Шоколадная вилла
Мария Николаи, 2018

Любовь – как шоколад: горечь лишь усиливает сладость. Юдит мечтала работать на шоколадной фабрике своего отца Вильгельма Ротмана. Она любит экспериментировать, создавая новые вкусы, вплетая в сладость новые оттенки. Но, чтобы спасти предприятие от банкротства, Ротман собирается выдать дочь за избалованного сына банкира фон Брауна. Девушка в отчаянии. Судьба оказывается горькой на вкус. Правда, иногда это лишь усиливает сладкое послевкусие. Неожиданно в жизни Юдит появляется мужчина. Он так же, как и она, влюблен в шоколад. Быть может, вместе им удастся создать нечто удивительное? Открыть новый вкус… или новую любовь.

Оглавление

Глава 8

Рива на озере Гарда, начало августа 1903 года

Хелена сделала глубокий вдох, задержала воздух и выдохнула, издав при этом тихий шипящий звук. Закрыв глаза, она ощущала свое дыхание и тепло летних дней на своей коже. Panta rhei[6], у нее в голове прозвучало выражение Гераклита. «Все течет…» И правда.

Она зажмурила глаза.

С южной стороны по озеру прошелся сильный ветер. Он привел в движение гладь воды и освежил своим дыханием маленькие беседки на северном берегу, окруженные пробковыми дубами, араукариями и старыми шелковицами.

На просторной парковой зоне санатория «Гартунга», у самого озера Гарда, было расположено примерно двадцать таких беседок, рассчитанных на двоих. Они предусмотрены для пациентов с целью лечения горным воздухом, поэтому в них были большие незастекленные окна. При таком хорошем проветривании здесь легко можно было переносить летнюю жару, в других местах зной приносил духоту и апатию.

Хелена все же, как и сейчас, больше любила проводить время на каменистом берегу озера и наслаждаться глубоким внутренним умиротворением, которое она испытывала при виде переливчатых синих оттенков воды у своих ног. Ей казалось, что течение уносит все ее заботы, чтобы принести взамен безмятежное спокойствие. И могучие суровые горы за ее спиной не были для нее пугающими, а, напротив, создавали впечатляющий и вдохновляющий контраст. Здесь были ворота, ведущие на южную теплую равнину, там — неукротимая природа с убогими отвесными скалами и покрытыми снегом горными вершинами. Хелена не воспринимала горы как опасность, совсем наоборот, она чувствовала себя защищенной. Казалось, что эти горные цепи непреодолимо стоят между настоящим и прошлым, между ее нынешним приютом и цепью жизненных событий с северной стороны Альп, которую она была готова разорвать.

Слишком долго она спорила, жаловалась на судьбу, но тем не менее не пыталась что-либо изменить. Сейчас же она начала смотреть на мир другими, собственными глазами и выражать его посредством живописи. Хелена и не подозревала о такой творческой энергии внутри себя, и с каждым днем эта энергия удивляла ее все сильнее; работа с кистью и красками приносила ей спокойствие и абсолютно новое ощущение жизни. Это она своей рукой творила, улавливала игру света и тени, определяла композицию. Какой дар!

Она развела руки в стороны, откинула голову назад и медленно начала вращаться по кругу.

— Не так быстро, мадам, иначе голова закружится!

Хелена остановилась и улыбнулась.

Георг Бахмайер, гость из Мюнхена, как и обычно, занял беседку поблизости.

Она повернулась к нему.

— В этом же и смысл упражнения, господин Бахмайер! — весело ответила она и еще раз покружилась.

— Тогда кружитесь! Я с удовольствием вас поймаю! — Он подмигнул ей.

За несколько недель пребывания здесь Хелена привыкла к необычному образу жизни в санатории и относительно свободному общению мужчин и женщин. Солнце пробуждало жизненные силы и ощущения, и никто не препятствовал флирту между гостями. Это, очевидно, было связано с тем, что за публика преимущественно здесь отдыхала — писатели, музыканты, художники, поэты и мыслители, то есть элита из сферы искусства и культуры. Складывалось впечатление, что это место для свиданий. Как и Хелена, многие из них боролись с потрепанной нервной системой, и ей удалось найти нескольких товарищей по несчастью. Дома ее болезнь воспринималась как тягостный недуг, никто из родных ее не понимал. Диагноз неврастения, который был ей поставлен, и различные симптомы, от беспокойства до глубокой меланхолии, были, по мнению Хелены, неудачной попыткой объяснить, что с ней происходит. Больным, как ей объяснили, тяжело «найти баланс между производством и использованием нервной энергии». Ну, можно и так выразиться.

— Как вы смотрите на то, мадам, чтобы нам вместе отправиться в Торболе? — Георг Бахмайер продолжал разговор, хотя Хелена и дальше занималась своими дыхательными упражнениями. Ему пришлось некоторое время ждать ее ответ.

— Вы же знаете, что я больше всего люблю проводить время у мольберта, господин Бахмайер, — ответила она. — После поездок мне не по себе.

— Вы заблуждаетесь, мадам! Там останавливался в 1786 году великий Иоганн Вольфганг фон Гёте. Для вас, как для художницы, атмосфера древности, должно быть, так же живительна, как и для него!

Хелене нравился этот гость из Мюнхена, но она догадывалась, к чему может привести ее слабость перед его натиском относительно совместного времяпрепровождения. Георг Бахмайер находился в Риве всего лишь несколько дней и всячески пытался сблизиться с ней. Его интерес нравился ей, однако заводить роман Хелена была не намерена. Поскольку сама она еще мало где была в окрестностях, ей, разумеется, хотелось отправиться в Торболе, но прежде всего нужно было навести порядок в своей жизни, и для этого ей нужны были покой и дистанция, а отнюдь не любовник.

— Знаете ли, господин тайный советник Гёте выражал свои впечатления словами. Для живописи необходимы другие импульсы, — заметила Хелена, которую уже начал напрягать разговор.

Пока она вновь обретет силы, пройдет еще какое-то время.

— Па-па-па-п-п, — отреагировал на ее возражение Бахмайер. — Искусство есть искусство.

— А с каким искусством знакомы вы, господин Бахмайер, что беретесь так судить? — язвительно спросила Хелена.

— Ну, я не поэт, не художник и не музыкант. Я критик, то есть искусствовед. — С явным удовлетворением от своей игры слов Бахмайер провел рукой по пышным седым бакенбардам, с которыми он немного напоминал австрийского кайзера.

— С моим искусством вы все же не знакомы, — возразила Хелена и испугалась саму себя. Самообладание — это была как раз та добродетель, которую ей с детства вдалбливали в голову, а этот ответ вырвался у нее без раздумий. — Извините, господин Бахмайер. Мне бы хотелось перед ужином вернуться в номер, я уже достаточно времени провела на свежем воздухе.

— Разумеется, мадам, — великодушно сказал Бахмайер, так, будто он простил ребенку его шалость. — А экскурсию в Торболе мы еще обсудим. Посмотрим!

Сказав это, он снял с себя одежду и в чем мать родила бросился в прохладную воду. Хелена ухмыльнулась перед лицом такой безответственности. Насколько сильно он действовал ей на нервы, настолько же вызывал у нее смех. Мужчины и правда вели себя здесь, как дети: с удовольствием плескались обнаженными в озере, плавали и ныряли, брызгались водой. Женщины, которых было значительно меньше, вели себя преимущественно благородно, как и везде: на частном пляже реформаторского санатория действовал неписаный закон, согласно которому дамы должны были беречь целомудрие и благонравие, в то время как мужчины наслаждались абсолютной свободой.

Хелену это устраивало. Она была рада тому, что могла носить реформаторские платья и отказаться от жесткого корсета, впрочем, она могла делать все, что хотела.

— Вода превосходна, — раздался голос из озера, и Хелена повернула голову.

Бахмайер, громко смеясь, брызнул водой в ее сторону.

Если бы ее муж был в курсе здешних нравов — он бы немедленно забрал ее в Штутгарт. Но, поскольку Ротмана не интересовало ничего, кроме его фабрики и собственной персоны, он не догадывался, в какое оживленное место отправилась его жена. Единственное, на что он жаловался, — это расходы. Однако переводы приходили вовремя, а больше в настоящий момент Хелену ничего не интересовало. Она наконец могла по-настоящему вздохнуть.

За ужином она снова встретила Бахмайера. Он сидел вместе с другими гостями за одним столом. Это была общительная и веселая компания, Бахмайер обходительно поднялся, когда Хелена подошла к столу. Он пожелал ей приятного вечера, подвинул для нее стул и присел лишь после того, как она заняла место. Хелена, хорошо отдохнувшая и посвежевшая, поблагодарила его. Помещение наполняло тихое жужжание оживленной беседы, а также скромное дребезжание посуды и приборов; аромат легкого ужина пробуждал аппетит.

Свежий темный хлеб лежал в плетеных корзинках, рядом стояли блюда с различными сортами сыра и со свежим инжиром. Пока разносили полезный ячменный суп, завязался увлекательный разговор.

— Кристл уже рассказывал вам, как он в прошлом году занимался греблей с братьями Манн на озере Гарда? — спросил сидящих за столом мужчина слегка за сорок и поднял свой бокал. Он представился Хелене как Эгон Лейтц; если верить его словам, он владел преуспевающей бумажной фабрикой недалеко от Берлина.

— За ваше здоровье, — сказал Бахмайер несколько пренебрежительно, но сразу же примирительно продолжил: — Я слышал об этом, господин Лейтц. Говорят, они очень повздорили.

— Да, так и было, — поддержал его Лейтц и сделал глоток вкусного «Вин Санто». — Благородное вино, — он тонко ответил на скрытый намек Бахмайера относительно отсутствия тоста.

— Правда? И что же там произошло? — спросил Бахмайер.

Супруги Клок-Зандер — Хелена сидела наискосок от них — тоже внимательно слушали.

Эгон Лейтц заговорщицки наклонился.

— Томас Манн откровенно атаковал своего брата, разумеется, словами, не кулаками. У них были некоторые разногласия по поводу, ну, если я могу так выразиться, особых моральных принципов… и он утверждал, что его брат не брезговал плагиатом. — Затем он откинулся назад и дал возможность обдумать сказанное.

Госпожа Клок-Зандер громко вздохнула, а ее муж наклонил голову, чтобы лучше слышать.

Бахмайер ухмыльнулся.

Когда Лейтц убедился, что все его внимательно слушают, он продолжил, причем говорил он немного тише:

— Он поливал грязью своего брата и его книги. Говорят, что он вел себя так, как не подобает великому писателю, этот Томас Манн.

— Он великий писатель, — сказал господин Клок-Зандер. — «Будденброки» — это шедевр.

— Верно. Но это не дает ему право порочить произведение его брата. Я читал «Богинь», и я в восторге. Это нечто совершенно новое, то, что Генрих Манн подарил миру.

— С этой работой я не знаком, — признался Клок-Зандер. На уровне подсознания Хелена уловила неприязнь. — Впрочем, доктор рекомендует проявлять осторожность при выборе литературы.

— Вам обязательно следует это прочесть, — возразил Лейтц очень дружелюбно. — Он наполнил жизнь страстной женщины тремя сильными мотивами, так сам Генрих Манн писал в газете «Цайт»: свободой, искусством и любовью.

— Звучит неплохо, — подытожил Бахмайер. — Вы согласны, госпожа Ротман?

Хелена, которая ввиду деликатной темы разговора сидела молча, опустила голову. Лейтц заметил ее стеснение и поспешил ей на помощь:

— Вы же читали «Будденброков», не так ли, госпожа Ротман?

Хелена с благодарностью посмотрела на Лейтца.

— Мой муж приобрел это произведение. Но я, к сожалению, так и не прочла его.

— Это определенно произведение века. У вас еще уйма времени, чтобы предаться чтению, — непринужденно заметил Лейтц.

— Насколько я знаю, — продолжил господин Клок-Зандер, — Генрих Манн довольно легкомысленный.

— Романы он крутит, — вмешался Бахмайер, — и немало. Но помилуйте, он же писатель, деятель искусства, у них же другие взгляды.

— Именно будучи деятелем искусства, ему следовало бы быть примером! — возразил Клок-Зандер.

Его жена кивнула.

Бахмайер тихо рассмеялся.

— Говорят, он сейчас в Миттербаде[7], этот Генрих Манн. Я недавно слышал об этом на озере. Вместе с художницей… Ах, ее имя выпало у меня из головы… что-то типа Пройсен… — Он потер бороду.

— Гермиона Пройшен, — напомнил ему Лейтц.

— Точно! Так ее зовут, — сказал Бахмайер.

— Такая же безнравственная дама, — презрительно фыркнул Клок-Зандер.

Хелена не вступала в разговор, но в глубине души ей было очень любопытно. Романов в этом санатории, конечно же, хватало, «ночные мероприятия», казалось, были частью здешней терапии. Возмущение Клок-Зандера казалось необоснованным, и она подозревала, что этот благопристойный господин с удовольствием присоединился бы к всеобщей безнравственности — не будь рядом его жены.

Госпожа Клок-Зандер осуждающе покачала головой. Ее муж начал говорить с возмущением:

— Это все дамы полусвета, те, которые вскружили голову Генриху Манну!

Его жена уязвленно посмотрела на него.

— А вам откуда это известно? — с чувством собственного превосходства спросил Бахмайер.

— Это известно каждому, — кивнул Клок-Зандер.

Лейтц посчитал, что самое время сменить тему разговора:

— «Вин Санто» не зря носит свое имя. Что касается меня, то вино действительно способствует выздоровлению. Оно хранится в каштановых бочках и прессуется к Рождеству.

— Какой сорт винограда? — спросил Бахмайер.

— «Треббиано» и «мальвазия».

И пока разговор снова шел о безобидных вещах, Хелена раздумывала над тремя мотивами, которые Генрих Манн, по всей вероятности, и положил в основу своего романа: свобода, искусство и любовь. Именно эти вещи, как правило, и запрещались таким женщинам, как она. Не только их тела вынуждены были тесниться в корсетах — все их естество вынуждено было соответствовать жестким общественным нормам, которые никогда не ставились под сомнение. И Хелена, которая внешне все еще старалась сохранить свое целомудрие, ощущала внутри нарастающее волнующее восхищение этим абсолютно новым для нее миром.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Шоколадная вилла предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

6

Panta rhei — в переводе с греческого: «Все течет, все меняется».

7

Миттербад — популярный курорт в Южном Тироле.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я