делом. Я спросила:

— Ты в это веришь?

Он отвел глаза. Я стерла слезу.

— Тогда мы не можем…

— Нет, не верю. Иногда ты действуешь неразумно, куда неразумнее любой женщины или мужчины. Но это не зависит от того, что у тебя между ног, — он улыбнулся и продолжил саркастически: — К тому же — разве ты не прошла через обряд одиннадцатого года? Даже нуру знают, что после него ум женщины становится вровень с ее чувствами.

— Я не шучу.

— Ты другая. Более страстная, чем остальные, — сказал он после паузы.

— Тогда почему…

— Аро надо знать, что ты пришла по собственной воле. Если человек слушается других… поверь, он его ни за что не примет. Пошли, надо поговорить.

Придя ко мне домой, мы сели на заднем крыльце возле маминого садика.

— А Папа знает, кто такой Аро на самом деле?

— Отчасти. Про него кое-кто знает. Те, кто хочет знать.

— Но их мало.

— Да.

— В основном мужчины, я полагаю.

— И кое-кто из старших мальчиков.

— Он учит других, да? — разозлилась я. — Не только тебя?

— Пробует. Чтобы овладеть Тайными сущностями, надо пройти испытание. Есть только одна попытка. Провалиться ужасно. Чем ближе подберешься к победе, тем больнее будет поражение. Мальчики, которых ты подслушала, пытались. Все вернулись домой избитые, в синяках. Их отцы думают, что их посвятили в ученики Аро. На самом деле они провалились. Аро учит их всяким пустякам, чтобы они умели хоть что-то.

— Да что такое эти Тайные сущности?

Он придвинулся ближе, чтобы я слышала его тихий шепот.

— Я не знаю, — он улыбнулся. — Знаю, что их можно постичь, только если тебе суждено. И кто-то должен об этом попросить, попросить за тебя.

— Мвита, я обязана их постичь. Это мой отец! Не знаю, как мне…

И тут он наклонился и поцеловал меня. Я забыла про кровного отца. Забыла про пустыню. Забыла все свои вопросы. Это не был невинный поцелуй. Он был глубокий и влажный. Мне было почти четырнадцать, а ему — около семнадцати. Мы оба давно уже потеряли невинность. Я не вспомнила о маме и о том, кто ее изнасиловал, хотя всегда думала, что обязательно вспомню, если когда-нибудь стану близка с мальчиком.

Его руки уверенно пробрались мне под кофту. Я не возразила, когда он начал мять мои груди. Он не возразил, когда я поцеловала его в шею и расстегнула ему рубашку. Я почувствовала боль между ног — острую отчаянную боль. Такую резкую, что я подпрыгнула. Мвита отстранился. Быстро поднялся.

— Я пойду.

— Нет! — сказала я, тоже вставая.

Боль уже разошлась по всему телу, так что я не могла выпрямиться.

— Если я не уйду…

Он протянул руку и потрогал мою цепочку, торчащую наружу из-за того, что он возился с моей кофтой. В голове пронеслись слова Аро: «Это должен видеть только твой муж». Я вздрогнула. Мвита вынул изо рта и протянул мне мой алмаз. Со слабой улыбкой я приняла его и вернула под язык.

— Я нечаянно с тобой обручилась.

— Да кто в это верит? Слишком уж просто. Я к тебе загляну через пару дней.

— Мвита, — выдохнула я.

— Лучше, если ты останешься нетронутой… пока.

Я вздохнула.

— Скоро придут твои родители.

Он задрал на мне кофту и нежно поцеловал сосок. Я содрогнулась от резкой боли между ног и плотно их сжала. Он грустно посмотрел на меня, так и не убрав руку с моей груди.

— Тебе больно, — виновато сказал он.

Я кивнула со сжатыми губами. Болело так, что темнело в глазах. По лицу текли слезы.

— Тебе полегчает через пару минут. Жалко, что мы не познакомились до того, как ты это сделала. Скальпель, которым они пользуются, обработал Аро. На нем лежит заклятие — женщине становится больно, когда она слишком возбуждается… пока она не выйдет замуж.

Глава одиннадцатая

Решимость луйю

Когда он ушел, я пошла в свою комнату плакать. Больше никак не могла обуздать ярость. Теперь понятно, почему у них были скальпели вместо лазерных ножей. Скальпель проще устроен, его легче заколдовать. Аро. Всегда Аро. Почти всю ночь я придумывала, как бы мне ему навредить.

Сначала хотела сорвать с себя цепочку и выплюнуть камень в мусор, но не смогла решиться. Две эти вещи незаметно стали частью меня. Без них мне было бы стыдно показаться на людях. В ту ночь я не сомкнула глаз. Слишком злилась на Аро, слишком боялась, что мой кровный отец снова придет во сне.

Следующей ночью я уснула просто от усталости. К счастью, красный глаз не появлялся. Мне было уже получше, когда я встретилась после уроков с Бинтой и Дити.

— Слышали про фотографа? Говорят, у него все ногти выпали! — поделилась Дити, игриво перекатывая во рту алмаз.

— И что? — спросила я, опершись о стену школы.

— А то, что это отвратительно! — огрызнулась Бинта. — Что он за человек вообще?

— Где Луйю? — я решила сменить тему.

Дити хихикнула.

— Может, с Кэйси. Или с Гваном.

— Вот увидите, за Луйю дадут самый большой выкуп, — сказала Бинта.

Интересно, эти мальчики пытались тискать Луйю?

— А Калькулюс? — спросила я.

Калькулюс нравился Луйю больше всех. А еще он лучше всех в классе соображал в математике. У всех трех моих подружек было по несколько поклонников: больше всех у Луйю, на втором месте Дити. Бинта о своих разговаривать отказывалась. Мы болтали, и тут из-за угла вышла Луйю. Вокруг глаз у нее были темные круги, а шла она согнувшись.

— Луйю! — вскричала Дити. — Что случилось?

Бинта схватила Луйю за руку и заплакала.

— Посадите ее! — крикнула я.

Луйю сжимала и разжимала дрожащие кулаки. Затем ее лицо сморщилось, она пискнула от боли.

— Я позову кого-нибудь, — вскочила Бинта.

— Нет! — сумела проговорить Луйю. — Не надо.

— Что случилось? — спросила я.

Мы втроем сели на корточки вокруг нее. Луйю уставилась на меня пустыми глазами.

— Ты… ты, может, и знаешь, — сказала она мне. — Со мной что-то не так. Кажется, меня прокляли.

— Что ты?..

— Я была с Калькулюсом, — она помолчала. — Под тем деревом, где вокруг кусты.

Мы закивали. Там школьники всегда уединялись. Луйю нехотя улыбнулась.

— Я не такая, как вы трое. Ну, может, Дити меня поймет.

Бинта достала из сумки бутылку воды и протянула Луйю. Та отпила, а затем заговорила с яростью, которой я в ней не подозревала.

— Я пыталась, но я это люблю. Всегда любила! Почему нельзя?

— Луйю, что… — начала Дити.

— Целоваться, обниматься, трахаться, — сказала Луйю, глядя на Дити. — Ты ведь знаешь. Это приятно. Мы с тобой давно это знаем, — она взглянула на Бинту. — Это приятно, когда все хорошо. Я знаю, что теперь мужчинам нельзя нас трогать, и я пыталась!

Я взяла ее руку, но она отдернула.

— Я три года пыталась. Потом однажды пришел Гван, и я дала себя поцеловать. Сначала было хорошо, но потом стало плохо. Мне… стало больно! Кто такое со мной сделал? Нельзя же просто…

Она тяжело дышала.

— Скоро нам будет восемнадцать, мы будем совсем взрослые! Зачем ждать замужества, чтобы насладиться дарами Ани! А это проклятье я хочу снять. Я уже пыталась… Сегодня чуть не умерла. Калькулюс отказывается продолжать, — она посмотрела мне за спину и закричала: — Вон он!

Мы все обернулись на Калькулюса, стоявшего за школьным забором. Он быстро пошел прочь, крикнув:

— Я не хочу стать твоим убийцей!

— Ани тебе член засушит! — крикнула Луйю.

— Луйю! — взвизгнула Дити.

— А мне плевать, — сказала Луйю, отвернувшись.

— Это пройдет, — сказала я. — Скоро станет лучше.

Я не первый раз видела ее такой. «В тот день, когда она прошла мимо меня и выглядела больной», — подумала я.

— Мне никогда не станет лучше.

— Это проклятье? — спросила меня Бинта.

— Вряд ли, — сказала я.

Мне не нравилось, что они считают меня специалистом по проклятьям.

— Это оно, — сказала Дити. — Два года назад я позволила Фанази… коснуться меня. Мы целовались и… мне стало так больно, что я заплакала. Он обиделся и до сих пор со мной не разговаривает.

— Это не проклятье, — вдруг сказала Бинта. — Это Ани нас защищает.

— От чего? — рявкнула Луйю. — От удовольствия? Не надо мне такой защиты!

— А мне надо! — отрезала Бинта. — Ты сама не понимаешь своего блага. Тебе повезло, что ты не забеременела! Ани тебя защитила. Она защищает меня. Мой отец… — она зажала рот рукой.

— Твой отец что? — нахмурилась Луйю.

Я тихо зарычала.

— Бинта, говори. Что, что такое?

— Он снова пытался? — спросила Дити, когда Бинта отказалась отвечать. — Правда?

— И не смог, потому что тебя скрутило от боли? — спросила я.

— Ани меня бережет, — настаивала Бинта, со щек которой капали слезы.

Мы замолчали.

— Он теперь понял, — сказала Бинта. — Он больше ко мне не притронется.

— Неважно, — сказала Луйю. — Его надо кастрировать, как обычного насильника.

— Чшш, не говори так, — зашипела Бинта.

— Я буду говорить и делать что хочу! — крикнула Луйю.

— Нет, не будешь, — сказала я, обняв Бинту за плечи. Дальше я тщательно подбирала слова. — Я думаю, что на нас наложили чары во время обряда одиннадцатого года. Они… вероятно, они снимаются свадьбой, — я пристально посмотрела на Луйю. — Я думаю, что если ты настоишь на соитии, то умрешь.

— Снимается свадьбой, — кивнула Дити. — Двоюродная сестра постоянно твердит о том, что только чистая женщина привлечет чистого мужчину, способного дать наслаждение на брачном ложе. Она говорит, ее муж — чистейший из мужчин… Видимо, потому, что он первый, с кем ей не больно.

— Брр, — гневно заговорила Луйю. — Нам обманом внушают, что наши мужья — боги.

По дороге домой я наткнулась на Мвиту. Он читал под деревом ироко. Я села рядом и громко вздохнула. Он закрыл книгу.

— Ты знала, что Старшая и Аро когда-то любили друг друга?

Я подняла брови.

— И что случилось?

Мвита откинулся назад.

— Много лет назад, когда он здесь появился, общество Осугбо сразу же позвало его на встречу. Наверняка Провидец понял, что он колдун. Вскоре его пригласили поработать вместе со старейшинами Осугбо. А когда он мирно разрешил спор двух крупнейших джвахирских торговцев, его приняли в постоянные члены. Он первый нестарый старейшина Джвахира. На вид Аро было не больше сорока. Но никто не возразил, ведь он был полезен городу. Ты знаешь Дом Осугбо?

Я кивнула.

— Он построен с помощью чар, — сказал Мвита. — Он возник, когда Джвахира еще не было. В общем, этот дом умеет… добиваться своего. Однажды Нана Мудрая позвала Йере — так звали Аду в молодости — в Дом Осугбо. Аро в тот день тоже там был. Оба свернули не в тот коридор и встретились нос к носу. С первого взгляда они друг другу не понравились.

Любовь часто принимают за ненависть. Но иногда люди понимают, что ошиблись, и эти двое быстро поняли. Нана Мудрая выбрала Йере в качестве будущей Ады, и стала часто приглашать ее в Дом по разным поводам. Аро почти все время там проводил. А Дом Осугбо все сводил и сводил их.

Аро предложил, и затем Йере согласилась. Он говорил, она слушала. Она ждала, и он пришел к ней. Им казалось, они поняли, как должно быть все устроено. Йере назначили Адой, когда умерла предыдущая. Аро стал Работником. Они идеально друг другу подошли.

Мвита помолчал.

— Это Аро придумал наложить чары на скальпель, но Ада согласилась на это. Им казалось, что они делают девочкам добро.

Я невесело рассмеялась и покачала головой.

— А Нана Мудрая знает?

— Знает. И тоже считает, что это правильно. Она старая.

— Почему Аро и Ада не поженились?

— Кто тебе сказал? — улыбнулся Мвита.

Глава двенадцатая

Наглость грифа

Солнце только встало. Я сидела на дереве сгорбившись.

Пятнадцать минут назад я проснулась и у постели увидела это. На меня смотрело оно — зыбкая красная пелена с овальным пятном белого пара в центре. Глаз сердито зашипел и пропал.

И тут я увидела блестящего черно-коричневого скорпиона, ползущего по постели. Смертельно ядовитого. Если бы я не проснулась, он бы дополз до моего лица в считанные секунды. Я дернула вверх одеяло, скорпион отлетел и упал с каким-то металлическим лязгом. Я схватила подвернувшуюся книгу и раздавила его. А потом принялась топтать книгу и топтала до тех пор, пока меня не перестало трясти. В ярости я сбросила одежду и вылетела из окна.

У грифов всегда сердитый вид, и сейчас он очень подходил моему настроению. С дерева я видела, как сквозь кактусовые ворота прошли два мальчика. Я вернулась к себе в спальню и снова стала собой. Если слишком долго пробыть грифом, потом какое-то время плохо получается быть человеком. Я-гриф снисходительно оглядывала Джвахир, словно знала места и получше. Мне хотелось лишь ловить ветер, искать падаль и не возвращаться домой. За превращения всегда надо платить.

Я превращалась и в некоторых других тварей. Пыталась поймать ящерку, но завладела только ее хвостом. И стала ящерицей. Удивительно, но это оказалось не сложнее, чем превратиться в птицу. Позже я прочла в старой книге, что рептилии и птицы — близкие родственники. Миллионы лет назад даже была птица, покрытая чешуей. Но все равно — превратившись обратно, я несколько дней страшно мерзла по ночам.

С помощью мушиных крыльев я стала мухой. Само превращение было ужасным — я как будто схлопнулась. Тело изменилось настолько сильно, что не могло чувствовать тошноту. Представьте: вам хочется, чтобы вас стошнило, но вы не можете. Мой мушиный ум был занят едой, быстр, бдителен. Не было никаких сложных чувств, как у грифа. Самым неприятным оказалось чувство, что до смерти считанные дни. Для мухи эти дни — вся жизнь. Я — человек, ставший мухой, — ясно понимала, что время и медленно течет, и стремительно летит. Превратившись обратно, я с облегчением убедилась, что выгляжу на свой возраст.

Когда я превратилась в мышь, основным чувством был страх. Что меня раздавят, съедят, поймают, что я умру с голоду. Вернувшись в свое тело, я несколько часов не могла выйти из комнаты из-за остаточной паранойи.

В тот день я больше получаса пробыла грифом, и ощущение собственной силы еще не прошло, когда я, уже в своем обличье, пришла к хижине Аро. Этих двух мальчиков я знала. Глупые, противные, богатенькие мальчишки. В облике грифа я слышала, как один из них сказал, что лучше остался бы в кровати и проспал все утро. Второй засмеялся, соглашаясь. Я стиснула зубы, готовясь второй раз в жизни пройти через кактусовые ворота. Шипы снова меня поцарапали. «Ну, покажи, на что ты способен», — подумала я. Я не остановилась. Подойдя к хижине Аро, я увидела, что он сидит на земле, а перед ним — два мальчика. За ними простиралась пустыня, огромная и прекрасная. На глаза навернулись слезы бессилия. Мне очень нужно то, чему может научить Аро. Слезы закапали, и Аро взглянул на меня. Лучше бы я дала себе пощечину. Нельзя показывать ему свою слабость. Мальчики обернулись, и бессмысленные, тупые, идиотские выражения их лиц взбесили меня еще больше. Мы с Аро смотрели друг на друга. Мне хотелось наброситься на него, перегрызть ему горло, обглодать его душу.

— Вон отсюда, — сказал он спокойно и тихо.

Тон был такой окончательный, что все мои надежды тут же испарились. Я повернулась и побежала. И убежала. Но не из Джвахира. Пока нет.

Глава тринадцатая

Свет ани

Вечером того дня я колотила в ее дверь сильнее, чем собиралась. Я была на взводе. В школе я сохраняла сердитое спокойствие. Бинта, Луйю и Дити благоразумно не трогали меня. Не надо было ходить в школу после визита к Аро. Но родители были на работе, а я боялась оставаться одна. После школы я направилась прямо к дому Ады.

Она медленно отворила дверь и нахмурилась. Одета она была, как всегда, элегантно. Зеленая рапа туго обтягивала ее бедра и ноги, а у кофты того же цвета были такие пышные воланы на плечах, что сделай она шаг вперед — застряла бы в дверях.

— Ты ведь опять ходила? — спросила она.

Я была слишком взволнована, чтобы спросить, откуда она это знает.

— Ублюдок, — рявкнула я.

Она взяла меня за руку и втянула внутрь дома.

— Я за тобой слежу, — сказала она, протянув мне чашку горячего чая и садясь напротив. — Еще со свадьбы твоих родителей.

— И?

— Зачем ты сюда пришла?

— Вы должны мне помочь. Аро должен меня учить. Можете его уговорить? Он же ваш муж, — я усмехнулась. — Или это тоже обман, как обряд одиннадцатого года?

Она вскочила и отвесила мне сильную оплеуху. Щека сразу загорелась, а во рту появился вкус крови. Ада несколько секунд постояла, гневно глядя на меня, потом села обратно.

— Пей чай. Он смоет кровь.

Я отпила, чуть не уронив чашку.

— Простите, — промямлила я.

— Сколько тебе сейчас?

— Пятнадцать.

Она кивнула.

— И чего ты думала добиться, придя к нему?

Я посидела минуту, не решаясь заговорить. Смотрела на законченную роспись.

— Можешь говорить.

— Я… я не думала об этом. Я просто…

Как я могла объяснить? Вместо этого я задала вопрос, ради которого пришла.

— Он ваш муж. Вы должны знать то, что знает он. На то вы и муж с женой. Пожалуйста, научите меня Великим тайным сущностям! — я придала лицу самое кроткое выражение, и, должно быть, выглядела полоумной.

— Откуда ты о нас знаешь?

— Мвита сказал мне.

Она кивнула и громко щелкнула языком.

— А, этот. Надо его на стене нарисовать. Сделаю из него человека-рыбу. Он сильный, умный и вероломный.

— Мы очень близки, — сухо сказала я. — А близкие люди делятся секретами.

— Наш брак — не секрет. Те, кто старше, знают. Они все были на свадьбе.

— Ада-эм, что случилось? Между вами и Аро?

— Аро гораздо старше, чем выглядит. Он мудр, ему мало равных. Оньесонву, если б он захотел, он смог бы убить тебя и заставить всех, даже твою мать, забыть о том, что ты жила на свете. Будь осторожней, — она помолчала. — Все это я знаю с нашей первой встречи. Поэтому он мне сначала и не понравился. Нельзя, чтобы у человека было столько власти. Но он, казалось, все время меня искал. Всякий раз, когда мы спорили, возникала некая связь.

А узнав его получше, я поняла, что власть его не прельщает. Он старше этого. Или так я подумала. Мы поженились по любви. Он любил меня, потому что я его успокаивала и помогала ясно мыслить. Я любила его, потому что, когда я пробилась через его высокомерие, он был ко мне добр, и… что ж, я хотела научиться всему, чему он мог меня научить. Мать говорила, что в мужья надо выбирать мужчину, который не только прокормит, но и сможет приумножить знания. Наш брак должен был быть крепким. Он и был таким до поры…

Она помолчала.

— Когда было нужно, мы работали вместе. Чары обряда одиннадцатого года помогают девочке оберегать свою честь. Я сама знаю, как это трудно.

Она остановилась и бессознательно взглянула на входную дверь, которая была закрыта.

— Чтобы тебе стало легче, Оньесонву… я расскажу тебе секрет, который не знает даже Аро.

— Ладно, — сказала я, не уверенная в том, что вообще хочу его услышать.

— Когда мне было пятнадцать, я полюбила мальчика, и он этим воспользовался, чтобы добиться соития. Мне самой этого не хотелось, но он потребовал, сказав, что иначе не будет со мной разговаривать. Это продолжалось месяц. Потом я ему наскучила, и он все равно перестал со мной общаться. Мое сердце было разбито, но это была меньшая из моих проблем. Я забеременела. И сказала родителям. Мама кричала, что я их позорю, отец орал и хватался за сердце. Меня отослали жить к маминой сестре и ее мужу. Туда надо было месяц добираться на верблюде. Город назывался Банза.

Меня не выпускали на улицу до самых родов. Я была тощей девочкой, и во время беременности осталась такой же, не считая живота. Дяде это казалось смешным. Он говорил, что мальчик, которого я ношу, должно быть, потомок джвахирской золотой женщины. Если я хоть раз и улыбнулась тогда, то только благодаря ему.

Но по большей части я была несчастна. Целыми днями слонялась по дому, мечтая выйти на волю. Из-за своего веса я чувствовала себя чужой. Тетя меня жалела и однажды принесла с базара краски, кисть и пять сухих отбеленных пальмовых листьев. Раньше я не пробовала рисовать. А тут поняла, что могу нарисовать солнце, деревья — все, что снаружи. Тетя с дядей даже продали несколько моих картин на базаре!.. Оньесонву, я родила близнецов.

Я ахнула:

— Ани к вам добра!

— Вынашивая двойню в пятнадцать лет, я так не думала.

Но она улыбалась. Близнецы — верный знак любви Ани. А еще им часто платят за то, чтобы они жили в городе. Если что-то идет не так, всегда говорят, что без близнецов было бы еще хуже. Я не знала в Джвахире никаких близнецов.

— Я назвала девочку Нууму, а мальчика — Фантой, — продолжила Ада. — Когда им исполнился год, я вернулась сюда. Дети остались с моими тетей и дядей. Банза далеко отсюда, я не могла ездить туда, когда захочется. Моим детям сейчас больше тридцати лет. Они никогда ко мне не приезжали. Фанта и Нууму, — она помолчала. — Видишь? Девочек нужно защищать от их собственной глупости и от глупости мальчиков. Чары заставляют их говорить «нет», когда это нужно.

«Но иногда девочек все равно принуждают», — подумала я, вспомнив Бинту.

— Аро ничему не стал меня учить, — сказала Ада. — Я спросила его о Тайных сущностях, а он только рассмеялся. Против этого я не возражала, но, когда я стала спрашивать о мелких вещах — как ухаживать за растениями, выгнать муравьев из кухни, уберечь компьютер от песка, — он всегда оказывался слишком занят. Даже скальпели для обряда одиннадцатого года он заколдовал без меня! Это было… неправильно.

Ты права, Оньесонву. Между мужем и женой не должно быть секретов. У Аро секретов полно, и он не объясняет, почему их надо хранить. Я сказала ему, что ухожу. Он просил остаться. Кричал и угрожал. Я женщина, а он мужчина, сказал он. Это правда. Уйдя от него, я пошла против всего, чему меня учили. Это было труднее, чем оставить детей.

Он купил мне этот дом. Он часто ко мне приходит. Он остался моим мужем. Это он описал мне озеро Семиречья.

— О! — сказала я.

— Он всегда дает мне вдохновение для живописи. Но когда дело касается более глубоких вещей, он не дает ничего.

— Потому что вы женщина? — безнадежно спросила я, понурившись.

— Да.

— Пожалуйста, Ада-эм, — Я думала, не встать ли на колени, но вспомнила про дядю Мвиты, который умолял колдуна Даиба. — Попросите его передумать. На моем обряде одиннадцатого года вы сами сказали, что мне надо к нему.

— Я сказала глупость, и твоя просьба — тоже глупость, — раздраженно сказала она. — Хватит делать из себя посмешище, не ходи туда больше. Ему нравится отказывать.

Я отхлебнула чая.

— Ой, — сказала я, вдруг осознав. — Тот человек-рыба возле двери. Тот, старый, который так и сверлит глазами. Это Аро, да?

— Конечно.

Глава четырнадцатая

Сказительница

Мужчина одной рукой жонглировал большими синими каменными шарами. С такой легкостью, что я заподозрила — без чар тут не обходится. «Он мужчина, ему можно», — подумала я с досадой. Со дня, когда Аро второй раз выгнал меня, прошло три месяца. Не знаю, как я продержалась это время. Кто знает, когда мой кровный отец снова нападет?

Луйю, Бинту и Дити жонглер не впечатлил. Был День отдыха. Сплетничать им было интереснее.

— Говорят, Сиху обручилась, — сказала Дити.

— Родители хотят вложить ее выкуп в свое дело, — сказала Луйю. — Замуж в двенадцать — можете такое себе представить?

— Может быть, — тихо сказала Бинта, глядя в сторону.

— Я могу, — сказала Дити. — И я не против, чтобы муж был намного старше. Тогда он будет хорошо обо мне заботиться.

— Твоим мужем будет Фанази, — сказала Луйю.

Дити гневно закатила глаза. Фанази до сих пор с ней не разговаривал.

Луйю засмеялась:

— Вот увидишь, я права.

— Ничего я не хочу видеть, — пробурчала Дити.

— Я хочу замуж как можно скорее, — сказала Луйю, лукаво улыбаясь.

Это не повод для замужества, — ответила Дити.

— С чего ты взяла? Люди и не по таким поводам женятся.

— Я вообще не хочу замуж, — пробормотала Бинта.

Мне и без замужества хватало проблем. К тому же эву не годились для брака. Это опозорило бы семью. А у Мвиты не было семьи, чтобы нас поженить. При всем при том я задумывалась, каким было бы соитие, если бы мы были женаты. В школе нас учили женской анатомии. В основном тому, как родить ребенка, если рядом нет целителя. Нас учили, как предотвратить зачатие, хотя никто не понимал, зачем это может быть нужно. Нам рассказывали, как работает пенис. Но мы пропустили раздел о том, как возбуждается женщина.

Прочтя эту главу сама, я узнала, что обряд одиннадцатого года лишил меня не только настоящей близости. В языке океке нет слова для кусочка плоти, который от меня отрезали. Есть медицинский термин, взятый из английского — клитор. Удовольствие женщины во время соития зависит в основном от него.

Почему, во имя Ани, его удаляют? Я недоумевала. У кого спросить? У целительницы? Так она присутствовала при обрезании! Я вспомнила яркие электризующие ощущения от поцелуев Мвиты, возникающие перед тем, как приходит боль. Неужели меня испортили навсегда? И ведь меня даже не заставляли это делать. Я отключилась от болтовни Луйю и Дити о замужестве и стала смотреть, как жонглер, подбросив шары, делает кувырок и ловит их. Я хлопала, и жонглер мне улыбался. Я улыбалась в ответ. Когда он заметил меня, то сначала посмотрел внимательней, а потом отвел взгляд. Теперь я была его самым ценным зрителем.

— Океке и нуру! — провозгласил кто-то.

Я подскочила. Это была очень-очень высокая и крепко сложенная женщина. Длинное белое платье с облегающим лифом подчеркивало полную грудь. Ее голос легко перекрыл шум базара.

— Я принесла новости и истории с Запада, — она подмигнула. — Те, кто хочет их знать, возвращайтесь сюда после заката.

Затем она эффектно развернулась и покинула базарную площадь. Возможно, она делала это объявление каждые полчаса.

— Пфф, кому охота слушать плохие новости? — проворчала Луйю. — Нам хватило фотографа.

— Согласна, — сказала Дити. — В конце концов, сегодня День отдыха.

— Все равно с тамошними проблемами ничего не поделать, — сказала Бинта.

Больше моим подругам было нечего сказать на эту тему. Обо мне, о том, кто я есть, они забыли или просто не учли. «Тогда я пойду с Мвитой», — подумала я.

По слухам, сказительница, как и фотограф, пришла с Запада. Мама не хотела никуда идти. Я ее понимала — она отдыхала в объятиях Папы на диване. Они играли в манкалу. Собираясь уходить, я почувствовала укол одиночества.[2]

— А Мвита там будет? — спросила мама.

— Надеюсь. Он должен был за мной зайти.

— Потом сразу домой, — сказал Папа.

Городскую площадь освещали фонари с пальмовым маслом. Перед деревом ироко установили барабаны. Пришло немного людей, в основном пожилые. Среди молодежи был Мвита. Даже в тусклом свете я легко его разглядела. Он сидел с левого края, привалившись к плетню из рафии, отделявшему базарные прилавки от прохожих. Рядом с ним никого не было. Я села к нему, и он обнял меня за талию.

— Ты собирался зайти за мной.

— У меня была другая встреча, — сказал он с легкой улыбкой.

Я замолчала от удивления. Потом сказала:

— Мне все равно.

— Нет.

— Нет, все равно.

— Ты думаешь, что это другая женщина.

— Мне все равно.

Разумеется, мне не было все равно.

За барабаны сел человек с блестящей лысой головой. Его руки выбили негромкую дробь. Все замолчали.

— Добрый вечер, — произнесла сказительница, ступая в круг света.

Все захлопали. Я широко открыла глаза. С ее шеи свисал на цепочке панцирь краба — маленький и изящный. Белый, он сиял в свете фонарей, выделяясь на фоне кожи. Он точно привезен с одной из Семи рек. В Джвахире ему нет цены.

— Я бедная женщина, — сказала она, окидывая взглядом немногочисленную публику, и показала на калебас, украшенный оранжевыми стеклянными бусинами. — Вот это я получила в обмен на одну историю в Гади, общине океке возле Четвертой реки. Вот как издалека я пришла, люди. Но чем дальше на восток я продвигаюсь, тем беднее становлюсь. Все меньше людей хотят слушать мои впечатляющие истории, а я хочу рассказывать именно их.

Она тяжело опустилась на землю и скрестила толстые ноги. Поправила открытое платье так, чтобы оно свисало с колен.

— Богатство мне не нужно, но, пожалуйста, перед уходом положите сюда что можете — золото, железо, серебро, крупицы соли — лишь бы оно было дороже песка. Одно в обмен на другое. Меня услышали?

«Да», «С радостью», «Все что хочешь, женщина», — дружно ответили мы.

Она широко улыбнулась и подала знак барабанщику. Тот заиграл громче, но медленнее, чтобы привлечь наше внимание. Мвита крепче обхватил меня.

— Люди, вы живете далеко от центра событий, — сказала она, заговорщически склонив голову набок. — Это заметно по тому, сколько вас сегодня пришло. Но вас вполне достаточно для этого города, — барабанщик ускорил темп. — Сегодня я расскажу вам о прошлом, настоящем и будущем. И жду, что вы поделитесь этим со своими родными и друзьями. И не забудете о детях, если они уже достаточно большие. Первую историю мы знаем из Великой книги. Мы рассказываем ее себе снова и снова, когда мир теряет смысл.

Тысячи лет назад, когда эта земля еще состояла из песка и сухих деревьев, Ани оглядела свои земли. Потерла пересохшее горло. Затем она сотворила Семь рек и сделала так, что они встретились, образовав глубокое озеро. Ани сделала из озера большой глоток. «Однажды, — сказала она, — я сотворю свет. Сейчас нет настроения». Она отвернулась и уснула. Во сне за ее спиной в сладких реках завелись океке.

Они были стремительные, как речной поток, и всегда хотели двигаться все вперед и вперед. Шли века, и океке распространились по землям Ани и творили, и пользовались, и меняли, и менялись, и распространялись и потребляли, и приумножались. Они были везде. Возводили башни и надеялись, что их высоты хватит, чтобы уколоть Ани и привлечь ее внимание. Они построили чародейные машины. Они изобретали и сражались друг с другом. Они гнули и подчиняли себе песок Ани, ее воду, небо и воздух, взяли ее созданий и стали их менять.

Когда Ани отдохнула и была готова сотворить свет, она повернулась к земле. И ужаснулась тому, что увидела. Она поднялась на дыбы, огромная, невероятная, яростная. Затем дотянулась до звезд и подтащила солнце к земле. Океке сжались от страха. Из солнца Ани вынула нуру. И поселила на своей земле. В тот самый день цветы поняли, что умеют цвести. Деревья — что умеют расти. А Ани прокляла океке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Становление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Кто боится смерти предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Алуши — дух или божество в верованиях игбо.

2

Манкала — группа древнейших настольных игр, популярных до сих пор. Особенно распространена в Африке и Азии. В ней камешки или зерна перемещают между углублениями игровой доски по определенным правилам.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я