Время желаний. Другая история Жасмин

Лиз Брасвелл, 2016

Жасмин не готовили к роли воительницы и уж тем более не учили противостоять могущественным колдунам. Но встреча с Аладдином изменила девушку, и теперь ей предстоит спасать от чудовищных желаний Джафара не только собственную жизнь, но и Аграбу… После того как коварный и жестокий Джафар завладел лампой, джинну пришлось выполнять все его приказы. Для начала великий визирь стал султаном Аграбы, а затем подчинил себе темную магию и превратился в самого сильного колдуна на всем белом свете. В некогда благополучной Аграбе по улицам рыщут магические прислужники Джафара, жители прячутся по домам. Остановить творящийся ужас сможет лишь один человек – наследная принцесса, которая готова взять судьбу города в свои руки…

Оглавление

  • Лиз Брасвелл. Время желаний. Другая история Жасмин
Из серии: Неизвестная сказка

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Время желаний. Другая история Жасмин предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Жасмин не готовили к роли воительницы и уж тем более не учили противостоять могущественным колдунам. Но встреча с Аладдином изменила девушку, и теперь ей предстоит спасать от чудовищных желаний Джафара не только собственную жизнь, но и Аграбу…

После того как коварный и жестокий Джафар завладел лампой, джинну пришлось выполнять все его приказы. Для начала великий визирь стал султаном Аграбы, а затем подчинил себе темную магию и превратился в самого сильного колдуна на всем белом свете. В некогда благополучной Аграбе по улицам рыщут магические прислужники Джафара, жители прячутся по домам. Остановить творящийся ужас сможет лишь один человек — наследная принцесса, которая готова взять судьбу города в свои руки…

Liz Braswell

A Whole New World

Copyright © 2016 Disney Enterprises, Inc.

All Rights Reserved

Моему сыну Алексу — который уже формально вовсе не бездельник и достаточно взрослый, чтобы читать написанные мной книги. Наслаждайся!

Дополнительная благодарность Дэвиду Каземи за детали, которые позволили оживить древнюю Аграбу… хоть мы так и не можем прийти к согласию, что такое хорошая пахлава. — Л.Б.

Лиз Брасвелл

Время желаний. Другая история Жасмин

Пролог

Полная белая луна освещала раскинувшийся под ней город, сияя почти так же ярко, как солнце в иных северных странах. Белые дома, сложенные из сырцового кирпича, поблескивали в лучах ночного светила, как обкатанные волнами камни-голыши на далеком пляже. Золотые луковки столичных куполов мерцали подобно волшебной мечте на фоне бледных дюн и бархатно-черной, усеянной звездами пустоты ночного неба.

Дневная жара давно схлынула, отступив в пустыню, и город начал постепенно оживать, очнувшись от послеполуденной знойной дремоты. Улицы наполнились народом: кто попивал душистый чай, болтая и смеясь с соседями, кто отправился в гости к друзьям. Белобородые старики играли в чатранг на установленных возле уличных кофеен досках; и дети, хоть им давно полагалось ложиться спать, продолжали весело резвиться прямо на улицах, среди отдыхающих горожан. Оживленно шла вечерняя торговля в лавочках, где мужчины и женщины покупали ледяной шербет из розовых лепестков и всяческие безделушки. Поистине, при свете луны жизнь в Аграбе становилась шумной и кипучей.

Впрочем, не во всей Аграбе.

В другой части города улицы были молчаливы, как тени, и черны, как смерть. Нарядно одетые люди не рисковали заглядывать сюда, особенно с наступлением ночи. Даже местные жители старались не покидать своих домов или не высовываться из узких переулков и скрытых от глаз тайных проходов, пронизывающих эти неуютные кварталы. Побелка на здешних домишках давно поблекла и облупилась, глиняная штукатурка отваливалась от стен пластами, обнажая неровные щербатые кирпичи. Кое-где, раздражая глаз, виднелись недостроенные деревянные сооружения — единственное свидетельство усилий прежнего султана хоть немного облагородить эти трущобы, расширив дороги и проведя к домам воду. Но потом султана отравили, и его славный проект был забыт. Теперь скрипучие остатки его замыслов покачивались на пустынных ветрах, как оставленные на виселицах истлевшие трупы.

Это место называли Кварталом Уличных Крыс.

Здесь жили воры, попрошайки, убийцы и прочие отбросы, а также самые нищие из бедняков. Дети, которые никому не были нужны, и взрослые, которые знать не знали, что такое честный труд, избрали эти унылые трущобы своим домом. Сироты, неудачники, калеки и всеми отверженный сброд делали эту часть города совсем не похожей на остальную Аграбу.

Среди невзрачных хижин, покосившихся халуп, полуразрушенных общественных зданий, которыми давно никто не пользовался, и запущенных храмов был один маленький домик, который выглядел чуть более ухоженным, чем прочие. Побелку на его мазаных стенах обновляли, судя по всему, не больше десяти лет назад, в треснувшем горшке у двери торчало какое-то чахлое пустынное растеньице, в котором кто-то поддерживал жизнь, регулярно жертвуя немного драгоценной воды. У порога лежал чистенький, хоть и сильно потертый коврик, на котором приходящие в дом гости могли бы оставлять свои сандалии — если бы вдруг им посчастливилось разжиться парой.

Через окошко в форме замочной скважины случайный прохожий мог услышать незатейливую песенку, которую негромко напевал приятный женский голос. А если бы он сумел заглянуть за деревянную ширму, то мог бы увидеть и обладательницу этого голоса: женщину с мягким взглядом красивых темных глаз и гордой осанкой. Одежду ее можно было назвать разве что лохмотьями, но носила она их с достоинством и грацией царицы. Несмотря на заплатки, платье ее было чистым и опрятным, так же как и пара штанов, которые она старательно штопала в пятне лунного света, проникающего через окно.

Вдруг в ее дверь громко постучали. Три веских, сильных удара — совсем не так, как было принято стучать у Уличных Крыс. Их стук всегда был еле слышным и часто таил в себе особый код, предназначенный только для посвященных.

Женщина явно удивилась, однако она аккуратно сложила свое шитье и поправила платок на голове, прежде чем подойти к двери.

— Кто там? — спросила она, уже берясь за ручку.

— Это я, мам, — ответил голос.

Женщина радостно улыбнулась и сняла хлипкий засов.

— Но, Аладдин, — с ласковым упреком сказала она, смеясь, — тебе не стоило так…

Она умолкла, обнаружив, что за дверью стоят целых четверо посетителей.

Одним из них был ее сын, Аладдин. Тощий, как и все дети Уличных Крыс, босой, с темно-смуглой кожей и шапкой густых иссиня-черных, как у его отца, волос, покрытых уличной пылью. Правда, держался он так, как учила его мать: голова высоко поднята, плечи расправлены. Ничего общего с обычными Уличными Крысами.

Его друзья — если считать это слово подходящим для них — маячили чуть в стороне, хихикая и явно готовясь чуть что задать стрекача. Уж тут можно быть уверенным — если случилась какая-то неприятность, Моргиана и Дубан точно имели к ней самое непосредственное отношение. Мать Аладдина невольно стиснула зубы, увидев их бегающие глаза и очевидную готовность улизнуть при первой возможности.

За спиной Аладдина стоял рослый худой мужчина в длинном синем одеянии и тюрбане такого же цвета. Женщина сразу узнала его: это был Акрам, торговец орехами и вялеными фруктами. Он держал ее сына за плечо цепкой хваткой костлявых пальцев, и эта хватка обещала стать еще крепче, если бы мальчишка только помыслил о бегстве.

— Ваш сын, — заговорил Акрам вежливо, но сердито, — и его… приятели. Их снова застали на рынке за воровством. Ну-ка выверни карманы, Уличная Крыса.

Аладдин мило пожал плечами, а потом покорно вывернул карманы, явив взглядам сушеные фиги и финики. Впрочем, он не был настолько небрежен, чтобы позволить добыче упасть на пол.

— Аладдин! — резко сказала его мать. — Ты негодный мальчишка! Простите меня, добрый господин. Завтра я отправлю Аладдина к вам, чтобы он целый день выполнял ваши поручения. Все, что вы прикажете. И он натаскает вам воды.

Аладдин начал было протестовать, но под взглядом матери тут же присмирел. Дубан и Моргиана насмешливо прыснули.

— И вы двое тоже, — прибавила она.

— Ты мне не мать, — пренебрежительно заявила Моргиана. — И не можешь приказывать мне, что делать. Никто не может.

— Очень прискорбно, что у тебя нет такой матери, как эта славная женщина, — сурово сказал Акрам. — Если ты и дальше будешь продолжать в том же духе, твоя голова украсит кол еще до того, как тебе исполнится шестнадцать, девчонка.

Моргиана в ответ нахально показала ему язык.

— Ну, хватит, — бросил Дубан, заметно занервничав. — Пора убираться отсюда.

И они оба растворились в темноте. Аладдин уныло поглядел вслед друзьям, бросившим его в одиночку нести наказание, которое они заслужили все вместе.

— По мне, так тебе лучше бы не водить с ними компанию, — задумчиво сказал Акрам. — Однако всей вашей троице очень повезло, что вас поймал именно я, а не кто-нибудь другой. Ведь есть такие торговцы, которые заставили бы вора заплатить за украденные фрукты отрубленной рукой.

— Позвольте, я сейчас заверну во что-нибудь ваш товар, чтобы вы могли забрать его, — засуетилась мать Аладдина, отбирая у сына фрукты и осматриваясь в поисках тряпицы, в которой их можно было бы нести.

— Не стоит, — неловко сказал Акрам, окидывая взглядом тесную темную лачугу. — Я уже разобрал свой прилавок на ночь. А честной женщине, которая так много работает и которая так… одинока, не пристало расплачиваться за чужие грехи. Считайте это моим подарком.

Глаза женщины гордо сверкнули.

— Я не нуждаюсь в вашей милостыне. Мой муж вернется со дня на день, — сказала она. — Касим обязательно разбогатеет и перевезет нас отсюда в другое место, которое лучше подойдет для его семьи. Мне только стыдно за то, каким он застанет наш дом, когда вернется.

— Конечно, конечно, — успокаивающе проговорил Акрам. — Я… мне тоже не терпится поскорее увидеть его вновь. Ему так нравились мои кешью.

Мать Аладдина вся засветилась от того, что кто-то вспомнил вместе с ней ее мужа, какими бы пустяковыми ни были эти воспоминания.

Аладдин резко дернулся. Рука Акрама снова метнулась к его плечу, однако на этот раз она не вцепилась в него хваткой хищной птицы, а неуклюже похлопала его по плечу, как будто жалея мальчика.

От этого на душе у Аладдина стало еще унылее.

— Эй, у вас тут все в порядке?

Из темноты вынырнул стражник с рынка, из тех, что помоложе. В руках он сжимал дубинку, и взгляд у него был самый что ни на есть суровый.

— Я слышал, что сегодня в твоей палатке случилась неприятность, Акрам.

— Не стоит беспокойства, Расул, — сказал торговец тем же успокаивающим тоном, каким только что говорил с матерью мальчика. — Всего лишь небольшое недоразумение, которое мы уже уладили. Спасибо за заботу.

Стражник, единственным пороком которого было, пожалуй, слегка чрезмерное пристрастие к сладостям, не стал настаивать на разбирательстве, как мог бы сделать другой на его месте. Он успел одним взглядом охватить и решительно умолкнувшую женщину, и удрученного Аладдина, и нищету их жилища.

— Тогда ладно. Акрам, я провожу вас обратно до вашей палатки. Здесь не самое безопасное место для такого уважаемого господина, как вы, особенно в такое позднее время.

— Тысяча благодарностей, Расул, — сказал Акрам, на прощание слегка поклонившись матери Аладдина. — Да пребудет с вами мир.

— И с вами, — ответила она, наклоняя голову. — И… спасибо вам.

Едва торговец и стражник ушли, она устало притворила дверь и потрепала взлохмаченные волосы сына.

— Аладдин, ну что мне с тобой делать?

— А что? — спросил он, уже ничуть не удрученный, а сияющий озорной ухмылкой и чуть не приплясывающий от возбуждения. — Ведь все получилось просто отлично! И погляди, у нас с тобой сегодня целый пир!

Он тут же сунул руки в карманы, выгребая из них еще фиги и финики и сгружая их в надколотую миску. Потом потянулся к кушаку, освобождая его от пригоршней миндаля и фисташек… и довершая это запасом кешью, извлеченным откуда-то из-за пазухи.

— Аладдин! — с упреком вскричала его мать, хотя было видно, что она с трудом сдерживается, чтобы не улыбнуться.

— Я сделал это для тебя, мам. Ты заслуживаешь, чтобы о тебе кто-то позаботился. Ты ведь никогда ничего не оставляешь для себя.

— О, Аладдин, мне ведь ничего не нужно. Кроме тебя, — сказала она, протягивая к сыну руки и крепко приживая его к себе.

— Мам, — прошептал Аладдин, уткнувшись в ткань ее платья. — Я же вижу, что ты всегда отдаешь мне большую часть еды. Это несправедливо. Я просто хочу немного позаботиться о тебе.

— В жизни много разных несправедливостей, Аладдин.

Она чуть отстранилась, не разжимая объятий, и заглянула сыну в глаза.

— Так уж устроена жизнь — вот почему так важно, чтобы мы, Уличные Крысы, заботились друг о друге. У тебя хорошие инстинкты. Ты всегда будешь заботиться о своей семье и о своих друзьях. Потому что больше нам не на кого рассчитывать. Никто другой о нас не позаботится. Но все же это не означает, что ты должен становиться вором.

Аладдин горестно уставился в пол.

— Не позволяй, чтобы несправедливость жизни или бедность определяли за тебя, кем тебе быть. Только ты сам выбираешь, кем становиться, Аладдин. Быть ли тебе героем, который позаботится о слабом и беспомощном? Или быть тебе вором? Быть ли тебе попрошайкой или кем-то еще хуже? Все зависит от тебя, а не от обстоятельств или людей, которые тебя окружают. Только твой выбор поможет тебе стать кем-то большим, чем просто Уличной Крысой.

Мальчик кивнул. Губы его дрожали, но он знал, что уже слишком взрослый, чтобы плакать. Да, он уже взрослый.

Мать еще разок поцеловала его и вздохнула, а потом подошла к столу, рассматривая орехи и фрукты.

— Наверное, это все оттого, что ты все время проводишь один с матерью, — проговорила она, отчасти себе самой. — У тебя и приятелей-то никаких нет, кроме этих двух бездельников, Дубана да Моргианы. Тебе нужен настоящий друг, а может быть, домашний питомец или что-нибудь вроде этого. Верно, питомец…

Но Аладдин ее не слушал.

Он подошел к окну и отодвинул ширму. Это было единственное, зато важное достоинство их бедной хижины: по прихоти неведомого архитектора улочки их бедного квартала изгибались так, что из их окна открывался превосходный вид на дворец.

Он смотрел на белые башни, которые казались еще более белоснежными в свете луны, на сверкающие луковки куполов, на разноцветные флаги на шпилях — таких прямых и острых, что, казалось, они вот-вот проткнут самое небо.

Твой выбор поможет тебе стать кем-то большим…

Все из-за куска хлеба

Возможно, луна по-прежнему оставалась где-то на небе, но сейчас миром правил ее брат солнце, и краски дня поблекли в слепящей белизне полуденного зноя. А здесь, на гладкой, выбеленной солнцем крыше, было еще жарче.

— Опасность миновала! — ухмыльнулся Аладдин, крепко сжимая свое сокровище, добытое столь дорогой ценой. Напоследок он еще разок выглянул с крыши, ухватившись смуглыми руками за выщербленный край кирпичной кладки и ловко подтянувшись. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, он расслабился, уселся и приготовился разделить драгоценную добычу пополам. Большие светло-карие глаза мальчика заблестели от радостного предвкушения. Подумать только, всего один ломоть хлеба. А ведь он дороже, чем все золото и самые прекрасные из драгоценных камней, которые можно купить на базаре.

Маленькая обезьянка, вертевшаяся рядом с ним, нетерпеливо застрекотала.

Обезьянку звали Абу, и это был последний подарок его матери. Само собой, отец Аладдина так никогда и не вернулся из тех дальних краев, куда он отправился в поисках богатства. Впрочем, Аладдин уже давно не верил в эту сказочку, поэтому не испытывал большого горя. Однако его мать волновалась, что в отсутствии нормальной семьи сын окончательно отобьется от рук и сделается совсем нелюдимым. Поэтому она решила, что какой-нибудь ручной зверек сумеет приручить и самого парня.

Отчасти так и получилось…

Вот только воровать еду ему теперь приходилось для двоих.

— Обед подан, — объявил Аладдин, щедрым жестом протягивая своему мохнатому приятелю половину ломтя.

— Стой, ворюга!

Абу сорвался с места. Аладдин вскочил на ноги.

Значит, стражникам с рынка все же как-то удалось взобраться по шаткой стремянке на крышу, где затаился Аладдин. По крайней мере, двое из них уже перебирались через край крыши, а следом за ними карабкался рассвирепевший Расул. В эти дни он уже являлся на службу в полосатом тюрбане, заколотом черным ониксом, как полагалось по рангу капитану стражи. Несмотря на постоянные стычки с Расулом, даже Аладдин был вынужден признать, что начальник стражи добился своей должности честно и заслужил ее.

Однако это вовсе не означало, что Аладдину он нравился.

— На этот раз я вернусь с твоей рукой в качестве трофея, Уличная Крыса! — проревел Расул, с пыхтением одолевая последние перекладины хлипкой лесенки.

Из-за усилий, которых потребовал от него этот подъем, он разъярился едва ли не вдвое сильнее обычного.

— И это всего из-за куска хлеба? — вскипел Аладдин.

Вообще-то, для того чтобы стянуть его, он нарочно выбрал одну из повозок, загруженных припасами для очередного султанского пикника — загородной прогулки правителя со свитой с целью позапускать воздушных змеев или заняться еще чем-нибудь столь же глупым. Уж наверняка, решил Аладдин, этот заплывший жиром султанишка не заметит пропажи всего-навсего одного кусочка хлеба.

Зато стражники, судя по всему, заметили. А согласно закону, если обвинитель пожелает, он может потребовать, чтобы вору в наказание отрубили руку.

И острый клинок ятагана на поясе Расула в этот миг как раз особенно ярко поблескивал на солнце.

Поэтому Аладдин взял и спрыгнул с крыши здания.

У Аладдина имелось много качеств: он был быстрым, сильным, сообразительным, ловким, находчивым и гибким.

Но он вовсе не был безрассудным.

Стражники оторопело застыли. И пока они так стояли, оцепенев при виде этого совершенно безумного поступка, сулящего верную гибель, Аладдин без лишнего волнения почти долетел до самой мостовой, но успел на лету схватиться за веревку для сушки белья. Он хорошо помнил, где она натянута.

Разумеется, был шанс, что веревка не выдержит.

Но сегодня удача оказалась на стороне Аладдина. Так что единственными его потерями, когда он стремительно выбросил руки вперед и повис на веревке, стало, во-первых, то, что его голову тут же накрыло чьим-то бельем, а во-вторых, что он сильно ободрал ладони. Когда боль стала такой сильной, что терпеть ее было невмоготу, он разжал руки и шлепнулся на землю, как следует приложившись о пыльную улицу.

У него не было времени, чтобы подсчитать ушибы, порадоваться своей удаче или даже разразиться парочкой подходящих к случаю ругательств. Ему нужно было срочно придумать, что делать дальше — только так у него могла появиться возможность хотя бы на шаг опередить стражников, которые, конечно, уже наверняка торопились вниз, чтобы посмотреть, что с ним случилось.

Барахтаясь на земле, он кое-как выпутался из тряпок, которые оказались одеяниями вдовы Гульбахар. Аладдину тут же пришло в голову, что он мог бы, пока его не засекли, набросить на себя эти одеяния, прикрыв покрывалом лицо, и притвориться девушкой — скромной, хоть и не самой привлекательной — и шмыгнуть в какой-нибудь гарем, где, возможно, удалось бы переждать опасность.

Он замер, услышав прямо над своей головой громкий женский смех.

Задрав голову, он увидел саму вдову, которая свешивалась из окна и улыбалась ему — довольно мило. Рядом с ней стояли еще две женщины. Судя по всему, вся троица собралась, как обычно, всласть почесать языки, и именно этим и занималась, пока их не прервало его эффектное появление. Что ж, кумушки получили удовольствие — возможно, единственное в этот день, который, подобно всем прочим дням, будет заполнен только тяжелой работой и заботами о пропитании.

— Не рановато ты сегодня влип в неприятности, Аладдин? — поддразнила его Гульбахар.

— Неприятности… ой… начинаются только тогда… ой-ой… когда тебя поймают, — возразил Аладдин, поднимаясь на ноги и стараясь не слишком кряхтеть от боли. Он подошел к женщинам, в душе надеясь, что те уловили намек, когда он прикрыл голову сорванным с веревки покрывалом. Алладин прислонился к стене, слегка выпятив бедро — ему казалось, что так его поза больше будет похожа на женскую. И не забыл повернуться спиной к переулку, из которого должны были выскочить стражники.

Гульбахар округлила глаза и покачала головой.

— Пора бы тебе остепениться, Аладдин, — вздохнула она. — Найди себе хорошую девушку. Уж она-то сумеет сделать из тебя человека.

Остальные женщины согласно закивали. Они-то не сомневались, что все знают о хороших девушках — хотя к ним самим это определение никак не относилось. Но ведь и им нужно было что-то есть… а в Аграбе для этого недостаточно быть хорошей девушкой.

— Вот он! — внезапно послышался голос Расула. Он уже топотал по переулку во главе целого отряда стражников, наглухо перекрыв Аладдину путь к бегству.

— А вот теперь у меня действительно неприятности, — сказал Аладдин.

Он повернулся, чтобы дать деру, но Расул сумел вложить весь накопившийся гнев и остатки сил в последний, исполненный ярости стремительный бросок. Схватив Аладдина за руку, он резко развернул его лицом к себе.

— Уж на этот раз, Уличная Крыса, я тебе…

Но его угроза так и осталась незаконченной. Маленькая, пронзительно вопящая обезьянка прыгнула неведомо откуда прямо ему на голову, вцепившись в лицо острыми коготками.

— Как раз вовремя, Абу, — с чувством воскликнул Аладдин на радость наблюдающим за происходящим женщинам.

А потом уже побежал.

Пригнувшись, он проскочил мимо Расула и увернулся от стражников, которые неуклюже попытались его сграбастать. К счастью, десяток их не стоил одного Расула. Тот был единственным, кого Аладдин всерьез опасался… и здешние улочки капитан стражи знал почти так же хорошо, как он сам. Аладдин проскользнул в узкую щель между двумя покосившимися ветхими домами, которые привалились друг к другу, как немощные старики. Промчавшись вдоль них, Аладдин оказался в тесном запущенном дворике, посреди которого торчал давно пересохший фонтан. Должно быть, его установили здесь в те далекие времена, когда правители Аграбы еще заботились даже о самых бедных жителях города.

С противоположной стороны во дворик шагнул Расул с ятаганом наголо.

— Даже не думай, что сумеешь удрать обратно к Восточным улицам, Аладдин, — мрачно сказал он. Он практически улыбнулся, увидев изумление на лице парня. — О да, твой план мне известен. Но ты нарушил закон. И ты должен понести наказание.

— Ты что, правда отрубишь мне руку только за то, что я украл всего… один… кусок… хлеба? — спросил Аладдин. Он пытался выиграть время, медленно отступая боком и стараясь держаться так, чтобы фонтан оставался между ним и Расулом.

— Закон есть закон.

Сделав ложный выпад влево, Аладдин попытался метнуться вправо. Но Расула оказалось не так-то легко провести: его ятаган уже рассек воздух. Аладдин вовремя выгнулся, втянув живот, и увернулся от удара, но все же остаться совсем невредимым ему не удалось: по смуглой коже побежала тоненькая красная струйка. Аладдин зашипел от боли.

Расул стоял, глядя на него.

— Быть может, у тебя получится убедить судью проявить снисхождение. Возможно, он… учтет твои обстоятельства. Но это уже его работа. А моя работа — доставить тебя к нему.

— Правда? А я думал, твоя работа — объедаться пахлавой. Ты совсем растолстел и обленился, старина, — съязвил Аладдин.

Взревев от ярости, Расул со всей силы обрушил на него свой ятаган.

Аладдин сжался в комок и откатился в сторону. От мощного удара клинка по камням мостовой брызнули искры.

Вскочив, Аладдин ловко вскарабкался на ближайшую стену по хлипким скрипучим лесам, которые едва выдерживали его вес, а Расула бы точно не выдержали. Пока стражник с лютой досады сыпал проклятиями, Аладдин припустил во всю прыть, перескакивая с крыши на крышу, петляя, как заяц, и мчась вперед без всякого определенного плана. Сейчас он сосредоточился только на одном: как можно значительнее увеличить расстояние между собой и городским базаром. А там уже можно будет затаиться в каком-нибудь тихом, темном уголке Квартала Уличных Крыс.

Пронзительный визг у самого уха означал, что Абу наконец его догнал. Обезьянка запрыгнула на плечо Аладдина и покрепче вцепилась в его рубашку, пока парень пробирался через город, соблюдая всяческую осторожность — не покидая тени, бесшумно шмыгая в пустые дома с распахнутыми дверями и зияющими окнами.

Наконец, кажется, он нашел место, где можно было остановиться и перевести дух. Это был какой-то захламленный тупик, такой бесполезный и грязный, что его постепенно превратили в трущобную свалку. Городские уборщики никогда сюда не заглядывали, поэтому мусор нарастал грудами, в которых иногда рылись самые нищие из нищих, надеясь отыскать хоть что-нибудь полезное, не замеченное другими. Запах в этом тупике царил далеко не лучший, зато здесь было безопасно.

— Фью! Может, старина Расул с годами движется медленнее, зато он явно становится сообразительнее, — ворчливо признал Аладдин, отряхивая пыль со штанов и рубахи. — Ну а теперь, достопочтенный эфенди Абу, мы с тобой будем пировать.

Он уселся, привалившись спиной к стене, и наконец разломил кусок хлеба, протянув половину Абу, который жадно схватил его с возбужденными визгами.

Но едва Аладдин приготовился впиться в вожделенный кусок зубами, как какой-то невнятный звук в переулке заставил его замереть и насторожиться.

Он ожидал появления стражников.

Он был готов к новой погоне.

Но он оказался совершенно не готов увидеть двух маленьких, оборванных ребятишек — наверное, самых тощих во всей Аграбе. Они вздрогнули, испугавшись шума, который невольно устроили, подбираясь к куче мусора в надежде отыскать в ней хоть что-нибудь съедобное. А потом они заметили Аладдина. Нет, они не вцепились друг в друга, но встали поближе, словно чувствуя себя так более защищенными, и уставились на парня огромными темными глазами. Оба были до того исхудавшие, в таких бесформенных лохмотьях, что только при близком рассмотрении можно было заметить, что один из них — девочка.

— Эй, я вас не обижу. Вы выглядите знакомо. Мы раньше не встречались?

Дети молчали, опасливо пряча за спиной свою жалкую добычу — не то кости, не то дынные корки.

Уличные Крысы должны заботиться друг о друге. Эти слова, сказанные его матерью, вдруг всплыли в памяти Аладдина.

— Идите-ка сюда, — позвал он, медленно поднимаясь на ноги и стараясь не делать никаких резких движений. Он и сам знал, каково это — сжиматься от страха перед кем-то, кто крупнее, здоровее или старше тебя, и кто может причинить тебе боль или отобрать у тебя все, что пожелает. Он вытянул перед собой руки: одну с раскрытой ладонью, в знак мира, а другую — с зажатым в ней ломтем.

Ребятишки не могли отвести глаз от хлеба.

— Берите, — мягко сказал он.

Их не пришлось уговаривать. Девочка оказалась чуть посмелее: протянув худую ручку, она взяла хлеб, стараясь не хватать его слишком жадно. Потом еле слышно пробормотала «спасибо» и тут же разломила кусок пополам — точнее, почти пополам. Ту часть, что побольше, она сунула своему еще более щуплому братишке.

Абу с интересом наблюдал за ними, деловито жуя свою долю.

А Аладдин чувствовал, как от гнева в его горле набухает комок.

Сколько времени прошло с тех пор, как эти двое трущобных заморышей в последний раз наелись досыта или напились вволю хорошей, чистой воды? Он и сам жил точно так же, когда был ребенком. С тех пор ничего не изменилось. Султан так и посиживал в своем золоченом дворце, играя в глупые игрушки, а люди продолжали умирать от голода прямо на городских улицах. И ничто никогда не изменится, до тех пор, пока султан — или кто-нибудь еще — не очнется и не увидит, как страдает народ Аграбы.

Аладдин вздохнул, посадил Абу себе на плечо и медленно побрел домой — с пустым желудком, но тяжелым сердцем, полным гнева и безысходного отчаяния.

…И из-за яблока

Наступил вечер: солнце начало клониться к горизонту, луна приготовилась подняться к зениту. Аладдин очнулся от послеполуденной дремоты, предвкушая наступление долгожданной прохлады. Настроение парня заметно улучшилось: ведь у него было нечто, что помогало ему выживать и оставаться здоровым и крепким все эти годы, проведенные в трущобах. Нечто более важное, чем быстрые, как ветер, ноги, стремительный разум и острый язык, — его бесконечная жизнерадостность. Аладдин всегда считал, что если он будет держать глаза открытыми, а разум — свободным от предрассудков, то для него возможно все.

Даже ужин.

Он покинул Квартал Уличных Крыс, чтобы открыть охоту на торговцев, которые, возможно, еще не успели как следует изучить его способы добычи пропитания. Обезьяны вовсе не считались в Аграбе чем-то необычным: как бы их ни гоняли, они нередко промышляли на уличных базарах, воруя с прилавков орехи и фрукты.

— Кажется, сегодня как раз подходящий день для дыни, — решил Аладдин, высматривая подходящую цель из густой тени возле запряженной верблюдами повозки. От одной только мысли о спелом, сочном ломтике его живот согласно забурчал. При этом события сегодняшнего утра были по-прежнему свежи в памяти Алладина, и это в немалой степени повлияло на его выбор. Торговец дынями, на имущество которого он нацелился, был как раз занят тем, что во весь голос орал на женщину, которая отважилась с ним торговаться.

— Ты что, хочешь, чтобы я с голоду умер? Если я снижу цену для тебя, того же начнет требовать каждый покупатель. И как ты посмела выйти на улицу без головного платка, бесстыдница? Отправляйся обратно в гарем, где тебе и место!

Женщина удрученно повернулась, чтобы уйти. В ее длинных, заплетенных в косу волосах поблескивали серебряные нити седины, платье болталось на ее истощенном теле, как пустое. Аладдин невольно поймал себя на мысли, до чего она похожа на его мать. За ней устало плелась худенькая девочка — не то дочка, не то внучка.

— Значит, решено. Сегодня у нас дыня, — пробормотал он сам себе. Поманив Абу, он указал ему на нужный прилавок. — Твой выход, приятель.

Уговаривать обезьянку не пришлось: зеленая гора ароматных дынь и так ее манила.

Аладдин, подтянувшись, легко вспрыгнул на ближайший навес, а оттуда перескочил на балку каркаса, который поддерживал палатку торговца дынями. Прижавшись ухом к ткани навеса, он внимательно прислушался. Едва торговец завопил, принимаясь гонять Абу, он свесился с крыши палатки и одним молниеносным, поистине змеиным движением ухватил ближайшую спелую дыню.

Снова скрывшись от людских глаз, он издал короткий переливчатый свист, который человек несведущий наверняка принял бы за песенку горлицы.

Громкое стрекотание обезьянки тут же стихло.

— Вот-вот, проваливай отсюда, воришка! — услышал Аладдин раздраженный голос торговца.

В следующее мгновение Абу уже находился на перекладине навеса рядом с Аладдином. Они оба сидели на корточках, до смешного похожие друг на друга, пока Аладдин разделывал дыню об острый конец какой-то жерди.

— Вот это стоящее дело, — с удовлетворением сказал Аладдин, с наслаждением откусывая от исходящего соком, медово-сладкого ломтя. — Вот это настоящая жизнь!

Он удобно устроился, поедая свой ужин и чувствуя, как солнечное тепло ласкает его кожу и мышцы. Утренние синяки на ногах и руках уже почти его не беспокоили. Остатки дневного зноя быстро развеивались под вечерним ветерком, и базарная площадь быстро заполнялась людьми. Повсюду, насколько хватало взгляда, раскрывались все новые разноцветные палатки, пестрые навесы цеплялись ко всему, к чему только можно было прицепиться, готовясь к оживлению торговли. Отсюда, сверху, Аладдину казалось, что это яркие бабочки раскрывают крылья, чтобы погреться в последних лучах солнца. В оранжевом свете заката белые арки, башни и балконы отливали благородным старым золотом.

Высыпавшие на площадь горожане — мужчины в широких блузах и тюрбанах, штанах и рубахах, и женщины в длинных разноцветных платьях, у кого из шелка, а у кого из хлопка, кто с платком на голове, а кто без, — внимательно и придирчиво рассматривали товары, перебирали фрукты и безделушки, ощупывали ткани и вышивку. Кое-где среди них мелькали чужеземцы — мужчины в темных галабеях и с подведенными глазами и женщины с чернеными бровями и веками. Иногда под темной тканью вдруг мелькал проблеск золотого браслета или изумрудный всполох ожерелья.

Аладдин вздохнул, полностью довольный жизнью. Разве найдется на всем белом свете место прекраснее, чем суматошная, шумная, пестрая Аграба, вобравшая в себя все известные миру народы и богатства?

Но тут его взгляд упал на полуголых, костлявых стариков, которые тихо стояли в темном углу, ожидая, когда кто-нибудь небрежным кивком прикажет им убрать с улицы верблюжий навоз или другой мусор, а потом бросит за это мелкую монетку. Вот так они и проведут остаток своей жизни. Но после того, как эти люди долгие годы заботились о своих семьях, разве они не заслужили, чтобы теперь кто-нибудь позаботился о них? Чтобы они тоже могли сидеть вечерами и пить чай и играть в шахматы, покуривая кальян и радуясь веселому щебету внуков?

— Что ж, Абу, пожалуй, нам…

Вдруг он умолк и насторожился.

Привычное ухо Аладдина мгновенно уловило, как в настроении толпы что-то изменилось. Люди останавливались и поворачивали головы, глядя на идущую через базар девушку. На ней было желтовато-коричневое платье, голова была повязана платком — точь-в-точь как одевались все местные женщины… однако сразу чувствовалось, что базар не был для нее привычным местом. Она медленно шла вдоль прилавков, то и дело останавливаясь и с детским восторгом глазея по сторонам, как будто видела все это в первый раз. Ее глаза были большие и ясные, а волосы — черные, как полуночное небо. Яркие, как вишня, губы радушно улыбались и явно шептали то «здравствуйте», то «извините» людям, которые вовсе не ждали от нее извинений и не собирались с ней здороваться. Она двигалась с грацией гонимого ветром облачка, словно ее тело совсем ничего не весило, и несла голову со спокойным достоинством. Таким… естественным.

Аладдин почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он никогда не видел ее раньше… как и никого, похожего на нее.

Девушка вскинула руку, поправляя платок, и в ее волосах блеснула замысловатая диадема с изумрудом, размеры которого не могли не броситься в глаза.

«Вот оно что. Выходит, это дочка какого-нибудь богатея, в первый раз отважившаяся выйти на базар без толпы служанок. Захотелось ей опасных развлечений, видите ли».

Разумеется, Аладдин тут же заметил, что за ней наблюдают.

Хищные взгляды, беспощадные ухмылки. Его сердце упало. Он воровал только еду для себя и для Абу. Ну, и иногда еще для незнакомых голодных ребятишек. Но другие Уличные Крысы не были столь щепетильны. Если она будет и дальше вот так бродить, зевая по сторонам, то останется без своих драгоценностей и прочего добра еще раньше, чем успеет дойти до конца площади. Да уж, если Дубан и Моргиана сейчас здесь, то они оберут ее до нитки быстрее, чем он успеет съесть дыню.

Если только их не отвлекут ее ослепительно прекрасные миндалевидные глаза…

Одна из Уличных Крыс уже «невзначай» заступила ей дорогу. Аладдин хорошо его знал: слишком щуплый для своего возраста, тощий и вертлявый, глазастый, с непомерно большой головой, он легко мог сойти за ребенка, чем и пользовался, напуская на себя очень-очень голодный и очень-очень жалобный вид. И вот теперь он «случайно» оказался на пути у девушки.

Из своего укрытия Аладдин не мог слышать, что он говорит, но, судя по сочувствующему выражению лица девушки, трюк сработал. Более легкой жертвы было не найти на всем базаре.

Абу нетерпеливо застрекотал в том смысле, что если хозяин из-за какого-то неясного помрачения рассудка не собирается доедать свою часть дыни, он готов взять этот труд на себя.

— Тсс! — шикнул на него Аладдин.

Неизвестная красавица взяла с ближайшего прилавка яблоко и протянула его мальчику.

А потом пошла дальше.

Уличная Крыса застыл в замешательстве, таращась то на яблоко в своей руке, то на удаляющуюся спину девушки.

Торговец фруктами схватил девушку за руку и потребовал деньги за товар.

Она недоуменно пожала плечами и покачала головой, уставившись на него, как на сумасшедшего.

А Уличная Крыса — да и все остальные вокруг — смотрели на нее так, словно это она была не в своем уме. А как же иначе? Она что — думала, что можно вот так взять чье-то яблоко и как ни в чем не бывало уйти прочь, не заплатив?

Торговец некоторое время непонимающе смотрел на нее, а потом схватил за плечи и толкнул к прилавку. Толпа обступила их, с интересом наблюдая. Кое-кто из мужчин недовольно заворчал, но на выручку девушке никто не поспешил. Торговец тем временем выхватил из-за пояса остро заточенный ханжар и уже занес его над тонким запястьем воровки.

Когда над площадью прорезался ее испуганный крик, Аладдин был уже на полпути к фруктовой лавке.

— Никто не смеет воровать мой товар! — негодовал торговец. Кривое лезвие его ханжара отливало красным в закатном свете.

— Нет! — крикнула девушка.

Клинок со свистом рассек воздух.

Толпа ахнула.

— Спасибо тебе, добрый господин, — выдохнул Аладдин, неожиданно в самый последний момент ввинчиваясь между торговцем и девушкой.

Прежде чем хоть кто-то успел сообразить, откуда тут взялся этот парень, он мягко оттолкнул кинжал торговца одной рукой, а другой вцепился в плечо девушки.

— Да благословит тебя судьба тысячу раз за то, что ты нашел мою сестру.

— Что? — озадаченно пробормотал торговец. — Ты знаешь эту девчонку?

— А я-то ищу тебя по всему базару, — сурово напустился Аладдин на девушку, грозя пальцем у самого ее лица.

Девушка и сама изрядно растерялась.

— Что ты?.. — вопросительно начала она.

— Шшш! — шепнул Аладдин уголком рта. — Просто подыграй мне!

— Тогда объясни, что тут происходит! Она украла товар с моего прилавка! — снова возмутился торговец.

— Прошу прощения, добрый господин. Моя сестра… знаете, с ней всегда сплошные неприятности. Она опять улизнула из дома, — сказал Аладдин, скорбно качая головой, и легонько похлопал себя ладонью по виску. — Понимаете, она немного не в себе.

Услышав это, девушка едва не вскипела, но Аладдин тут же осадил ее сердитым взглядом.

Кажется, она наконец сообразила.

И неуверенно кивнула.

— А мне-то она рассказывала, что знается с самим султаном, — злобно сплюнул торговец. Потом, чуть отступив и прищурившись, он неторопливо окинул взглядом Аладдина с головы до ног. Аладдин подобрался. Девушка с ее тяжелыми золотыми серьгами и здоровой чистой кожей вполне могла быть из тех, кто водит знакомство с султаном. А вот Аладдин, в его залатанной рубахе и потертых штанах, вряд ли.

Парень лихорадочно соображал.

Снизу донеслось вопросительное стрекотание Абу. Обезьянка, возможно, не понимала слов, зато явственно чувствовала нарастающее в воздухе напряжение.

Есть.

— Она думает, что вот эта обезьянка и есть султан, — зашептал Аладдин на ухо торговцу — достаточно громко, чтобы его услышали все — и зеваки, и девушка.

— О, великий мудрый султан, — неуверенно забормотала она, уловив его намек.

Она метнула взгляд на покрытую навозом землю у своих ног, а потом на острый ханжар, который торговец все еще сжимал в руке, хотя теперь клинок был направлен на Аладдина.

И в следующее мгновение упала на землю, простершись перед Абу.

— Как я могу служить тебе, о лучезарный?

Мужчины и женщины сочувственно зацокали языками и постепенно начали расходиться, вздыхая и отводя глаза от удручающего зрелища.

Торговец покосился на лежащую в уличной пыли девушку, постепенно начиная верить.

Аладдин быстро смекнул, что пора заканчивать представление и уносить ноги, не дожидаясь новых осложнений.

— Настоящая трагедия, верно? — проговорил он с сожалением, протягивая торговцу откуда-то появившееся в его руке яблоко. — Вот, добрый господин, возьми. Как видишь, никакого ущерба ты не понес. Пойдем-ка, сестричка, пора домой. Тетушка Идина наверняка уже волнуется.

Девушка поднялась на ноги, стараясь придать своему лицу глуповато-безумный вид. На взгляд Аладдина, она немного переигрывала, но для наивной богатой девочки все же справлялась неплохо. Он взял ее за плечи и повел прочь, ловко прокладывая путь через толпу. Девушка безропотно позволяла вести себя, шагая неловкой скованной походкой — скорее как живой мертвец, чем как сумасшедшая, но сейчас придираться к ней не стоило.

Вдруг она резко остановилась перед верблюдом.

— Добрый вечер, тетушка Идина! — обратилась она к нему с широкой глупой улыбкой.

— Это не наша тетушка, — прошипел Аладдин сквозь зубы и подталкивая ее, чтобы она шла быстрее. Обернувшись, он окликнул Абу: — Не отставай, султан.

К сожалению, эти слова снова привлекли внимание к обезьянке. И совершенно напрасно, потому что она деловито тащила столько украденных с прилавка яблок, что одно из них ей пришлось держать в зубах.

Торговец, который в конце концов потерял интерес к неведомой сумасшедшей и ее подозрительному брату и занялся раскладыванием товара, тоже это заметил.

Если до этого он просто возмущался, то теперь совершенно вышел из себя. Его и без того румяное лицо побагровело от ярости. На мгновение Аладдин даже почти встревожился, что торговец рухнет замертво, лопнув от злости.

— Стой, ворюга!

Аладдин схватил девушку за руку и побежал.

Абу огромными скачками устремился за ним, отчаянно пытаясь удержать хоть одно яблоко.

Цена знания

В самых недрах глубоких дворцовых подземелий скрывалась комната, больше всего походившая на мастерскую алхимика. Красновато-оранжевый свет, струящийся из углублений, наполненных словно жидким огнем, придавал ей мрачно-угрожающий вид. Несмотря на клокочущие светильники и кроваво-красные отсветы на стенах, в комнате было прохладно — даже почти холодно. Джафар медленно прохаживался туда-сюда, стараясь ничего не задеть своими многослойными одеждами, и нетерпеливо постукивал пальцами по глянцевито-черному навершию своего эбенового посоха.

Он был великим визирем и самым доверенным советником султана, а также единственным, кого тот считал своим другом после смерти султанши. Жители Аграбы, которые могли сколько угодно болтать о принцессе, тут же прикусывали языки, когда разговор заходил о Джафаре… особенно если время близилось к ночи. Слухи о нем ходили самые разные: что он занимается черной магией, что его черный посох с навершием в виде головы кобры позволяет ему управлять другими людьми и что султан находится в его власти, а это значит, что, считай, вся Аграба в руках Джафара.

Но слухи слухами, а достоверные факты таковы: этот человек был вторым по могуществу во всей стране, ему было известно обо всем, что происходит в Аграбе, и немало людей, которых он приказывал привести к нему, навсегда и бесследно сгинули в дворцовых казематах. Или в каких-то местах похуже.

Тайная мастерская, где сейчас вышагивал Джафар, была частью этих мест «похуже».

Широкий стол, над которым склонился Джафар, был весь заставлен чем-то похожим на алхимическое оборудование… только гораздо причудливее и страшнее. Прямо перед ним громоздилось какое-то сооружение из зубчатых колес, вырезанных из ржаво-красного дерева. Колеса были сплошь изрисованы уродливыми угловатыми рунами, которые, казалось, что-то нашептывали визирю, когда он наклонялся к ним. Вокруг дерева обвивались и сплетались прутья какого-то черного металла, усеянные шипами. Все это было похоже на жутковатую клетку, которая выглядела еще неприятнее из-за клочков ткани, обрывков паутины и окровавленных перьев, трепетавших на кривых, торчащих во все стороны шипах, словно развевающиеся на течении водоросли.

Воздух внутри этого сооружения рябил и содрогался, словно его тоже разорвали на части. В дрожащей, как марево, темной дыре вдруг проступил неясный силуэт.

Джафар наклонился ближе, стараясь разглядеть изображение. Это была самая запретная, самая тайная разновидность магии, ведомая в тех местах, откуда был родом Джафар: Ризар Хадинок, Запредельное Видение.

В этот самый миг у входа в мастерскую послышались тяжелые шаги, и на пороге возникла грузная, пыхтящая и обливающаяся потом фигура. Расул изо всех сил старался скрыть свою тревогу, и даже сумел приветствовать хозяина мастерской с известным самообладанием.

— Вы вызывали меня, великий визирь?

— Мне нужно, чтобы ты нашел и доставил ко мне этого человека. Это крайне важно для… безопасности султана.

Джафар ткнул длинным пальцем в сторону дрожащей в воздухе размытой фигуры. Капитан стражи опасливо приблизился к ней мелкими семенящими шажками, стараясь держаться как можно дальше от заполняющих комнату жутковатых предметов. Однако, когда он как следует вгляделся в изображение, его страх уступил место изумлению.

— Тебе нужен он, великий визирь? Но это же всего лишь мальчишка. Уличная Крыса. Мелкий рыночный воришка, ничего больше. Как он может грозить безопасности султана?

Джафар посмотрел на разговорившегося стражника, подняв тонкую бровь.

— Благодаря моей магии я предвижу его участие в некоторых событиях, от которых зависит судьба Аграбы. Поэтому очень важно, чтобы ты доставил его ко мне немедленно, — раздраженно бросил он.

— Да, разумеется, великий визирь, — поспешно спохватился Расул, склоняясь в низком поклоне.

Выпрямившись, он тут же двинулся к выходу, рискнув окинуть запретную мастерскую лишь одним торопливым взглядом.

— А где же Яго? — спросил вдруг Расул и, кажется, тут же пожалел, что не промолчал.

— Гм?.. — рассеянно отозвался Джафар, который уже снова повернулся к своему загадочному устройству на столе.

— Ваш… ваш попугай, — заикаясь, выговорил Расул. — Он ведь всегда сидит у вас на плече. Или где-нибудь поблизости.

Джафар покосился на обмирающего от страха стражника и слегка усмехнулся.

— Грызет где-нибудь свои любимые сухарики, я полагаю.

— О, да-да. Разумеется. Мое почтение, великий визирь, — забормотал Расул, снова кланяясь. Потом стражник развернулся и выскочил вон из комнаты со всей скоростью, на которую был способен, пытаясь сохранять при этом видимость достоинства.

Джафар созерцал трепещущую в воздухе фигуру, размеренно постукивая по столу пальцами.

— Так, значит, — медленно проговорил он, обращаясь к силуэту мальчика, — это ты — тот единственный, о котором древние силы сказали, что он может войти в пещеру и остаться в живых. Что ж, поглядим, пойдет ли это тебе на пользу, мой «неограненный алмаз»…

Аграба, которой никто не видел

Когда Аладдин наконец решил, что они удрали достаточно далеко от рынка, чтобы чувствовать себя в безопасности, тут же шлепнулся на землю и устало привалился спиной к сломанному водосточному желобу, пытаясь отдышаться.

— Нет, ты видела его лицо, а? — хохотнул он. — Как же он взбеленился! Наверное, чувствует себя сейчас последним дураком. Представляешь, он поверил каждому слову! Пока ты все не испортил, Абу.

Почувствовав, что его критикуют, Абу вспрыгнул хозяину на плечо и обиженно залопотал на своем обезьяннем языке.

Девушка тяжело дышала, согнувшись и взявшись за бок. Когда наконец ее дыхание немного успокоилось, она прижала друг к другу ладони обеих рук и закрыла глаза, а затем несколько раз потянулась. Двигалась она очень грациозно и, судя по всему, такие упражнения были для нее довольно привычны.

— Прости, — хмыкнул Аладдин. — Мне очень жаль. Тебе нечасто приходится бегать, а?

— Да уж, тебе, наверное, очень жаль, что ты спас меня от того человека, который чуть не отрубил мне руку. И ты прав, мне не так уж часто приходится бегать от людей. Я только иногда бегаю наперегонки с Раджой, моим… — она умолкла на мгновение, словно подбирая подходящее слово, — … псом.

Похоже, эта девушка что-то недоговаривала. Хотя не нужно быть гением, чтобы догадаться, что она наверняка провела всю свою жизнь на женской половине какого-нибудь богатого дома или имения.

— А, кстати, где мы сейчас? — спросила она, резко меняя тему и оглядываясь по сторонам.

Они устроили себе передышку на широком перекрестке между тремя какими-то полуразрушенными строениями, о назначении которых теперь можно было только догадываться. Поблизости не было видно ни души. Сухой жаркий ветерок, налетающий из пустыни, покачивал чахлые былинки и какие-то вялые сорняки, пытающиеся пробиться по обочинам плотно утоптанных дорог.

Единственными звуками, доносившимися до них, был шум какой-то возни, вероятно, драки — пронзительные вопли, перемежающиеся жутким влажным хлюпаньем.

Аладдин внезапно осознал, как это все должно выглядеть в глазах девушки. Она совсем одна, с каким-то незнакомцем, очутившаяся неизвестно где и не имеющая представления, как вернуться домой. И если бы на его месте оказался не тот человек — то есть какая-нибудь более опасная разновидность Уличной Крысы, — то это было бы именно такое место, где он мог расправиться со своей жертвой, прежде чем обобрать ее до нитки. И ее криков здесь никто бы не услышал.

— Я, конечно, могу тебе сказать, как называется это место, но вряд ли ты его знаешь, — произнес Аладдин, стараясь держаться как можно дружелюбнее. Вскочив на ноги, он оживленно затараторил, размахивая руками, как заправский проводник, знакомящий гостей города с его достопримечательностями.

— Представляю вашему вниманию самый оригинальный и старинный из беднейших жилых районов Аргабы. Только подумайте, но у некоторых из этих живописных улочек даже нет названия! Местные жители называют их, например, «переулок за домом Хакима» или «вонючий тупик возле крысоловки». Среди ближайших достопримечательностей можно упомянуть Оттоманскую мечеть, вон в той стороне… ею не пользуются уже несколько столетий, разве что голуби и бездомные бродяги, если налетевшая из пустыни пыльная буря вынуждает их искать убежища.

Девушка нахмурилась. Она не сердилась — скорее, безуспешно пыталась в чем-то разобраться. Что-то из того, что говорил Аладдин, — а ему казалось, что он говорит самые простые вещи, — ускользало от ее понимания.

— Эй, что из моих слов тебе непонятно? — поинтересовался Аладдин. — «Голуби» или «пыльная буря»? А может, «вонючий»?

— На самом деле это было слово «бездомные», — медленно сказала девушка. — Эти люди… они что, живут в заброшенной мечети?

— Только время от времени. Вообще-то это довольно жуткое местечко. Некоторые говорят, что там водятся привидения. Кстати, раз уж зашел разговор о доме… есть такое место, куда мне стоит тебя проводить?

Конечно, это было самое правильное. Спасти милую девушку, доставить милую девушку домой. Отказаться от награды. Или, ладно уж, взять награду. Если, конечно, ее предложат. Разве за это не полагается награда? Хотя в действительности, скорее всего, на него бросят один-единственный взгляд, схватят девушку и прикажут ему убираться подобру-поздорову. Да еще и ятаганом пригрозят.

Оставалось только надеяться, что она живет очень далеко, поэтому провожать ее придется долго.

Например, в каком-нибудь оазисе посреди пустыни. Это было бы лучше всего.

Он был приятно удивлен, когда девушка вдруг покачала головой.

— Лучше покажи мне твой дом. Я хочу посмотреть, где ты живешь.

Аладдин внезапно почувствовал, что краснеет от смущения — состояния для него крайне необычного. Он принялся ерошить свои черные волосы, чтобы она ничего не заметила.

— Да ну, вряд ли тебе это будет интересно. В нем нет ничего особенного.

По правде говоря, в нем не было вообще ничего… если подразумевать под домом четыре стены, крышу и хоть какое-то подобие двери.

— Ну пожалуйста! — принялась упрашивать девушка, к которой вместе с нормальным дыханием вернулся и весь ее энтузиазм. — Послушай, я валялась на земле в верблюжьем навозе, чтобы подыграть тебе. Неужели ты думаешь, что меня волнует, как выглядит твой дом?

Аладдин вдруг поймал себя на том, что широко ухмыляется.

— Ладно, но не забудь, что ты сама напросилась!

Он быстро осмотрелся по сторонам, прикидывая, какой путь будет самым безопасным. Потом провел девушку на задворки старого, осыпающегося строения и принялся быстро карабкаться по шаткой стремянке.

— Гм… — скептически хмыкнула она, взбираясь следом за ним и морщась от каждого скрипа хлипких перекладин, не без оснований подозревая, что все это ветхое сооружение может в любой момент рассыпаться. — А что мы делаем?

Аладдин запрыгнул на полуразрушенный балкон и подал ей руку. Она сделала вид, что не заметила предложенной помощи, и ловко приземлилась на карниз рядом.

— Помнишь, что я говорил насчет «бедных» и «вонючих»? То есть, гм, я, конечно, не вонючий, но живу далеко не в самом безопасном районе Аграбы. Поэтому мне кажется, что нам лучше держаться подальше от улиц, где нас могут увидеть.

— А что плохого, если нас увидят? — спросила она.

— Ну не знаю. А что плохого в том, чтобы взять с прилавка яблоко и отдать его другому, не заплатив?

— Я просто не знала… — Ее голос стих.

— Не знала, что за товар нужно платить? — закончил за нее Аладдин с мягкой улыбкой.

— Ну хорошо, я действительно оказалась на рынке первый раз в жизни, — призналась она. — И раньше мне действительно не приходилось ничего покупать. Я не представляла себе, как это все устроено — цены, деньги, все прочие вещи. Тут ты меня подловил.

Алладин не смог удержаться от самодовольной ухмылки. Выходит, он был совершенно прав, когда угадал в ней богачку, переодевшуюся простолюдинкой.

Но тут девушка прищурила глаза и одарила его взглядом, который больше подошел бы вдове Гульбахар.

— Только у тебя я тоже что-то не заметила кошеля с золотом, умник. Как же тогда ты платишь за свои покупки?

При этих ее словах Аладдин — возможно, первый раз в жизни — лишился дара речи.

— Это… ты ловко подметила, — выдавил он наконец. — Но я — совсем другое дело! Мне приходится воровать, потому что иначе я просто умру с голоду!

— Значит, по-твоему, тебе можно воровать — потому что тебе нужна еда. А мне почему-то нельзя, хотя я всего лишь хотела помочь голодному ребенку?

Аладдин скрестил на груди руки.

— Хорошо, согласен, ты ловко во всем разобралась. Только позволь теперь растолковать тебе, что мы сейчас лезем на крыши потому, что ты, кажется, не очень-то представляешь себе, что такое воровство и грабежи. А вот я представляю. Я, знаешь ли, привык… к такой жизни. Погляди вон туда.

Он присел на корточки на краешке балкона и потянул девушку за собой. В тени возле полуразрушенной башни лениво возилась кучка детей и подростков постарше. Все они были в лохмотьях, с темными синяками под глазами. Двое самых младших затеяли какую-то бесцельную игру, швыряя камешки, а старшие мазали руки и лица золой, чтобы придать себе еще более запущенный и болезненный вид.

— Стоит только кому-нибудь — я имею в виду любому, кроме другой Уличной Крысы — заявиться на эту улицу, как эти ребята тут же набегут и обступят его со всех сторон. Или ее. И начнут клянчить еду или деньги. И если он — или она — не даст им чего-нибудь, хотя бы корку хлеба или мелкую монетку… или что угодно другое, пока кто-нибудь из мелких будет хныкать, жалуясь на голод, кто-нибудь другой, постарше, обшарит его или ее карманы.

Девушка взглянула на него с ужасом:

— Значит, они только притворяются бедными?

— Нет, не притворяются, — криво усмехнулся Аладдин. — Им нет нужды притворяться, что они бедны, что у них нет крыши над головой, что они вынуждены в любую погоду бегать босиком и что они голодают. Потому что все это истинная правда. Но иногда приходится надевать маскарадные костюмы, мазать лицо краской и разыгрывать представление, чтобы люди наконец увидели правду, которую не желают замечать, хотя она каждый день находится у них прямо перед носом.

Девушка смотрела на детей, а он смотрел на ее лицо, наблюдая, как она пытается осознать все только что услышанное. Она ничего не знала о жизни, это верно. Но в ее глазах светился ум, и она схватывала все новое на лету. Пожалуй, в этом она могла бы дать фору любому из Уличных Крыс. Какое расточительство, невольно подумал он, вечно держать такую сообразительную и интересную девушку в саду за высокими воротами, словно ценное животное…

— А где их родители? — вдруг спросила она.

— Может, умерли. А может, больны. Или пытаются найти работу. Или еду.

— А где они… Почему они не могут…

Аладдин смотрел, как она старается подобрать слова, чтобы высказать мысли, которые до сих пор ни разу не приходили ей в голову.

— Почему никто ничего для них не сделает? — спросила она наконец дрожащим от гнева голосом.

— Ой, да брось ты, кому есть дело до Уличных Крыс? — отозвался Аладдин с чуть большей горечью, чем собирался. — Наш султан вечно сидит взаперти в своем дворце и днями напролет играет в свои золотые игрушки. Наружу он выходит, только чтобы полюбоваться на затмение или позапускать змеев. Может, он и не знает, что половина города умирает с голоду?

При упоминании султана глаза девушки сузились. Аладдин толком не понял почему: то ли она разозлилась на султана, то ли… Что ж, вообще-то в городе хорошо знали, что всякое нелестное высказывание о султане или члене его семьи может стоить дерзкому головы. Впрочем, обитателей Квартала Уличных Крыс это никогда не останавливало. Пусть у них не было мяса, хлеба или воды, зато запас ругательств и проклятий у них был поистине неистощим.

Ему показалось, что девушка хотела что-то сказать, но после минутного колебания она решительно сжала губы.

— Пойдем, — сказал Аладдин, вскакивая и подавая ей руку. Ему хотелось немного поднять ей настроение. — Все не так уж плохо. Зато на своих улицах мы полностью свободны… и уж поверь мне, если ты вырос здесь, то можешь спокойно ходить, где тебе вздумается. Люди сами будут тебя бояться.

На этот раз она приняла его протянутую руку — возможно, потому, что ее мысли были сейчас далеко. Ее кожа оказалась мягкой, как шелк, а ноготки на тонких пальцах были коротко обрезаны, но совершенны. Аладдин чуть заметно сжал ее ладонь, прежде чем с сожалением ее выпустить, чтобы помочь девушке подняться на следующую шаткую лесенку.

— Ты говоришь… «мы», — медленно сказала она. — Значит, ты считаешь себя одним из этих… Уличных Крыс?

— Все остальные считают, — буркнул он чуть мрачнее, чем следовало. — Но… да, так и есть. Я имею в виду, что я беден, я вырос в этом квартале, здесь жила моя семья и мои друзья. И все же я не считаю себя одним из них. Уже нет. Как я сказал, я ворую лишь для того, чтобы не умереть с голоду. А они, когда выпадает возможность, воруют ради выгоды. Я хочу для себя лучшей жизни. А это… их жизнь. Хотя особого выбора у них нет, — поспешно добавил он. — Никто не собирается обеспечивать их ни работой, ни хлебом.

— Все это немного сложно, — произнесла девушка с сочувствием.

— Мне так не казалось, — заметил Аладдин, немного подумав. — По крайней мере, во мне нет ничего сложного. Я… это просто я. По необходимости — вор и истинное бедствие для торговцев фруктами.

— Мне кажется, в тебе есть нечто большее, чем можно заметить с первого взгляда.

Она наблюдала, как Аладдин карабкается вверх, с едва заметной озорной улыбкой. Его вдруг охватило странное чувство: тянуло не то покраснеть от смущения, не то возгордиться и начать хвастаться. Он не выбрал ни то и ни другое — просто отвернулся и быстро влез на край крыши. Потом протянул руку вниз и помог ей подняться следом.

Перешагивая через карниз, она вдруг споткнулась о подол платья и потеряла равновесие, что было очень странно для девушки, которая до сих пор двигалась с такой поразительной грацией. Аладдин успел подхватить ее, прежде чем она шлепнулась на землю — точнее, в данном случае на крышу. Падая, она прижалась к нему грудью и ухватилась за его плечи, чтобы удержаться.

Тепло, исходящее от ее кожи, прожгло его даже через ткань платья. Он почувствовал ладонями мягкость ее тела и вдохнул ее запах. От нее пахло лучше, чем от чего бы то ни было в Квартале Уличных Крыс. Аладдин даже не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь обонял нечто более приятное — даже тот крохотный пузырек с розовым маслом, который он однажды украл для своей матери и который она потом заставила его вернуть.

Снова оказавшись на ногах, девушка не стала отстраняться от него, а так и осталась стоять близко-близко, глядя прямо ему в лицо. Как будто она оказалась в таком же смятении чувств, как и он сам.

А Аладдину казалось, что он сам вот-вот упадет.

— Я… — сдавленно проговорила девушка.

Он кое-как заставил себя сосредоточиться на том, как им перебраться на следующую крышу. Длинные шесты, которые обычно использовали для того, чтобы сушить на них глиняные горшки, лежали там же, где он их оставил. Разумеется, кто бы их тут взял? Он занялся ими, выбирая шест понадежнее.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что ты спас меня от того человека, — тихо договорила девушка, стараясь скрыть свое волнение.

— О, не стоит, — искренне отмахнулся Аладдин. — Как только ты показалась на рыночной площади, сразу стало ясно, что тебе понадобится помощь.

Со сноровкой, присущей тому, кто чуть ли не всю жизнь провел на городских крышах, Аладдин подбежал к краю кровли, оттолкнулся шестом и перескочил на соседнее здание.

— Значит, я была такая заметная? — с иронией спросила девушка.

Аладдин ухмыльнулся. До чего приятно иметь дело с девушкой, которая не воспринимает себя чересчур всерьез!

— Да, ты в некотором роде бросалась в глаза, — признал он.

Она просияла от этого невольного комплимента, и ее глаза чудесно заблестели.

— Гм, я хотел сказать, было сразу ясно, что ты не понимаешь, насколько опасной может быть Аграба, — тут же поправился Аладдин, смущенно ероша ладонью волосы, и принялся осматриваться в поисках какой-нибудь доски, которую можно было бы положить между крышами, чтобы девушка могла по ней перейти.

Но прежде чем он успел придумать, стоит ли сменить тему или же продолжать обсуждать ту же самую, девушка сама подобрала шест и перепрыгнула с крыши на крышу, в мгновение ока оказавшись рядом. Причем сделала она это куда более изящно, чем он сам. Платье взметнулось вокруг ее ног, когда она легко приземлилась на выжженные солнцем доски подобно царице джиннов, ступающей на золотые пески пустыни.

— Я быстро учусь, — сказала она, усмехаясь чуть свысока в его растерянное лицо.

Аладдин в очередной раз лишился дара речи. Что же это за богачка такая, которая скачет по крышам, словно горная козочка, и в нужный момент готова притвориться сумасшедшей, валяясь в грязи? Которая никогда прежде не видела нищеты, но теперь, при встрече с ней, принялась размышлять, а не отвергать увиденное с негодованием? Которую не взволновало, что Аладдин вор, — до тех пор, пока он не попытался упрекнуть ее в том же?

Он был одиночкой, но отнюдь не отшельником, а потому знавал и других девушек. Среди них была Моргиана по кличке Тень, Абанбану, дочка портного, и еще Нефрет с необычными зелеными глазами, которая приходила из пустыни каждое новолуние, принося на продажу безделушки из далеких стран.

Ни одна из них не была похожа на девушку, которая сейчас была рядом с ним.

— Пойдем, — сказал он, подавая ей руку. Она приняла ее, и на этот раз это показалось ему совершенно естественным. — Нам сюда.

Девушка радостно улыбалась, пока он вел ее по ломким, полуистлевшим от времени доскам и шатким камням, истертым за долгие века бесчисленным множеством людских ног. Они пролезли в башню через окно в форме замочной скважины, которое некогда, вероятно, обрамляла яркая мозаика. Все, что здесь было мало-мальски ценного или хотя бы блестящего на вид, уже давным-давно растащили. Сейчас на обветшалых, разоренных верхних этажах башни не захотели бы жить даже крысы.

Хотя двум из них здесь как раз нравилось. Двум Уличным Крысам, если считать Абу.

— Береги голову, — предостерег Аладдин, следя, чтобы она пригнулась, проходя под огромной деревянной балкой, косо торчавшей поперек башни.

— Ты… ты правда здесь живешь?

В ее голосе вовсе не было отвращения. Она была… удивлена? Поражена?

Аладдину и в голову никогда не приходило, что однажды он приведет сюда девушку, которой здесь понравится.

Они наконец добрались до площадки, которую он считал своим домом. Когда он жил еще вместе с матерью в их крохотной хижине, она всегда старалась придать их жалкому жилищу как можно более уютный и гостеприимный вид; чтя ее память, он старался сделать то же самое со своим новым обиталищем. Он притащил сюда несколько потертых ковриков и прикрыл самые ветхие и обвалившиеся участки каменной кладки на стенах обрывками некогда ярких тканей, которые теперь исполняли роль занавесок. Здесь даже было несколько подушек, чтобы спать, и пара глиняных горшков для воды, а отчасти и для украшения.

— Ага! Мы с Абу. Приходим сюда и уходим, когда вздумается.

— Звучит просто великолепно, — сказала девушка со вздохом.

— Конечно, местечко так себе, зато вид отсюда просто потрясающий.

Готовясь произвести впечатление, он театральным жестом отдернул занавеску.

Прямо напротив них высился дворец султана. Чтобы до него добраться, нужно было пройти не меньше мили, но он был такой огромный, что, казалось, достаточно протянуть руку — и коснешься его. Добрая дюжина золотых куполов в форме луковиц сияла едва ли не ярче самого солнца. Решетка на огромных парадных воротах сияла небесной лазурью — цветом благополучия и процветания. Дорога к воротам вела как будто от самой башни Аладдина через весь город, заставляя прочие здания расступаться в стороны. Перегораживать эту дорогу было строжайше запрещено — ее надлежало держать свободной для караванов и парадов, знатных гостей и царских гонцов, а также повозок, доставляющих во дворец продукты и вывозящих оттуда мусор.

Последнее время всех их было особенно много — ведь вскоре предстояло бракосочетание принцессы.

— Дворец здорово выглядит, правда? — со вздохом заметил Аладдин.

— О… да… просто чудесно, — сказала девушка. Но она вовсе не подошла к Аладдину, чтобы полюбоваться роскошным видом. Вместо этого она устало села на ступеньки, ведущие на возвышение, где Аладдин обычно устраивал себе постель, и понуро уронила голову на руки.

— Хотел бы я знать, каково это — жить во дворце. Или в любом другом богатом доме. Я не привередлив, — задумчиво проговорил Аладдин, стараясь скрыть разочарование от ее реакции. Что ж, может быть, он хотя бы заставит ее наконец проговорится, где она живет. — Когда вокруг всякие слуги… лакеи и прочее…

— О, ну конечно, куча людей, которые все время будут тебе указывать, куда идти и во что одеваться, — подхватила девушка, раздраженно закатив глаза.

— Это все же лучше, чем когда тебе приходится красть еду и бегать от стражников, — заметил Аладдин.

— Ты ведь сам сказал, что вы с Абу вольны приходить и уходить, когда вам вздумается. Но если ты родился в семье правителя, тебе все время приходится делать то, что тебе говорят. Или что тебе полагается делать. И ты никогда никуда не можешь пойти.

— Ага, но знаешь ли, будучи Уличной Крысой, ты много куда не можешь пойти по другим причинам. Тебя попросту не пустят. Поэтому наша свобода очень ограничена. Даже если бы я захотел заняться честным трудом, никто не захочет меня нанять. Я даже не могу стать слугой в каком-нибудь богатом поместье. Да и ходить-то тут особенно некуда. Если уж тебе выпало родиться в Квартале Уличных Крыс, ты…

— В западне, — докончила за него девушка.

Аладдин удивленно на нее покосился. Она как будто и вправду его понимала — словно сама испытывала те же самые чувства.

Он подошел и уселся рядом с ней. Несмотря на тесноту, она не стала отодвигаться, и их ноги соприкоснулись.

Аладдин достал из кушака два яблока и протянул одно ей, а другое Абу. Абу разразился шумными благодарными криками и сделал именно то, на что Аладдин и рассчитывал: проворно ускакал на крышу башни, чтобы насладиться угощением без помех.

Девушка вытащила из складок платья маленький серебряный кинжал и ловко разрезала яблоко, вручив одну половину ему. Он ухмыльнулся, благодарно воздев свою половинку.

— Ну и откуда же ты родом? — отважился он наконец на вопрос.

— Какая разница? — неохотно отозвалась она. — Я сбежала оттуда и не собираюсь возвращаться назад.

— Неужели? Почему? Что могло случиться такого ужасного, что ты не хочешь никогда больше видеть ни отца, ни мать? Или сестер, или кто там еще у тебя есть?

При этих словах девушка как будто немного смягчилась.

— Как бы я хотела иметь сестру… Или брата. А моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

Аладдин почувствовал легкий укол в сердце. Выходит, с этой прекрасной девушкой его роднит общее несчастье.

— А мой отец… он заставляет меня выйти замуж. — Ее взгляд снова посуровел. — Тебе понравилось, если бы тебе пришлось провести весь остаток своей жизни неизвестно с кем?

Она сжала кулаки с таким гневом, что Аладдин невольно отшатнулся.

— Он может быть хоть на тридцать лет старше меня. Зато он богат, — резко бросила она Аладдину, как будто это была его собственная идея. Он еще больше отстранился, теперь уже не на шутку испугавшись. — Он может быть глуп, как пень. Зато богат! Он может быть высокомерным и наглым. Он может обращаться со мной, как с очередной собственностью — так же, как обращается со мной мой отец, выдавая меня за него насильно. Он может быть жестоким. Он может… — Она осеклась на полуслове и смущенно глянула на Аладдина, как будто собиралась произнести нечто слишком ужасное. — Он может вынудить меня рожать одного ребенка за другим, каждый год. Нет, я, конечно, ничего не имею против детей. Скажем, одного-двух. Со временем. Пойми, мне ведь нет еще и двадцати лет, а мой отец уже решил, что моей жизни, когда я могу хоть что-то выбирать сама, уже пришел конец.

Аладдин сглотнул. Почему-то в голове у него всплыл образ вдовы Гульбахар. Вообще-то в ней не было ничего плохого, но что, если бы кто-то приказал ему жениться на ней? И провести с ней всю оставшуюся жизнь? И еще он подумал о Моргиане. Та тоже прятала в своей одежде маленький кинжал — правда, не серебряный и вовсе не для фруктов. Если бы кому-то пришло в голову заставить ее выйти замуж против ее воли — прямо скажем, добром бы это для него не кончилось. Она бы никогда не допустила подобного.

— Это ужасно, — признал он с чувством. — Я… мне очень жаль, что я…

Как раз в этот миг Абу спрыгнул с потолка. Аладдин с тревогой следил, как обезьянка направилась прямиком к девушке, явно нацелившись на ее половинку яблока. Аладдин успел перехватить Абу прямо в прыжке и усадил себе на плечо, шепотом выругав приятеля за нахальство.

— В чем дело? Что он сделал? — с любопытством спросила девушка. Вмешательство Абу вроде бы дало ей возможность немного расслабиться.

— Ничего, — сказал Аладдин, поглаживая спинку обезьянки.

Девушка наклонилась и почесала Абу под подбородком.

— Абу просто… гм… возмущен тем, как ужасно отец с тобой обращается.

— Правда? Это он сам тебе сказал? — переспросила девушка с понимающей улыбкой, чуть надув губки и состроив недоверчивую рожицу. Аладдин разом ощутил, как его сердце тает, а мозги цепенеют.

— Э-э… ага. Еще он говорит, что это возмутительно, когда мужчины позволяют себе ограничивать жизнь молодых женщин в наш современный просвещенный век, — продолжал Аладдин, поглаживая Абу, но неотрывно глядя на девушку. Сказать по правде, он и сам не очень понимал, что болтает его язык. Он мог бы молоть какую угодно ерунду, лишь бы она продолжала вот так на него смотреть.

— Как интересно. Может быть, Абу еще есть что сказать? — спросила она, наклоняясь еще ближе.

Корица, понял он. Ее дыхание пахло корицей. Она была так близко, что он мог даже уловить запах ее кожи. И хотя в обычном состоянии он не был склонен к поэзии, сейчас он мог думать лишь о свежем ветерке, несущем из пустыни легкий аромат сандала и кипариса.

— Он хочет спросить, не может ли он чем-то помочь… — Это, по крайней мере, было честно. Он не был полностью уверен, что поцелуй чем-то ей поможет. Он просто знал, что либо он поцелует ее, либо умрет на месте.

— Передай ему, что я буду очень на него рассчитывать, — сказала девушка, прикрывая глаза и слегка вскидывая голову.

Аладдин обхватил ее ладонями за спину и приготовился к лучшему мгновению своей жизни.

Которое, естественно, было полностью испорчено появлением стражников.

Расула с ними не было: на этот раз атакой руководил его заместитель. И каким образом он, будучи увесистее Расула, и еще пятеро рослых стражников сумели подняться по лестнице совершенно неслышно, осталось для Аладдина загадкой.

Первый же вопрос, который пришел ему в голову: как они узнали, где его искать?

— Наконец-то я тебя нашел! — прорычал Расулов заместитель.

— Что, опять? — вскричал Аладдин, вскакивая на ноги. — Все из-за одного куска хлеба?

— Как вы меня нашли? — одновременно с ним воскликнула девушка.

Они уставились друг на друга.

— Так они за тобой? — спросил он.

— При чем тут хлеб? — спросила она.

Заместитель Расула был не из тех людей, которых можно отвлечь от выполнения приказа.

— Тебе не сбежать. А ну иди сюда, иначе хуже будет!

Аладдин вспрыгнул на узкую каменную ограду, отделявшую его жилище от простершегося внизу города, и протянул руку девушке.

— Ты мне доверяешь? — быстро спросил он.

Девушка на мгновение растерялась.

— Д-да, — неуверенно выговорила она.

Аладдину этого было достаточно.

— Тогда прыгай!

Он схватил ее руку и дернул на себя. В следующий миг он уже летел в пустоту, потянув девушку за собой.

Конечно, она закричала — да и кто бы ее за это упрекнул? Они падали камнем из розовых сумерек в полуночную тьму, проваливаясь через несколько этажей сквозь трещины в потолке стоящего внизу здания.

Их полет поочередно прервали два тканевых навеса, которые Аладдин самым тщательным образом приладил как раз на подобный случай срочного бегства. А их падение, которое, конечно, оказалось весьма болезненным, все же изрядно смягчила куча песка, скопившегося здесь благодаря ветрам и столетиям людского небрежения.

Аладдин тут же вскочил, не выпуская руки девушки из своей. Она тоже уже стояла рядом, сообразив, что сейчас нет времени вести подсчет синякам и ссадинам. Однако дверной проем, ведущий к свободе, внезапно загородил печально знакомый силуэт.

Он появился так быстро, что Аладдин и девушка даже не успели свернуть, и с размаху врезались прямо в широкую грудь Расула.

— Мы часто встречаемся с тобой в последнее время, не так ли, Уличная Крыса? — произнес стражник с иронией. Ухватив Аладдина за ворот рубахи, он тут же передал его второму отряду стражников, маячившему у него за спиной.

Аладдин чертыхнулся. Ему следовало догадаться, что раз капитан стражи не явился за ним в башню вместе с остальными, значит, он что-то задумал. Выходит, Расул выяснил, где находится его убежище, и устроил засаду на пути отступления. Раздражающе умная тактика.

— На этот раз ты отправишься в тюрьму, парень. Тебе не сбежать.

Но тут случилось нечто невероятное. Девушка внезапно ринулась в атаку. Аладдин и стражники, одинаково раскрыв рты от изумления, смотрели, как она колотит по груди здоровенного капитана своими крохотными кулачками.

— А ну отпустите его! — кричала она.

— Глядите-ка, кто у нас тут, — хмыкнул Расул, отталкивая ее одной рукой, как обезьянку. — Уличная Мышка.

Девушка упала на пол и покатилась. Кровь вскипела у Аладдина в жилах.

Стражники дружно расхохотались; даже Расул чуть улыбнулся, поворачиваясь к выходу.

— Отпустите его.

Девушка поднялась и отряхнула платье.

— Это приказ принцессы!

Улыбка сползла с лица Расула. Стражники затаили дыхание.

У Аладдина внутри все перевернулось.

Эта девушка — девушка, с которой он провел сегодняшний вечер, которая с поразительной ловкостью прыгала с шестом, которая очаровала Абу и разделила с ним яблоко, вовсе не была обычной богачкой, сбежавшей из-под отцовской опеки. Она была принцессой. Настоящей принцессой крови. Дочкой султана.

Жасмин.

Ее черные глаза смотрели сурово, а осанка была прямой и горделивой. Ее руки были спокойно опущены вдоль тела. Ей не было нужды упирать их в бока или скрещивать на груди — в ее голосе и без того прозвучал достаточно властно. Она сбросила платок, и драгоценная диадема открыто сверкала в ее черных волосах.

— Принцесса?.. — пробормотал Аладдин ослабшим голосом.

Он слышал о том, что принцесса красавица; слышал, что она очень умна и находчива. Все это, без сомнения, оказалось чистой правдой.

Еще он слышал, что она — колдунья и не расстается со своим ручным тигром. И что тех, кто приходит к ней свататься, она рвет на части — по крайней мере, фигурально, а учитывая наличие тигра — вероятно, и буквально тоже.

— Принцесса Жасмин, — сказал Расул, тут же опуская глаза и низко кланяясь. — Как вы оказались за пределами дворца? Да еще в обществе этого… этой Уличной Крысы?

— Тебя это не касается, — отрезала Жасмин. Теперь она уже решительно подбоченилась и пошла прямо на Расула, как будто он был не капитаном стражи, а всего-навсего каким-нибудь вздорным верблюдом. — Делай, что я говорю. Отпусти его.

— Я бы с радостью, принцесса, — сказал Расул. Кажется, он действительно сожалел. Между делом начальник охраны бросил на Аладдина быстрый косой взгляд. Возможно, ему тоже пришло в голову, что это действительно немного чересчур для воришки, укравшего кусок хлеба? — Однако я следую приказу Джафара. Придется вам решить этот вопрос с ним.

Аладдин похолодел.

Какое может быть дело великому визирю до уличного мальчишки?

— Джафар? — Похоже, принцесса Жасмин подумала о том же самом. Однако она быстро справилась с изумлением, превратив вопрос в презрительную насмешку.

Последнее, что увидел Аладдин, когда стражники потащили его прочь, — это внезапное ожесточение в ее темных глазах.

— Уж поверьте мне, — пробормотала она. — Я непременно нанесу ему визит.

Пещера Чудес

Луна ли правила сейчас на небе или ее брат солнце, — здесь это не имело никакого значения.

Внизу под высокой башней дворца находилось самое глубокое подземелье Аграбы, дно которого освещал один-единственный факел. Ни солнечный, ни лунный, ни звездный свет никогда не касались его стен. Самую нижнюю камеру этого каменного мешка строили глубокой ночью рабочие, которых потом умертвили и замуровали под теми же каменными ступенями, что они выкладывали своими руками, — все для того, чтобы никто не раскрыл тайны дворцовых казематов.

В это подземелье вела лишь одна дверь, без единого окошка, которая запиралась на тройной засов. Вдоль стен белела дюжина прикованных скелетов, которые так и оставили истлевать в полумраке и сырости. Вокруг них сновали крысы, никогда не видевшие солнечного света. Скелеты их ничуть не пугали — возможно, потому, что они сами приложили старания к их появлению.

Аладдин провел здесь всего несколько часов, поэтому ощущение безнадежности и неотвратимости конца, которое неизбежно возникало в этом месте, еще не овладело им в полной мере. Он все еще был слишком потрясен событиями, которые и привели его сюда.

— Принцесса, — пробормотал он сам себе в сороковой раз. — Поверить не могу, что она принцесса. Каким, наверное, дураком она меня считала…

Но все-таки… может быть… случайно… вдруг он все же ей понравился? Ну хотя бы чуть-чуть?

И прямо в этом промозглом, зловонном подземелье, скованный цепями, без всякой надежды на спасение, Аладдин погрузился в мечты о том, как бы сложилась его жизнь, если бы он родился принцем. Тогда они могли бы быть вместе. Он мог бы жениться на девушке своей мечты, и они жили бы безбедно и счастливо до конца своих дней.

Разумеется, тот факт, что она оказалась принцессой, и явился причиной его заточения.

Это же очевидно: его бросили в тюрьму вовсе не из-за украденного куска хлеба. Джафар каким-то образом прознал про них, выведал, что Уличная Крыса готова вот-вот обесчестить дочь самого султана… обречь ее на жизнь в нищете, убожестве и мерзости… и поспешил пресечь это преступление.

— Эх, и все-таки она того стоила, — вздохнул Аладдин, снова вспоминая ее глаза, мягкое тепло ее ладони. Пусть на мгновение, но он прикоснулся к истинной красоте и истинному величию.

Его мысли прервало тихое, приглушенное ворчание.

— Абу? — позвал он, не веря своим ушам.

В полумраке он с трудом разглядел крохотную фигурку обезьянки, перескакивавшей с балки на балку, с камня на камень, пока она не оказалась в самом низу.

— Я здесь! Беги сюда! — радостно воскликнул Аладдин.

Абу запрыгнул ему на плечо, и Аладдин как сумел приласкал его, потершись лбом о мохнатое брюшко обезьянки.

— Привет, дружище, до чего же я рад тебя видеть! Ну-ка, повернись!

Выразив наконец все свое ликование от долгожданного воссоединения с хозяином, Абу сделал, как ему было сказано. Аладдин осторожно извлек зубами из маленькой жилетки Абу стальную иглу, припрятанную там как раз на подобный случай. Во время их набегов на фруктовые ряды обезьянка не только отвлекала продавцов, пока Аладдин воровал еду. Они вдвоем выработали достаточное количество уловок, которые на протяжении многих лет помогали им выпутываться из неприятностей… а также попадать в них.

Повернувшись и вытянув изо всех сил шею, Аладдин принялся орудовать иглой в замке правого наручника, действуя одними только зубами и губами. Замок оказался самым незамысловатым; действительно, стоило ли сковывать узника сверхнадежными оковами, если он и так сидит в самом глубоком подземелье, откуда ему некуда бежать?

В связи с этим перед Аладдином довольно быстро встала очередная проблема. Высвободив правую руку, он с легкостью одолел и левый наручник… вот только что ему было делать дальше?

Абу сердито зарычал. Обезьянке определенно не нравилось это темное, неуютное место, где к тому же так неприятно пахло. Абу считал, что свою часть работы он уже выполнил, и теперь его другу-человеку пора позаботиться об остальном. И желательно побыстрее.

— Да-да, считай, мы уже уходим. Давай убираться из этого дворца, нечего нам тут делать. И я никогда больше ее не увижу… — с тоской сказал Аладдин, думая сейчас только об этом, а не о необходимости побега. Он вспоминал, как она стояла на крыше, с шестом в руках, и как ветер играл прядями ее волос. — Она может выйти замуж только за принца. А я просто глупец.

— Ты будешь глупцом, если сдашься без боя, мальчишка.

Аладдин резко повернулся.

Вокруг был все тот же полумрак, наполненный шорохом бегающих крыс. Но голос, слабый и скрипучий, все же явно принадлежал живому человеку, а не призраку. Должно быть, в ком-то из здешних узников еще теплилось немного жизни.

— Кто ты? — спросил Аладдин, вглядываясь в тени. — Покажись!

Из темноты донеслось позвякивание цепей, шарканье и мерное постукивание по камню чего-то тяжелого и твердого. В неверном, колеблющемся свете факела показалась сгорбленная фигура: это оказался древний старик, такой дряхлый, что ему, казалось, было трудно даже держаться на ногах, не то что ходить. Кандалов на нем не имелось.

Зато блеск в его глазах явно выдавал безумие.

При виде этого жутковатого существа Аладдину стало не по себе.

— Я такой же смиренный узник, как и ты, — проговорил старик. Аладдин невольно поежился: хотя старик и сохранил почти все свои зубы, они у него торчали в разные стороны и стали желтыми и тонкими, как зубочистки. Вместо костыля он опирался на уродливую кривую деревяшку, и из-за хромоты тяжело шаркал, передвигаясь боком, точно краб. — Однако вдвоем мы можем кое-чего добиться.

Он с намеком пошевелил пальцами, словно перебирая золотые монеты. Аладдин немного расслабился. Ему уже доводилось видеть людей, сходящих с ума от алчности, так что к такому роду безумия он был привычен.

— Я тебя слушаю, — спокойно сказал он.

— В пустыне есть одна пещера. Пещера Чудес, мальчик, заполненная такими сокровищами, о которых ты не мог и мечтать! — Он сунул узловатую руку в складки своих лохмотьев, пошарил там, потом поднес сжатый кулак к самому лицу Аладдина и раскрыл ладонь. Аладдин едва устоял на ногах от изумления.

Рубины.

Три огромных рубина, каких он никогда не видел. Да, они были старые, пыльные, потерявшие блеск, и их не мешало бы отдать в работу опытному ювелиру, чтобы он подновил огранку, однако это были самые настоящие рубины. За три таких камня можно было бы купить почти весь Квартал Уличных Крыс — вместе с живущими в нем людьми.

— Готов поспорить, там хватит сокровищ, чтобы поразить воображение даже твоей «принцессы», — добавил старик с лукавой улыбкой, снова пряча рубины под одеждой.

Аладдин почувствовал, что снова начинает краснеть, но быстро взял себя в руки.

Рубины…

Он медленно улыбнулся. Такого огромного богатства ему еще не доводилось видеть вблизи. Этого хватило бы, чтобы купить лошадей, нарядную одежду, нанять слуг…

… но тут его улыбка погасла. До этой минуты Аладдин и представить себе не мог, что даже беспредельное богатство ничем не сможет ему помочь.

— Какая разница, сколько у меня будет золота или драгоценностей, — угрюмо сказал он. — Все равно она может выйти замуж только за принца. Вот если бы я происходил из благородного рода, имел родню при дворе… Или если бы мне пожаловали титул и земли за какие-нибудь заслуги… но что-то мне не кажется, что наш султан собирается сделать это в ближайшем будущем.

Старик на некоторое время помолчал, напряженно хмурясь и тяжело, с хрипом дыша, как будто его мучила какая-то неясная боль. Потом он сделал глубокий вдох и придвинулся к самому лицу Аладдина.

— Тебе ведь приходилось слышать о Золотом Правиле, верно? Тот, кто владеет золотом, сам устанавливает законы!

Старик расхохотался — то ли и впрямь был безумен, то ли искренне верил, что удачно пошутил. Когда он, смеясь, разевал рот, Аладдин успел заметить, что его единственный более или менее здоровый зуб блеснул золотом.

— Это верно, — осторожно сказал Аладдин. Он и сам уже успел убедиться: за деньги можно купить почти все. Имея достаточно золота, можно было подкупить хоть всех дворцовых стражников, чтобы они смотрели в другую сторону. То есть всех, кроме Расула: вот уж действительно здоровенная тупая глыба морали и честности… Или даже подкупить султана и других правителей ну или хотя бы поторговаться с ними. А если иметь очень много золота — кто знает, может быть, за него можно купить и титул принца.

— А почему ты вдруг решил поделиться всеми этими сказочными богатствами со мной?

Жизнь научила Аладдина, что ловушки могут быть повсюду. Вот, например, прелестная девушка может вдруг оказаться недосягаемой принцессой… А к бесплатным богатствам он не привык и потому отнесся к словам старика настороженно.

— Мне требуются молодые ноги и крепкая спина, — проскрипел старик, деловито похлопывая Аладдина по коленкам, как покупатель, решивший прицениться к верблюду. По коже Аладдина пробежал холодок. А вдруг этот человек — колдун, который намеревается действительно отобрать у Аладдина его ноги и спину?

Да нет, глупости, осадил он сам себя, помотав головой. Быть такого не может.

Ведь не может, правда?

— Потому что, как я уже говорил, эти сокровища находятся в глубокой пещере. В пустыне, — прохрипел старик. — А я уже не так крепок и силен, как раньше… Ты нужен мне, чтобы доставить меня туда и вернуть обратно. Ну что, по рукам?

— О, конечно, — рассмеялся Аладдин. Если бы не те рубины, которые он видел собственными глазами, он бы окончательно убедился, что старик спятил. — Только есть одна небольшая проблема. Пещера — там, снаружи, а мы — здесь, внутри.

Старик рассмеялся хриплым каркающим смехом.

— Многое на свете не то, чем кажется, мальчик.

Он несколько раз ударил своим костылем в каменную кладку глухой стены, и ее участок вдруг отъехал в сторону — медленно, с надрывным скрипом, но как будто без внешнего участия, а под действием какой-то собственной силы.

— Итак, повторяю, — размеренно произнес старик, словно наслаждаясь звучанием каждого слова и протягивая Аладдину костлявую ладонь. — По рукам?

Аладдин заколебался. Может, этот странный старик и в самом деле могущественный колдун. Или древний злобный джинн.

Но, с другой стороны, богатства, которые он обещал…

Аладдин решительно расправил плечи, стиснул челюсти и пожал протянутую руку.

Протиснувшись через узкий лаз, Аладдин очутился в кромешной тьме какой-то подземной полости. Его обдували странные ветра — то ледяные, то горячие, как из печки. Каменные стены вокруг внезапно озарились зловещим багровым светом, и дуновение раскаленного воздуха опалило ему щеку.

Абу взвизгнул и вцепился ему в загривок всеми четырьмя лапами.

— Здесь течет кровь самой земли, — пояснил старик, ковыляя впереди своей неровной крабьей походкой. Завернув за угол, они увидели источник того самого мерцающего красного света: вязко побулькивающее озеро расплавленной породы, от которого веяло нестерпимым жаром, как из кузнечной печи. — Мы сейчас находимся глубоко под фундаментом дворца, в недрах скал, на которых он был возведен.

— Я и не знал, что такое бывает, — пробормотал Аладдин, ошеломленный увиденным. Но помимо удивления, его переполняли и другие мысли. Череда пещер, проходящих под городом и ведущих прямо во дворец, — это очень существенная прореха в охране султана. Интересно, далеко ли отсюда до подвалов, в которых хранится царская казна?

— И никто не знает. Никто из живых, по крайней мере, — прокаркал старик.

Аладдина снова охватил страх. Но, с другой стороны, будь этот старик восставшим мертвецом, на что ему сокровища? Нет, он определенно живой. И очень скрытный. И безумный, конечно. Возможно, все это как раз и служит ему, чтобы защитить свои тайны. Они двинулись дальше.

Старик то и дело принимался что-то ворчать и бормотать, время от времени издавая странные звуки, словно какая-то птица. Может, беседовал с кем-то из давным-давно умерших. Аладдин с интересом отметил, что коридоры здесь, под землей, оказались ровные и пологие, а развилок и поворотов было не так уж много. Подумав, он достал припрятанный в кушаке ножичек и по пути незаметно для старика нацарапывал на стенах метки и стрелки в тех местах, где коридоры поворачивали или раздваивались. Кто знает, вдруг ему еще когда-нибудь придется воспользоваться этой дорогой?

— Слушай меня внимательно, мальчик, — заговорил старик по пути. — Когда ты спустишься в Пещеру Чудес, ты не должен прикасаться ни к чему, кроме старой и уродливой медной лампы, которую тебе предстоит отыскать. Там будут комнаты, полные золота, и сундуки, набитые рубинами и другими древними сокровищами, которые стоят тысячи царств. Но не трогай ничего, кроме лампы, иначе тебе не выйти оттуда живым.

— Погоди-ка, значит, я должен только пройти мимо этого золота и ничего не взять? — фыркнул Аладдин. — Ты же сам пообещал мне несметные богатства, дедуля!

— Глупец, — пробормотал старик, и на мгновение Аладдину почудилось, что его голос стал не таким старчески-скрипучим, а молодым и сильным. — Та лампа дарует власть и силу… которые превыше всех сокровищ Пещеры Чудес. Но если ты коснешься чего-нибудь, прежде чем возьмешь ее в руки, тебе конец. Принеси мне лампу, и я обещаю, что ты получишь заслуженную награду.

— Как скажешь, — ответил Аладдин, пожимая плечами.

Когда они наконец выбрались на поверхность, стояла глухая ночь. Подземный коридор довольно бесславно заканчивался сливным колодцем за городской стеной позади султанского дворца, возле стойл, где запирали на ночь рабочих лошадей и верблюдов. В колодце разило мочой, а стены его осклизли от нечистот, так что Аладдину пришлось выносить старика на закорках. Зато вокруг, кроме скотины, не было ни одной живой души.

Выбравшись наружу, Аладдин с наслаждением вдохнул свежий ночной воздух. Хотя небо было ясное, свет звезд то и дело застилали тучи пыли, и кожу секло хлестким ветром, несущим песок. Не самая подходящая ночь для путешествия в пустыню… Но удача благоволит храбрым, а он крепко надеялся на удачу.

Обернувшись, Аладдин смерил своего спутника скептическим взглядом. Казалось, старик еле держится на ногах и вот-вот упадет бесформенной грудой костей.

Подойдя к стойлам и что-то умиротворяюще бормоча, Аладдин выбрал невысокого, но крепкого и коренастого конька и подсадил на него старика.

— Мальчишка-конюх, который смотрит тут за лошадьми, получит пятьдесят плетей за его пропажу, — не без удовольствия прокаркал старик, хватаясь за уздечку.

— Если все твои россказни окажутся правдой, дедуля, мы вернемся еще до рассвета, — обронил Аладдин, которому не понравились слова старика. — И конюху я заплачу за лошадку.

Ветер взметал колючий песок злыми вихрями, так что Аладдину приходилось прикрывать лицо воротом рубахи, чтобы уберечь глаза. Ноги вязли и скользили по рыхлым, сыпучим дюнам. Конек справлялся с дорогой немного увереннее, но и он то и дело протестующе ржал, стремясь скорее повернуть назад.

Путешествие оказалось непростым.

Старик то поглядывал на звезды, то принимался что-то бормотать, сутулясь под своим горбом, словно проверяя какие-то вычисления. Наконец над горизонтом взошел Сириус, пронзительный, словно глаз злобного ифрита, и они достигли высокого гранитного утеса. У подножия этого утеса глубокой чашей лежала песчаная долина — красивая в свете звезд, но пустынная и безжизненная. Ни единой былинки не росло здесь, ни одна ящерица не оставила тут следов, ни единый камень не нарушал гладкости серебристого песка.

Аладдин помог старику спешиться. Продолжая невнятно бормотать и нашептывать, старик достал что-то из-под своих лохмотьев и тут же прикрыл ладонями, как будто это оно могло убежать. Наконец он отвел пальцы, и Аладдин увидел, что это было.

На ладони старика сидел золотой жук-скарабей. Поначалу Аладдин решил, что это просто статуэтка или украшение, возможно, с начертанной на спинке жука картой клада.

Но тут скарабей приподнял золотые надкрылья и выпростал из-под них тонкие трепещущие крылышки — тоже золотые.

Мерцая в свете звезд, он пошевелил усиками и вдруг с низким гудением сорвался в полет.

Аладдин невольно отпрыгнул назад.

Прекрасное и пугающее создание полетело над долиной с целеустремленностью, не свойственной обычным насекомым. Затем оно покружило над одним из холмов, словно решая, что делать дальше, и вдруг нырнуло прямо в песок.

Дюны тут же пришли в движение. Нечто огромное, сверхъестественное начало проступать из-под песка, вырастая прямо на глазах. Огромная каменная голова тигра возникла посреди пустыни, рыча и скалясь, как живая.

Аладдин был готов убежать, но остальная часть тигра так и не появилась: над песком возвышалась только его голова. Ни тела, ни лап у него не было, а значит, едва ли он мог броситься в погоню.

Огромные глаза тигра горели, как два ярких солнца.

Кто осмелился тревожить мой сон?

Трудно было сказать, вправду ли тигр прорычал эти слова, или они сами собой сложились из рокота земли и небесного грома.

Аладдин попятился, едва не споткнувшись о собственные ноги.

Нет уж, о таком он не договаривался. Пройти через пустыню, спуститься в опасную темную пещеру — ладно. Но это уже слишком. В договоре не было ни единого упоминания об огромном говорящем каменном тигре с голосом, как у древнего божества.

Но старик нетерпеливо махнул рукой, поторапливая парня двигаться вперед.

— Что? — возмутился Аладдин. — Дедуля, ты совсем рехнулся?

— Тебе нужна твоя принцесса или нет? — презрительно фыркнул старик.

Да. Да, она была нужна ему.

Аладдин вдохнул поглубже, стараясь усмирить нервы.

— Гм… это я! Аладдин! — крикнул он, чувствуя себя довольно глупо.

Тигр пару мгновений безмолвствовал.

Аладдин приготовился бежать.

Проходи.

На этот раз тигриный рев звучал чуть мягче, как будто гнев зверя немного утих.

Только ничего не трогай, кроме лампы.

Его пасть широко распахнулась, открыв золотую глотку. От языка вниз вела длинная золотая лестница. Аладдин заглянул как можно дальше, но лестница уходила в бесконечность. Он робко шагнул вперед.

— Запомни, мальчик, ты должен принести мне лампу! — прокаркал ему вслед старик, невольно подражая тигру. — Достань мне лампу, и я позабочусь о твоей награде!

Аладдин снова подумал о Жасмин.

Решительно сжал челюсти.

— Пошли, Абу, — сказал он и начал спускаться по ступенькам.

Золотая лестница довольно быстро обернулась самой обычной, каменной, но ее по-прежнему освещало золотистым светом, исходящим откуда-то снизу. Однако ступенек в ней оказалось столько, что Аладдин быстро потерял им счет: лестница уходила далеко вниз, прихотливо изгибаясь, насколько хватало взгляда. Аладдину несколько раз казалось, что ступеньки вот-вот закончатся, но тут лестница снова круто ныряла вниз, продолжая спускаться в самую глубь земли.

Пока наконец — к огромному облегчению Аладдина — не привела его в громадную, но вполне заурядную пещеру, а не в желудок чудовища.

В дальнем конце пещеры виднелся выщербленный каменный проем, из которого струился такой яркий свет, что Аладдину на подходе к нему пришлось прикрыть глаза.

— Ты только погляди на это! — ахнул он, проходя в арку проема и тут же расплываясь в широченной улыбке.

Золото. Немыслимые, невообразимые груды золота. Целые горы золотых монет, кубков, чаш и статуй. Огромные золотые блюда, с верхом заполненные ожерельями, кольцами, браслетами и прочими украшениями. Золотые троны. Золотые столы. Золотые безделушки в виде фруктов, с которыми нечего было делать, кроме как любоваться на них.

А среди всего этого — роскошные, небывалой красоты ковры и сундуки, полные драгоценных камней, ограненных в виде цветов или ягод.

— Всего лишь одна горстка этих сокровищ сделала бы меня богаче султана, — вздохнул Аладдин, осматриваясь по сторонам.

Абу что-то пискнул. В сундуке неподалеку, маняще мерцая всеми гранями, лежал огромный рубин размером с доброе яблоко.

Не в силах отвести от него взгляда, обезьянка припустила прямо к нему.

— Абу!

Аладдин отчаянно рванулся следом за обезьянкой и сделал то, чего ни за что не сделал бы при обычных обстоятельствах: схватил своего приятеля за хвост и с силой дернул назад.

Абу негодующе заверещал и вцепился всеми когтями в нарядный пурпурно-синий ковер, на котором они стояли.

— Не смей. Ничего. Трогать, — строго сказал Аладдин, грозя обезьянке пальцем. — Помнишь, что сказала та здоровая каменная кошка? В животе которой мы сейчас находимся? Сначала мы должны найти лампу. А вознаграждение мы получим потом.

Для надежности он подхватил обезьянку с земли и усадил себе на плечо.

— Наверное, она где-то здесь…

Он побрел по извилистому проходу между грудами сокровищ, стараясь держаться подальше от них, чтобы ничего не задеть. Одной рукой он придерживал Абу — просто на всякий случай.

Обезьянка раздраженно заворчала.

— Не знаю, — покачал головой Аладдин, как будто Абу и впрямь задал ему вопрос. — Наверное, небольшая такая масляная лампа. Судя по всему, старик считал, что нам будет легко вынести ее отсюда. Я вижу уйму всяких кубков и кувшинов, блюд и ваз, и прочей утвари, но пока что никаких ламп…

Обезьянка снова заворчала, на этот раз более взволнованно, и все время оглядывалась назад.

— Прости, я стараюсь изо всех сил, но быстрее не получается, — сказал Аладдин, продолжая воображаемую беседу с Абу. — Понимаешь, я же не могу ни к чему прикасаться, чтобы сдвинуть в сторону…

Абу пронзительно взвизгнул и вцепился Аладдину в шею.

— Да в чем дело? — удивился Аладдин, поворачиваясь, чтобы взглянуть, что же так напугало его маленького приятеля. Но сзади ничего не было — только узкий проход, по которому они брели. Да еще ковер — подозрительно похожий на тот, что они видели около входа в пещеру, возле того сундука, на который покушался Абу. У ковра оказались точно такие же золотые кисти, по одной на каждом углу.

Так и не обнаружив ничего тревожного, Аладдин хмыкнул и пошел дальше.

Абу сидел смирно и молчал секунд десять, как вдруг разразился отчаянными воплями.

Аладдин резко повернулся.

Опять ничего.

Кроме ковра… который лежал прямо позади них.

Опять.

Аладдин нахмурился, пристально разглядывая пестрый прямоугольник.

Прямо на его глазах ковер вдруг робко приподнялся над полом, чуть изогнувшись, как рыба, готовая вместо воды плыть по воздуху.

Глаза Аладдина широко распахнулись от изумления.

— Волшебный ковер! — присвистнул он. — Мама когда-то рассказывала мне перед сном сказки про джиннов и их волшебные сокровища…

Он медленно и осторожно протянул к нему руку с раскрытой ладонью.

Словно повинуясь зову, ковер подался вперед, как будто его несло едва заметным ветерком. Его задний конец развевался, как флаг. Аладдин коснулся его ладонью, нежно почесывая, как ластящуюся кошку.

— Какой славный… коврик. Ты мой хороший. Ты мой малыш. Эй… а можно нам на тебе прокатиться? — вежливо спросил он, внезапно осененный идеей. Право, их поиски пошли бы гораздо быстрее, если бы они могли осмотреть всю пещеру сверху, паря над запретными грудами золота, а не опасливо пробираясь мимо них.

Ковер, похоже, сразу смекнул, что от него требуется, и опустился пониже — точь-в-точь как дрессированный слон, который послушно преклоняет колени, чтобы седоку было удобнее взобраться ему на спину.

Аладдин ухмыльнулся и осторожно ступил на ковер.

Это было очень странное чувство: ковер казался на ощупь податливым и надежным, словно шагаешь по куче льняной кудели, выложенной на просушку. Аладдин уселся, скрестив ноги и усадив Абу себе на колени. Обезьянка была не в восторге от того, как развивались события, но раз уж хозяин не проявлял страха, Абу тоже вел себя относительно спокойно.

Аладдин уже осознал: удастся ему завоевать принцессу или нет, сейчас он все равно переживает лучшее приключение в своей жизни.

— Мы пытаемся отыскать лампу, — сказал Аладдин. Он чувствовал себя очень глупо, разговаривая с ковром. С другой стороны, ковер летел и нес их на себе… Кто знает, вдруг он понимает человеческую речь? — Понимаешь… особую лампу.

Коврик немного помедлил, подрагивая кистями, словно размышляя. А потом вдруг начал подниматься все выше и выше, одновременно набирая скорость. Вскоре они уже скользили, то ныряя, то снова взмывая выше, среди гор золота, как орел среди облаков. Абу цеплялся за руку Аладдина с такой силой, что едва не царапал его до крови, но Аладдин только смеялся.

Они неслись по бесконечным тоннелям и галереям, которые он ни за что бы не запомнил, набитых сокровищами, которые он никогда бы не смог забыть, и в конце концов оказались в еще одной пещере, еще огромнее, чем первая. Ее дальние стены терялись из виду, уходя в темноту. На дне пещеры находилось озеро с совершенно неподвижной прозрачной водой. Посреди озера высился остров, сложенный из огромных валунов, похожих по форме на грибы. В одном из его склонов были вырублены ступени, ведущие на самую вершину. Эту вершину освещал один-единственный луч, падавший откуда-то с высоты, и в самом центре светового пятна виднелся небольшой предмет.

Медная лампа.

Ковер почему-то не полетел к острову, а мягко опустился на каменный карниз у ближайшей стены пещеры. Через озеро к острову отсюда тянулся узкий, выложенный камнями переход. Спуск к нему охраняла золотая статуя неведомого идола древних времен, похожего на обезьяну, только уж очень зубастую. В поднятых руках этого идола мерцал рубин размером с достаточно крупный апельсин — словно фонарь, призванный освещать дорогу.

— Ну ладно, пойдем, — проговорил Аладдин, одергивая рубаху и стараясь изгнать из мыслей свирепо оскаленную пасть идола. Что-то в этом месте — не то величественные размеры пещеры, не то стоявшая в ней тишина, не то еще что-то непонятное, — мешало ему просто перебежать по переходу на остров. Он заметил, что шагает быстро, но ровно и осмотрительно, как будто в составе невидимой процессии.

Так же степенно и торжественно он поднялся по ступеням острова. Достигнув вершины, Аладдин осторожно, как великую драгоценность, взял в руки лампу… но она оказалась такой же твердой и крепкой, как любая из ламп, которыми жители Аграбы пользовались в хозяйстве. Жилище Моргианы, например, было украшено целой дюжиной точно таких же.

— Так это она и есть? — воскликнул Аладдин, глядя на лампу с недоверчивой ухмылкой. И добавил, обращаясь к обезьянке и ковру: — Вы только поглядите, ребята. И ради этого мы проделали весь этот…

В этот самый миг он увидел, как Абу схватил огромный алый камень и попытался вырвать его из золотых ладоней обезьяньего идола.

— Абу! Нет! — крикнул он.

НЕВЕРНЫЕ!

Казалось, этот гулкий рев издали разом земля, воздух и скалы.

Вы прикоснулись к запретному сокровищу!

Оцепенев от ужаса, Аладдин смотрел, как рубин в лапках Абу рассыпался в прах. Обезьянка взвизгнула, как будто ее обожгло, и отскочила подальше от золотой статуи, которая вдруг дрогнула, подалась вперед и тоже рассыпалась.

Больше вам никогда не увидеть света дня!

Луч, озарявший лампу золотым светом, сделался кроваво-красным.

Пещера сотряслась от основания до сводов.

Аладдин ринулся вниз по ступенькам к переходу через озеро. Остров рушился; огромные камни сыпались у него из-под ног. Ступеньки исчезли, и вскоре он уже скользил вниз по пологому склону, с трудом удерживая равновесие среди всеобщей тряски и разрушения.

Снизу ударило волной раскаленного воздуха. Он робко поглядел вниз и ужаснулся: на дне пещеры теперь плескалась не вода, а багровая лава.

Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы Аладдин окончательно лишился равновесия. Как будто почувствовав, что он теряет опору под ногами, пещера содрогнулась особенно сильно, и мощный толчок швырнул Аладдина прямо в золотисто-красное пекло внизу.

— Ковер! — отчаянно выкрикнул он.

Раскинув руки и ноги, Аладдин всеми силами пытался замедлить свое падение. Он почувствовал, как от нестерпимого жара потрескивают волоски у него на коже, как ревет расплавленный камень, жадно ожидая добычи…

… и в следующий миг уткнулся лицом в мягкую и прочную ткань ковра.

Но расслабляться было некогда: ударившись в панику, Абу кинулся навстречу ему через озеро и теперь застрял на последних трех камнях, еще не исчезнувших в лаве. Кончик его хвоста уже начинал дымиться.

Повинуясь воле Аладдина, ковер сорвался в крутое пике прямо туда, где металась перепуганная обезьянка. Аладдин на лету схватил Абу за его многострадальный обгорелый хвост и вздернул вверх.

Ковер снова взмыл выше, спасаясь от жара, и помчался быстрее. Горячий ветер ударил им в спины: обернувшись, Аладдин увидел, что вся лава поднялась исполинской волной, которая уже нависла над их головами, готовая обрушиться в любую секунду.

— Быстрее! — крикнул он.

Волшебный ковер удвоил скорость и нырнул в проход, ведущий из пещеры. В следующую долю секунды волна ударила в стену позади них. Лава прорвалась в тоннель и продолжала прибывать, как будто ей не было конца.

Они мчались через бесчисленные пещеры с сокровищами, как сокол, настигающий добычу. Аладдин и Абу пригнулись, когда ковер одолел последний проем и оказался в самой первой сокровищнице.

Аладдин уже почти вздохнул с облегчением…

Но тут гигантские груды золота вдруг начали взрываться одна за другой.

Каждая бесценная гора превращалась в вихрь жидкого огня и пепла, который бил прямо в потолок — и в парящий под ним ковер. Аладдин еще кое-как пытался править ковром, разрываясь между страхом за собственную жизнь и горем из-за уничтоженного сказочного богатства. Когда взрывы ударили в потолок, своды пещеры начали проваливаться — огромные валуны и каменные плиты, слагавшие голову тигра, сыпались вниз, как бомбы. Земля стонала и ревела от гнева, разочарования и боли. Из каждой трещины, как кровь, струилась раскаленная лава.

Не выдержав мучительного жара, Аладдин прикрыл лицо руками, предоставив ковру искать путь наверх самостоятельно. Теперь они мчались над стремительно разрушающейся лестницей в тигриной глотке, прижимаясь друг к другу, как будто это могло помочь им спастись.

Они уже почти достигли самого верха, когда вдруг огромный сталактит обвалился с потолка прямо на ковер. Под тяжестью камня ковер нырнул вниз. В последний миг Аладдин, не расставаясь с Абу, изловчился спрыгнуть и ухватиться за последнюю ступеньку у самого края тигриной пасти. Пещеру так трясло, что ему не хватило сил подтянуться и выбраться наружу.

И тут, каким-то чудом, совсем рядом возник старик.

— Помоги мне! — крикнул Аладдин.

— Отдай мне лампу! — потребовал старик.

Аладдин едва поверил своим ушам — до того безумно это прозвучало.

— Я сейчас сорвусь! Скорее дай мне руку!

— Сначала отдай мне лампу! — стоял на своем старик, дико тараща глаза.

Жажда жизни взяла верх над логикой. Аладдин кое-как дотянулся одной рукой до кушака, куда сунул лампу, и протянул ее старику, отчаянно продолжая цепляться второй рукой за край пропасти.

Старик схватил лампу и торжествующе каркнул:

— Да! Наконец-то!

Аладдин уже успел нащупать ногой какую-то щель, а Абу наконец соскочил с его головы, так что держаться стало немного легче.

Старик приблизился к краю с угрожающим блеском в глазах.

И вдруг ударил по пальцам Аладдина своим посохом.

— Что ты делаешь? — завопил Аладдин.

— Вручаю тебе твою награду. Твою вечную награду.

Старик, сделавшийся теперь почему-то заметно выше и без горба, выхватил зловещий на вид черный кинжал и замахнулся.

Абу вцепился зубами в палец на его ноге.

Старик заорал — и все-таки успел пнуть Аладдина по руке.

Аладдин сорвался вниз и полетел во мрак пещеры, навстречу лаве и верной гибели.

Мягкий упругий толчок дал ему понять, что ковер снова успел подхватить его. Короткий обезьяний писк означал, что Абу тоже спасен. Кренясь и подрагивая, усталый, обожженный и побитый камнями ковер медленно опустился на высокий утес над морем лавы. Аладдин в смятении смотрел, как исполинская тигриная пасть над их головами широко зевнула, взревела в последний раз и захлопнулась, снова скрываясь под дюнами песка.

Аладдин очутился взаперти в сотнях футов под землей без выхода, без сокровищ…

… и без лампы.

Жасмин и джинн

Даже само солнце, восходящее над Аграбой, казалось тусклым по сравнению с золотым сиянием куполов султанского дворца.

Принцесса Жасмин просто кипела от гнева.

Сказать по правде, кипеть она начала еще накануне вечером — с той самой минуты, когда стража схватила юношу, которого она как раз собиралась поцеловать. И продолжала потом, когда шагала во дворец пешком, не заботясь, смотрит на нее кто-нибудь или нет.

Во дворце Жасмин немедленно потребовала, чтобы ее проводили в царскую тюрьму, где держали наиболее безобидных нарушителей общественного спокойствия и тех, кто недоплачивал в казну налоги.

Юноши там не оказалось.

Тогда она приказала проводить ее в казематы, где сидели в заточении уличные воры, похитители скота и убийцы.

Там его тоже не было.

Потеряв терпение, она велела отвести ее в потайную подвальную темницу, где пребывали пожизненно осужденные насильники, враги государства и грабители караванов. Пара самых крепких стражников, держа в каждой руке по обнаженному ятагану, с большой неохотой спустились вместе с ней в дворцовое подземелье.

Но и там тоже юноши не оказалось.

Тогда она начала расспрашивать самих стражников. Те, что были помоложе и пониже в звании, явно ничего не знали ни о юноше, ни о том, что с ним могло случиться. А те, что были постарше и занимали начальствующее положение, отвечали очень уклончиво. Тех стражников, которые арестовали парня, почему-то так и не нашли. А Расул попросту отказался отвечать.

— Мои уста запечатаны, — сказал он слегка извиняющимся тоном. — Приказом самого Джафара.

— Но ведь он же не государственный изменник и не шпион, — не выдержала Жасмин, топнув ногой. Она и сама понимала, что ведет себя как маленькая девочка, но она уже едва владела собой. — Он же просто мальчишка! Совершенно безобидный молодой парень, который взялся показать мне Аграбу.

Расул по-прежнему молчал, но что-то в его лице дрогнуло при ее последних словах.

Жасмин с ужасом осознала, что это могло означать… в том числе для юноши.

— Я вовсе не собиралась сбегать с ним! — закричала она. Наверное, так оно и было. — И он не собирался… Мы не собирались…

Расулу как будто стало неловко.

Жасмин быстро взяла себя в руки.

— Я сейчас же найду Джафара и сама все выясню, — заявила она, решительно поворачиваясь и направляясь прочь.

— Как пожелаете, Ваше Высочество, — вежливо сказал Расул в ее удаляющуюся спину, но в его голосе явно слышалось облегчение.

Прошло несколько часов, но Жасмин так и не сумела отыскать зловещего султанского советника. У нее даже возникли подозрения, что он нарочно прячется от ее гнева. Оставалось только одно: явиться к отцу и обратиться к нему с официальной просьбой.

— Сейчас он наверняка у себя в игровой комнате, — проворчала она и тут же осеклась. — В кабинете, — поправилась она чуть громче. Кто знает… ведь во дворце даже у стен могут быть уши.

Она решительно зашагала через дворцовые залы, уже не заботясь о том, кто может услышать быстрые шаги ее ног, обутых в шелковые туфельки без задников. В пылу гнева, а потом из-за напряженных поисков юноши она даже не подумала о том, чтобы принять ванну или переодеться. Ее густые черные волосы растрепались, длинные пряди развевались у нее за спиной, как змеи. Она почесала нос тыльной стороной ладони, что вообще-то совсем не приличествовало принцессе. Она вспотела в сутолоке базара, а потом на знойных улицах Квартала Уличных Крыс, и пот высох на ее коже, то и дело напоминая о себе непривычным зудом; это было совершенно новое для нее чувство. Не то чтобы очень неприятное, но определенно незнакомое.

Решительно распахнув резные двери, она оказалась в огромной, полной воздуха и света комнате, которую ее отец называл своим кабинетом и где он проводил почти все время с тех пор, как скончалась его жена. Жасмин вздохнула, проходя мимо огромной модели Аграбы с встроенным часовым механизмом. Ее маленькие водяные часы действительно работали, заставляя крохотные солнца и луны подниматься и опускаться, отмечая дни и ночи. Закатив глаза, она окинула раздраженным взглядом яркие шелковые воздушные змеи, развешанные под потолком. Их доставили султану из далеких восточных стран, где были в обычае змеи в виде драконов.

Отца она застала занятым его самой новой, любимой игрушкой, которую ему привезли с далекого запада: это была головоломка из резных фигурок разных животных, которых надо было аккуратно сложить друг на друга по мере убывания в размерах. Венчать неустойчивую пирамиду должна была фигурка мыши.

В настоящий момент султан держал в руках желтую уточку и сосредоточенно хмурился, глядя на нее.

— Отец, — вежливо заговорила Жасмин, стараясь не напугать его своим неожиданным появлением. Чтобы умерить свое нетерпение, ей пришлось стиснуть зубы.

— О! Жасмин! — радостно просиял султан. Это был пожилой, упитанный коротышка с пышной бородой — такой же белой, как снег на далеких горных вершинах. Он был немолод даже тогда, когда только женился на матери Жасмин, но тогда в его бороде были лишь отдельные белые пряди — скорее, как белые облачка на темных горных пиках. Белый тюрбан правителя украшали гладкий округлый рубин и переливчатое голубое перо. Его одежды были расшиты золотой канителью, а кушак украшен бирюзой.

Он вдруг умолк, уставившись на дочь: ее бирюзового цвета шальвары были все в пыли, у щиколотки зияла прореха, блуза измялась, а кушак перекосился.

— Милая, у тебя все в порядке?

Жасмин сделала глубокий вдох и отбросила с лица растрепавшиеся волосы.

— Нет, отец, у меня не все в порядке. Прошлой ночью я сбежала из дворца…

— Жасмин! — с упреком воскликнул султан.

Она сделала еще один вдох и продолжила:

— А Джафар заставил своих стражников арестовать юношу, который спас меня на базаре от того, кто хотел отрубить мне руку.

Султан сморгнул.

— Джафар, — снова начала она, помедленнее, — заставил своих стражников… арестовать… юношу…

— Отрубить тебе руку? — В вопле султана соединились негодование оскорбленного монарха и отчаянный выкрик испуганного отца.

— Это было просто недоразумение, — небрежно бросила Жасмин, отмахнувшись своей все еще целой рукой, как будто речь шла о совершенных пустяках. «Довольно серьезное недоразумение, — прибавила она про себя, немного поразмыслив, — которое могло возникнуть только оттого, что кто-то не имел представления о том, как устроен мир за дворцовыми стенами. Деньги. Нищета. Цена яблока». — Главное, что он спас меня…

— Джафар спас?

— Да нет же, тот юноша, — сказала она, окончательно теряя терпение. — Юноша, имени которого я не знаю, остановил того торговца, который собирался отрубить мне руку, а потом повел меня показать мне Аграбу, и Джафар его арестовал…

— Ты вышла за пределы дворца одна, без сопровождения?

— Возможно, именно поэтому Джафар и приказал арестовать того юношу, — продолжала Жасмин сквозь зубы. — Хотя он не причинил мне никакого вреда. Наоборот, он помог мне, он заслуживает награды, а не тюрьмы, но я нигде не могу его найти и поэтому очень беспокоюсь.

Султан некоторое время недоуменно таращился на дочь, лишившись дара речи.

— Признаюсь, — заговорил он наконец, — я не слышал ни о каких арестах. Однако я немедля поговорю об этом с Джафаром, обещаю тебе.

— Спасибо, отец, — сказала Жасмин, склоняя голову.

— И раз уж мы заговорили о том, что тебе чуть не отрубили руку, — продолжал султан уже более грозно, — давай-ка выясним, как так получилось, что ты покинула дворец… без сопровождения… сбежала…

— Что ж, видимо, это не так уж важно, раз Джафар может проследить за каждым моим шагом, — с горечью ответила Жасмин.

— Да, и можешь не сомневаться, я непременно поблагодарю за это Джафара.

— Поблагодарите меня за что, Ваше Величество?

Жасмин гневно посмотрела на Джафара, который в этот самый миг вплывал в комнату, как всегда, спокойный и невозмутимый. Она сбилась с ног, разыскивая его все утро, а теперь вот он, пожалуйста, является, откуда ни возьмись, как будто его нарочно вызвали. Одетый, как всегда, с ног до головы в черное и красное, поверх платья — длинная мантия с острыми плечами, высокий белый воротник закрывает шею до самого подбородка, как будто сейчас зима в морозном краю, а не разгар лета в жаркой Аграбе посреди раскаленных пустынь. Мерно постукивает своим длинным посохом с навершием в виде головы кобры… На многих облик великого визиря наводил страх, Жасмин же видела в нем только глупое пристрастие к театральным эффектам.

Хорошо хоть его глупого попугая при нем не было.

Возможно, у кого-нибудь другого столь сильная привязанность к крикливой птице вызывала бы умиление… У Джафара же она была лишь еще одним проявлением его безумия. Яркая пернатая тварь частенько целыми днями просиживала у него на плече, время от времени лакомясь сухариками, которыми ее с удовольствием угощал султан, а потом облегчаясь прямо на черную мантию визиря. Из-за этого сзади она была вся в противных белесых потеках.

И ведь никто ни во дворце, ни в городе не решался даже словечка сказать по этому поводу.

Интересно, чем сейчас занят вредный попугай? Опять треплет какие-нибудь бесценные гобелены и мусорит повсюду?

— Что ты сделал с юношей? — сердито вопросила Жасмин, скрестив руки на груди.

— Э… что? — Кажется, Джафар искренне растерялся.

— С тем юношей, которого арестовали по твоему приказу!

— Ах, с тем… Полагаю, он уже мертв. Однако я пришел сюда по гораздо более важному поводу.

— Мертв?

— Совершенно верно. Его увели в пустыню и казнили за то, что он поднял руку на принцессу крови. Ну, или что-то в этом роде, — бросил Джафар, нетерпеливо отмахиваясь.

— Кто дал тебе разрешение казнить арестованных? — задал вопрос султан.

Но Жасмин уже едва ли слушала.

Она была знакома с этим юношей всего несколько часов, но его лицо так легко всплывало в ее памяти, как будто она видела его наяву. Она помнила каждую черточку. Большие карие глаза и лучики-морщинки, которые собирались в их уголках, когда он улыбался. Маленький шрамик с левой стороны над верхней губой. Жест, которым он отбрасывал со лба волосы, когда смеялся.

А теперь его нет. Ничего не осталось. Только прах.

И все из-за нее.

— Помолчи, ты, бесполезный жалкий старик. Я пришел сюда не для того, чтобы рассуждать о судьбе какой-то Уличной Крысы, — сказал Джафар.

Отец Жасмин застыл на месте, не находя слов. Никто не смел так разговаривать с султаном. Даже Джафар. И даже Жасмин.

— Я пришел сказать тебе, что твое царствование, боюсь, подходит к концу.

— Последи за своим языком, Джафар, — с угрозой произнес султан. — Очевидно, что-то приключилось сегодня с твоей головой. Однако даже ты не можешь считать себя превыше обвинений в измене своему правителю. Что ты имел в виду под этими словами?

— Я имел в виду, — проговорил Джафар, подчеркнуто растягивая слова, — что твоему. Царствованию. Пришел. Конец. И теперь править Аграбой буду я.

— Немедленно объяснись! — вспылил султан. Его лицо побагровело от возмущения, а пухлые руки сжались в кулаки.

Жасмин постаралась сосредоточиться. Она все еще не оправилась от потрясения после новости о казни юноши, но похоже, что вокруг происходило нечто очень и очень странное.

— С великим удовольствием, — сказал Джафар. Сунув руку под мантию, он театральным жестом извлек из-под нее…

… нечто, до крайности похожее на старую, помятую медную лампу.

— Это что, какой-то розыгрыш? — с любопытством поинтересовался султан. — Разве у меня сегодня день рождения?

Жасмин тоже поначалу растерялась.

Но тут, ощущая всей кожей жар ужасного озарения, девушка начала понимать, что это такое. Еще когда она была маленькой, няньки рассказывали ей сказки о волшебстве джиннов и об удивительных сокровищах, которые скрываются в тайниках пустыни. Она и сама читала об этих легендах в книгах, когда подросла. А письмена, вытравленные на основании лампы, были явно сделаны на каком-то древнем языке. Очень древнем…

Словно перенесшись в давно прочитанную книгу, Жасмин зачарованно смотрела, как Джафар сделал именно то, чего она от него ожидала: поддернул рукава и потер рукой лампу.

Поначалу ничего не произошло.

Жасмин, затаившая дыхание, уже почти расслабилась и снова начала дышать.

И вдруг из носика лампы показалась тоненькая струйка голубого дыма.

Заинтригованный султан наклонился ближе.

— О нет… — прошептала Жасмин.

Внезапно дым вырвался из лампы, как рой пчел из горящего улья. Джафар опасливо отстранил ее от себя, султан и вовсе отскочил в сторону. Лампа затряслась. С нее посыпались искры, тусклая медь засверкала яркими разрядами, похожими на молнии. И вдруг она завопила.

Или завопило что-то другое.

То стремительное и синее, что выскочило из лампы, теперь металось по комнате, как взбесившаяся собака — если бы собаки умели летать.

Жасмин отвернулась, прикрыв лицо руками.

— ЙЙЙИИИИИИИИИООООООУУУУУУ!

Оглушительный вопль звучал уже почти по-человечески.

Полоса летучего синего дыма замедлилась, осела вниз, чуть раздалась и превратилась… в человека.

Точнее, в половину человека.

Половину очень большого человека с синей кожей, золотыми серьгами в ушах и золотыми рабскими браслетами на запястьях. Он был лыс, если не считать небольшого пучка волос на макушке, прихваченного золотым шнурком, и остроконечной бородки, оканчивающейся завитком. Его миндалевидные глаза странно мерцали.

А его нижняя половина представляла собой всего лишь струйку дыма.

— Десять тысяч лет! — вскричал он звучным, гулким басом. — Десять тысяч лет я был пленником этой лампы.

— Джинн, — обратился к нему Джафар с масляной улыбочкой. — Джинн, я…

— Ох, до чего же приятно наконец немного размяться, — продолжал джинн уже более нормальным голосом, потягиваясь и широко ухмыляясь. Он крутанулся туда-сюда, вдыхая воздух полной грудью. — Вы хотя бы представляете себе, что такое провести десять тысяч лет без массажа? Или без ванны? Или без…

— Джинн, — решительно перебил его Джафар. — Я твой хозяин, и тебе надлежит слушаться меня.

— Что ж, похоже, я вижу перед собой человека, который хорошо знает, чего хочет, — откликнулся джинн, сдувая со лба свою скудную шевелюру и деловито подтягивая кушак. — Предоставьте это мне, хозяин!

Жасмин постаралась как можно незаметнее скользнуть к двери. При этом она ни на мгновение не отводила внимательного взгляда от джинна. Это было нетрудно: если отвлечься от мысли, что появление его и само существование было совершенно невероятным, в нем было нечто весьма притягательное. Хоть Жасмин и знала, что джинны считались чем-то вроде более или менее обычных людей — хотя, конечно, волшебных и очень древних, — лично она всегда представляла их себе очень суровыми, горделивыми и довольно устрашающими. А вовсе не обаятельными и слегка болтливыми весельчаками.

Она исподтишка подергала дверную ручку.

Ручка не повернулась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Лиз Брасвелл. Время желаний. Другая история Жасмин
Из серии: Неизвестная сказка

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Время желаний. Другая история Жасмин предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я