Глубокий поиск. Книга 2. Черные крылья

Кузнецов Иван, 2020

В спрятанном в горах тибетском монастыре группа немецких ученых из института «Аненербе» обнаруживает немецкую девочку Хайке Пляйс, обладающую уникальными магическими способностями. Фашистская делегация увозит талантливую фройлейн в Германию для участия в оккультных экспериментах для пользы Третьего рейха. Так завершается операция советских спецслужб по внедрению Таисии в сверхсекретное подразделение «Аненербе». Ей предстоит выполнять особые задания. Для этого она получила от руководства санкцию даже на участие в сеансах черного колдовства, направленного против ее коллег и соратников, высшего военного командования СССР, против ее страны…

Оглавление

  • Часть четвертая. Разные горы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Глубокий поиск. Книга 2. Черные крылья предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© И. Кузнецов, 2020

© Художественное оформ ление, «Центрполиграф», 2020

© «Центрполиграф», 2020

Если я ушла из дома,

Нелегко меня найти,

Я одна могу полсвета

Легким шагом обойти.

Ни простор не испугает,

Ни преграды на пути —

У меня такой характер,

Ты со мною не шути.

Евгений Долматовский

Часть четвертая

Разные горы

Узкое ущелье с голыми склонами. Лишь кое-где — низкие, кривые кустарники, пучки сухой травы. Извилистая каменистая тропа, едва припорошённая снегом. Она то расширяется, то сужается, то вовсе теснится среди громадных валунов и скальных выступов. Это, должно быть, русло сезонного ручья. Где подъём или спуск круче, камни норовят ссыпаться из-под ног и потащить тебя за собой.

Изредка сбоку открывается проход в другое ущелье. Вдруг справа — небольшая долина, буквально утопающая в снегу! Видно, что перевал в конце её весь перекрыт снегом. Особенность этих краёв: где гуляют ветра и палит зимнее солнце, снег не задерживается, а в ущельях и долинах, что прикрыты от преобладающих ветров, может и по пояс насыпать, особенно на тенистой стороне. Но мы выбираем сухие тропы.

Мой проводник не пояснял, куда и зачем мы идём. В общих чертах я представляла, где мы находимся и куда должны держать путь: товарищ Бродов познакомил меня с картами. Но конкретного маршрута и тот не знал: его проложил лично человек, спина которого сейчас маячила на шаг впереди. С момента нашего знакомства он произнёс всего несколько слов, но молчание, сопровождавшее нас в пути, не тяготило. Человек сливался с лёгким, прозрачным воздухом. Его мысли, его чувства, его энергетика были столь же легки и прозрачны. Вроде есть человек — а вроде и нет!

Ущелье кончилось внезапно, сделав неуловимый поворот. Вдруг открылась просторная равнина, такая же жёлто-серая и безжизненная, как всё в этих обделённых растительностью краях. Спускаться вниз, к долине, почти не пришлось, из чего следовало, что мы оказались на обширной поверхности горного плато.

Вот чего я уж совсем не ожидала: в тусклом свете облачного неба на равнине блеснули длинные металлические нити, параллельные друг другу. Рельсы! Они стремились к горной гряде на горизонте, издали похожей на цепочку холмов-курганов с округлыми вершинами.

Мой спутник приостановился, обернулся и впервые заговорил. Он сказал, что мы должны подойти к железной дороге, потому что по ней два раза в неделю проходит поезд. Сегодня день поезда. Мы успеем подойти без спешки и далее поедем до тех дальних гор.

Говорил со мной этот человек по-немецки. И я всё понимала! Впервые не на уроке, где частенько и путалась, и сбивалась, а в реальной обстановке я услышала и поняла немецкую речь. Он сказал:

— Теперь ты будешь слушать и говорить на немецком и тибетском. К концу нашего перехода ты будешь думать на этих языках и видеть на них сны. Русского с этого момента для тебя не существует. Да, кстати, можешь называть меня Гулякой.

Худощавый, жилистый, с правильными чертами узкого лица, этот мужчина мог бы понравиться мне, если бы не был постоянно «выключенным». За весь наш долгий путь я не видела, чтобы он нахмурился или улыбнулся. Даже когда он смотрел прямо в глаза, выражение его лица оставалось нейтральным.

Мы часа два сидели прямо на шпалах железной дороги. Гуляка кормил меня солёными шариками сухого сыра, сушёной мясной стружкой, твёрдыми галетами, в его вещмешке, на вид полупустом, обвислом, обнаружилась и вместительная фляга с водой.

Я ожидала, что мы начнём размахивать руками и тормозить поезд на полном ходу, как попутную машину. Но выяснилось, что у него тут, на совершенно голом месте, официальная остановка. Это, кстати, не означало, что он остановился: поезд притормозил свой и без того неспешный ход; желающие попрыгали вниз, а мы спокойно зацепились за открытую площадку и взобрались на неё.

Маленький чёрный паровоз тащил четыре или пять открытых вагонов: у них были борта в полроста человека и стойки, на которых держалась брезентовая крыша, а внутри — где деревянные лавки, а где и голый пол. Люди азиатской внешности сидели на полу на своих тюках и баулах. Пассажиров оказалось не так много.

Весь остаток дня, всю ночь и следующий день мы потихоньку двигались вперёд.

Оказавшись среди этих людей, мы помалкивали: мы же в Китае! Тут натянутые отношения с Тибетом, а с союзницей немцев — Японией — война. На каком же языке разговаривать?! Пассажиры вокруг галдели, хохотали, бранились, бросая друг другу реплики необыкновенно резкими, пронзительными голосами. Нас обоих окружающие не замечали, будто нас и не было вовсе. Могли протянуть кусок еды прямо над головой или, разыгравшись, кинуть друг в друга что-то, едва не задев. Мой проводник не обращал на вызывающее поведение попутчиков никакого внимания и совершенно ушёл в себя.

Итак, большое путешествие началось. Я теперь буду одна до той необозримо далёкой поры, когда оно закончится. И ни в какие паники, и ни в какую тоску впадать я не имею права. Особенно если учесть, что и прежде не была склонна терять присутствие духа, — так не время и начинать. И всё же: какой ледяной ветер пронизывает голые пространства, как одиноко и жутко в мире, наполненном совершенно чужими людьми…

«Запомни: ни на час, ни на минуту ты не останешься одна. Я и девчонки — мы всегда рядом. Никто из нас не сможет забыть о тебе ни на минуту. Даже если случится, что не почувствуешь, — просто знай. Понимаем?»…

Я прислушалась. Молчаливое, пустое пространство не доносило ни единой весточки. Самой выходить на связь с девчонками мне было строго запрещено, пока не окажусь на месте назначения и не сориентируюсь как следует. Мысли и чувства отошли, как облачный фронт, голоса попутчиков, говоривших на непонятных языках, слились в общий отдалённый гул, сознание парило в пустоте.

Сознание ли свободно летело в пространстве, или пространство парило в сознании, всё расширяясь, — только в самой середине этой пустоты обозначилось что-то лёгкое, тёплое и нежное, как пухлая пряжа, собранная в горсть, как птенец, трепещущий в ладони. Ни образов людей, ни передаваемых мыслей не возникло, но я поняла, а точнее, я просто знала: это привет от моих товарищей передан прямо сквозь сердце, минуя все слои и уровни сознания, и моя душа отвечает через тот же канал связи — сердце.

Я не контролировала транс настолько, чтобы определить, сколько времени он длился. Да и время в пустынной степи воспринималось совсем по-другому, нежели среди привычной цивилизации. Оно то вяло текло, то вовсе останавливалось.

Уже почти придя в себя, но ещё не открыв глаз, я проверила: не окружает ли меня облако из мыслей или образов, содержащих информацию, которой никоим образом нельзя «засветить», то есть выдать случайному постороннему наблюдателю. Меня натренировали так, что подобные самопроверки стали привычной практикой. Нет, всё в порядке: окружающее пространство чисто. Только в сердце — тёплый родничок нежности. Но сердце — надёжный канал, оно не выдаст, если честно прислушиваться к нему и не давать воли фантазиям.

Теперь я поморгала и огляделась. Попутчики большей частью дремали на своих тюках, сгущались сумерки, приправленные клубами паровозного дыма. Шевельнувшись, я заметила, что резкий ледяной ветер, игнорируя одежду, пробирает до костей. Мой провожатый, сидевший скрестив ноги и едва касаясь спиной борта вагона, беззастенчиво изучал меня. Странно, что я раньше не ощутила пристального взгляда!

— Хорошо, — едва слышно прошептал он по-немецки, наклонясь к самому моему уху. — Медитируешь хорошо. Теперь спи.

Не передать, как было приятно получить одобрение такого человека!

Чувство одиночества стало менее беспредельным.

Уже в предгорье на остановке в большом селении мы вышли и незаметно скользнули за домами и дворами в узкое, заросшее густым кустарником ущелье. Пройдя едва заметной тропой сквозь эту длиннющую щель в горном хребте, мы оказались на очередной равнине. За очередным горным выступом внезапно обнаружилось то, чего я никак не могла ожидать: снова рельсы железной дороги! Неприметная узкоколейка начиналась прямо тут, где заканчивалась едва обозначенная в твёрдом грунте колёсная дорога. Более того: за грудой камней оказалась ловко спрятана маленькая дрезина. Гуляка поставил её на рельсы и, легко раскачивая длинный рычаг, заставил платформочку бежать вперёд.

Долго мы так ехали в молчании сухими долинами сквозь предгорья. Покинули мы дорогу, не доехав до её конца. Похоже, она вела к выработкам каких-то полезных ископаемых. Но ископаемые нам не требовались.

Мы пешком двинулись к перевалу. Я почему-то ждала, что за перевалом местность изменится: будет молодая зелень, первоцветы и тёплый, нежный ветер. Однако не только за этим, но и за всеми последующими перевалами ничего не менялось: голые камни, морозные утреники, изнурительный ледяной ветер от рассвета до заката. Лишь на некоторых перевалах — не иначе как для разнообразия — приходилось пробираться через довольно глубокий снег и любоваться на убелённые склоны.

На ночь мой провожатый ставил крошечную палатку. Когда эта палатка впервые появилась из его вещмешка, вечно обвислого и казавшегося полупустым, я наконец догадалась, что он нарочно применяет такой вот хитрый трюк: на самом деле мешок просто огромен и за счёт этого кажется полупустым, даже когда в нём полным-полно всякой всячины.

Тут наши занятия стали регулярными: день мы говорили по-немецки, день он тренировал меня в тибетском. В «немецкие» дни он много рассказывал об особенностях жизни и нравов в Тибете либо экзаменовал меня. В «тибетские» я лишь успевала зубрить слова и обороты, построение фраз. Ни разу, даже случайно, наша беседа не коснулась каких-либо личных тем. Я по-прежнему ничего не знала о нём, он не интересовался моей прежней жизнью. Оттого к концу каждого дня создавалось парадоксальное впечатление, будто он проведён в молчании.

Тем временем дорога привела нас на равнину. Здесь изредка встречались человеческие селения. В целом мой провожатый старался обходить их стороной, однако иной раз нарушал правило: заходил пополнить запасы еды. Меня он оставлял за околицей, в отдалении от дороги, да ещё пристроив в какой-нибудь складке местности: за бугорком, камнем или в овражке. Меня с дороги не видно, и я ничегошеньки не вижу: приближается кто, нет ли? Лишь прислушиваюсь к звукам.

В первый раз было жутко. Сижу, прислонясь к большому камню, сторожко слушаю. То шорох, то вроде хруст осторожных шагов, то отдалённые голоса, то гул, похожий на глухое рычание…

По дороге стали часто попадаться пешие путники, а также повозки и телеги, запряжённые, как правило, быками. Лишь в виде исключения можно было встретить автомобиль. Но, заслышав звук мотора, мой спутник оперативно сворачивал с дороги, и мы прятались. Пару-тройку раз Гуляка нанял попутную телегу, чтобы подвезла нас, и мы покрыли таким способом большие расстояния.

Когда мы оказывались не одни, то хранили между собой полное молчание. Мой провожатый заводил долгий разговор с попутчиками, я же не встревала и оставалась будто немой.

Не помню дня, чтобы не палило солнце. Погода преобладала сухая. Тут удалось передохнуть от ледяных ветров, но каменистая местность оставалась по-зимнему безжизненной. Постепенно мы вновь стали забираться всё выше в горы. Стали наконец попадаться зелёные долины со склонами, покрытыми густой, как собачий подшёрсток, молодой травой. Однако поворачиваешь в новое ущелье — и там опять пронизывающий до костей ледяной ветер лижет голые, безжизненные камни.

Хоть местность выглядела суровой, тут часто встречались тибетские селения, в которые мы теперь без опаски заходили. Я старательно вслушивалась в разговоры, но чаще совершенно безуспешно. Похоже, в каждой деревне тут болтали по-своему. Однажды мы обсудили эту проблему с моим наставником, и он успокоил:

— На то и расчёт. Ты скиталась и не смогла толком освоить язык, поскольку в нём множество диалектов. В такой ситуации говорить тебе легче, чем понимать. Понимаешь ты сверхчувственным способом. Твой талант заменил тебе знание языка и помог выжить.

Кое-где на склонах лепились маленькие монастыри. Монастырей мы не посещали вовсе, а в селениях не задерживались до вечера, ночевали всегда только в палатке среди дикой природы…

Ночной холод пронизывал палатку с лёгкостью, будто её и не было. Свернувшись в тугой калачик, я мёрзла так, что зубы громко стучали.

Когда это случилось впервые, мой проводник обнял меня обеими руками, плотно прижал к себе. От его ладоней пошло тепло, которое быстро превратилось в настоящий огонь. Дальше включились предплечья, плечи, запылала грудная клетка, прижатая к моей спине. Жар исходил и от его ног. Я не просто согрелась — я вспотела, мне захотелось снять верхнюю одежду. В этот же момент жар стал слабее. До утра мне снилось, что сплю на хорошо протопленной печи, укрытая толстым ватным одеялом…

Ритуал согревания повторялся всякий раз, как я начинала отчаянно замерзать.

Удивляло то, что такой тесный контакт вовсе не приоткрыл для меня этого человека: ни особенностей его энергетики, ни чувств, ни желаний. Так продолжалось до самой последней нашей ночи в горах.

Лида зашла в кабинет. Лицо вытянуто в печальную гримасу, веки припухшие. Что за наказание! Бродов решил отложить дело, ради которого вызвал девушку. Хмуро потребовал:

— Садись!

Долго собираться с мыслями не пришлось: он и прежде планировал провести воспитательную беседу, если настроение у девчонок не пройдёт само.

— Лида, почему я две недели наблюдаю заплаканные глаза и красные носы? Сколько это будет продолжаться?

Бродов услышал, будто со стороны, резкий и злой собственный голос.

Девушка опустила голову не слишком-то покаянно, скорее упрямо: мол, сами знаете, зачем спрашиваете?!

— Ты — старшая. Ты должна сама переменить настроение и повлиять на Евгению.

— Я понимаю, Николай Иванович, — выдавила собеседница траурным голосом, — мы справимся, не волнуйтесь.

— Что значит «справимся»?! — возмутился Бродов. — Мы что, кого-то похоронили? Мы проводили нашего товарища на ответственное боевое задание. Это горе? Это беда? Нет, это — наша работа.

Каждая фраза выходила колючей, жёсткой. Он старался смягчить интонации, но никак не удавалось.

— Она — самая маленькая из нас, — сказала Лида тихо и непокорно, — мне жалко её. А Женька просто скучает. И Катя тоже: они дружили.

Приступ раздражения наконец удалось подавить.

— Если бы Тасе было на два года больше, ты не переживала бы за неё? — спросил Бродов мирно.

Лида вздохнула и, казалось, тоже пошла на мировую:

— Николай Иванович, мы же ничегошеньки не знаем, где она, как она. Когда она выйдет на связь, и настроение переменится.

— Может быть, она не выйдет на связь очень долго. Пройдут месяцы. Это же не повод пребывать в отчаянии… Лида, пойми… И Евгении объясни: вы не чувствуете Тасю, так как она надёжно экранирована. Но может случиться, что она мысленно прикоснётся к любой из вас в самый неожиданный момент. Вдруг ей понадобится поддержка, участие… Вы должны в любой момент стать для неё опорой — как только ей это понадобится. Поэтому вы не имеете права кукситься. Понимаем?

— Я поняла. Мы постараемся, — обещала девушка, поджав губы и скроив постную физиономию вынужденной покорности.

Бродов чувствовал, что обида на его нежданную отповедь не прошла полностью.

— Иди. Поработайте над своими настроениями. Иначе придётся привлечь вам в помощь Михаила Марковича. Свободна.

Обещание привлечь «в помощь» гипнолога — не столько угроза психологической свободе, сколько вызов: мол, на что ж вы годны, если сами не справитесь? Николай Иванович не сомневался, что в конечном итоге девчонки справятся.

Он обессиленно откинулся на спинку кресла. Не ожидал от Лидии проявлений своенравия! Угомонится, конечно. Она — надёжная, стабильная…

«Нет. Никуда не годится!» — внезапно решил Бродов и крикнул в закрывшуюся дверь:

— Лида!

Но девушка успела уйти. Николай Иванович, забыв про телефон, стремительно вышел в приёмную и приказал секретарше:

— Догоните Лидию, верните её сюда!

Секретарша убежала.

Бродов вернулся в кабинет. Он остался недоволен тем, как провёл беседу с Лидой. Недоволен потому, что нельзя говорить о чувствах неуважительно и зло, будто они являются проступком сами по себе, будто можно взять и заменить их на другие механически, как недослушанную пластинку на патефоне. Но он чуть не совершил ошибку похуже. Никоим образом не следует в таком деликатном деле передавать Евгении указания через подругу. Женя всё ещё надломлена. Если не поговорить с ней лично и по-хорошему, можно ненароком добить её. А надо, наоборот, помочь восстановиться.

Момент для беседы по душам — не самый подходящий: Николай Иванович очень устал за день. Но теперь деваться некуда: иначе девушки успеют всё обсудить без его участия и сделают свои, возможно, совсем нежелательные выводы.

В дверь заглянула Лида. Выражение лица уже не было ни подавленным, ни дерзким — только обеспокоенным.

— Лида, не надо Жене что-то говорить. Позови её ко мне. Я сам побеседую с ней.

Уловив переменившуюся интонацию начальника, Лидия одобрительно улыбнулась:

— Хотите, Николай Иванович, я поговорю с Женей от себя? Я не буду на вас ссылаться.

— Ну, это зачем ещё? — делано удивился Бродов. — С какой стати?

Понятно: Лида боится, как бы он не обидел Женю. Однако любопытно, как она станет выкручиваться с ответом.

— Просто… Чтоб вам время не тратить…

Так легко не отделаешься, дорогуша!

— А на самом деле?

Опять — склонённая голова, будто Лида собралась боднуть начальника лбом, дерзкий взгляд, тихий, с вызовом голос.

— Как вы объясните человеку, что не надо грустить, когда у вас у самого две недели тоска в глазах?

Дожили! Совсем распустились девчонки! Бродов нахмурился, сурово отчеканил:

— Лидия, не следует ничего сочинять! Зови сюда Женю.

Евгения явилась насторожённая: видно, подружка успела шепнуть ей какое-то предупреждение. Но Николай Иванович уже нашёл нужную интонацию: спокойную, весёлую, не нагнетая переживаний, а разряжая напряжённую атмосферу дней, прошедших после расставания с Тасей и переезда в Куйбышев. Убедил даже самого себя, на душе посветлело.

— Жень, Катю вы там сами подтяните. Действуйте личным примером, договорились?

Девушка энергично кивнула.

— И Лиду ты поддержи. А то я, кажется, её напугал. Хорошо?

Руководитель, таким образом, возвращал Евгении вдобавок к доброму расположению и доверие. Ей это было крайне важно.

Ну а с Лидией как же? С той проще. Уравновешенная, разумная девушка всё восприняла в целом правильно. Хорохорится для виду, но на самом деле на неё по-прежнему можно полагаться.

Я ещё ни разу не встречала человека, который был бы таким непроницаемым — или настолько прозрачным. Я не могла зацепить ни единого его чувства, ни намёка на переживание. Но и глухой защиты он не строил. Складывалось впечатление, что Гуляка постоянно пребывает в состоянии уравновешенной сосредоточенности. Он неуклонно делал дело и не находил поводов для малейших переживаний. Притом мысли этого человека, как ни странно, порой были мне совершенно ясны: «устроим привал», «пора перекусить», «впереди переправа через реку». Мыслей, не связанных с простыми задачами настоящего момента, вроде как и не возникало вовсе. Я беззастенчиво тренировалась на нём, но других открытий не сделала.

Тем большей неожиданностью стало для меня его поведение в последний вечер нашего долгого похода. Мы, как обычно, улеглись в тесной палатке, закутавшись в серые одеяла грубой шерсти. Как повелось с первой же из множества морозных ночей, он обнял меня со спины, чтобы согреть. Объятие его горячих рук было таким же прозрачным и одновременно непроницаемым, как его чувства и мысли. Негде разгуляться девичьей фантазии. Но внезапно мужчина резко зашевелился, тяжело засопел, стал грубо и беспорядочно хватать меня в разных местах. Лез под одежду и размашисто гладил — будто растирал спиртом. Я сначала пыталась деликатно увернуться. Он задышал мне в волосы и противно поцеловал в шею: не то клюнул, не то укусил. От отвращения я уже со всей силы пихнула его локтем.

— Ладно жеманиться, давай напоследок, будет что вспомнить! Ты ж хочешь! — уверенно заявил он по-немецки и добавил с тошнотворной похотливой нежностью, уж не знаю, на каком языке: — Целочка моя!

В темноте я никак не могла сообразить, где выход из палатки и как в него выскочить. Меня бы стошнило, если б не завизжала.

Так же внезапно, как начал приставать и лапать, он успокоился. Грубо бросил:

— Не хочешь — как хочешь. Подумайте, цаца!

Я поверила — что оставалось, и, вся дрожа от пережитого страха, осторожно улеглась, отодвинувшись от него возможно дальше — в узкий ледяной бок палатки. Так пролежала, может, пять минут, а может, час. Зубы стучали всё сильнее — уже не от страха, а от холода… или от отчаяния? Вдруг мой опасный спутник снова подал голос:

— Придвинься, обниму, замёрзнешь. Не бойся, не трону. Мне ни к чему силой. Я думал, ты… повзрослее.

Чтобы не замёрзнуть насмерть, я придвинулась. Он не обманул: больше не пытался меня трогать. А утром опять как ни в чём не бывало рядом со мной оказался бесстрастный, непроницаемо-прозрачный спутник. Только меня теперь тошнило при одном взгляде на него.

Прошли многие месяцы, прежде чем я осмыслила, что произошло между нами и зачем он сделал тогда то, что сделал.

Мы встретили по дороге много маленьких монастырей, лепившихся к высоким склонам гор или ютившихся на крошечных уступах, на плоских вершинах утёсов. Этот же был слишком велик, чтобы карабкаться по отвесным кручам. Он вольготно расположился на плоской, приподнятой части очень широкой горной долины. На фоне ярко-зелёной луговины нарядно смотрелись приземистые, крепкие стены цвета красной глины и возвышавшиеся над ними многочисленные строения — красные и белые вперемешку. Никаких украшений вроде пёстрых флажков. Строгие линии, чёткие контуры, прямые углы. Я медленно привыкала к архитектурной простоте тибетских построек и прилежно искала в ней красоту.

Мы направились прямиком к калитке в ограде монастыря. Мой проводник сосредоточенно молчал, но и без слов стало ясно: вот она — финальная точка нашего маршрута.

Гуляка постучал и назвался в ответ на строгий оклик из-за калитки. Должно быть, монах знал не только его имя, но и голос, так как немедленно открыл и впустил нас внутрь. Я мельком оглядела наголо бритую голову, мантию того же цвета, что стена, окружавшая монастырь, лицо, в чертах которого прятался какой-то неопределимый возраст. Мне не полагалось глазеть с излишним любопытством на монаха-ламаиста. Тот же, напротив, очень откровенно удивился моему появлению и разглядывал с нескрываемым интересом. Я приняла отстранённый вид — как не от мира сего. Не требовалось усилий, чтобы создать впечатление, будто я погружена в транс: я очень устала, я была порядком выбита из колеи неожиданной попыткой насилия со стороны своего спутника, и, кроме того, я изо всех сил старалась уловить смысл разговора, происходившего между монахом и моим провожатым. А говорили они на незнакомом диалекте, по-видимому тональном; понимала я с пятого на десятое.

Вначале привратник вежливо интересовался делами гостя, его маршрутами, планами. Мой проводник обстоятельно отвечал. Потом прозвучал вопрос обо мне. Я знала в общих чертах, каков будет ответ, потому разобрала его почти дословно. Подробно и путано Гуляка рассказал, где именно подобрал меня, умиравшую с голода и пытавшуюся заработать немного еды, беседуя на заказ с духами. Едва речь зашла обо мне, его интонации стали слегка раздражёнными, как будто он злился на меня за то, что испугалась его приставаний, и досадовал, что взял меня с собой в дорогу.

— Нет, девочка не впадает в экстатические состояния. Она — из тех, кто задаёт вопрос и слушает ответ, а потом пересказывает.

Не каждому хватало терпения выслушивать мой лепет на ломаном тибетском, но те, кто выслушивал до конца, — кормили щедро. Остальные подавали крохи — из жалости.

— Так что же, она действительно говорит с духами?

— Похоже на то, но я не проверял. Зачем мне? Сказано: «не тревожь духов всуе», верно ведь? Кажется, она и ясновидящая. Так говорили люди. Кому нужен ясновидец? У кого дела идут неважно, так? У меня дела идут хорошо.

— Зачем же ты взял её?

— Пожалел. Она бы не выжила. Её мать умерла, у неё никого не осталось.

— Не осталось родственников?

— Родственники если и есть, то их не найти: они где-то в западном мире, в Европе. Она не помнит, откуда родом. Говорит по-немецки — вот всё, что я знаю.

— Она немка?!

— Возможно, немка.

Монах промолчал, так как не был уверен, знает ли собеседник главный секрет монастыря.

— Так она и путешествует с тобой?

— До сего момента таскал её с собой. Но мне надоело.

— Ты ведь сам — европеец.

— Что с того? Она — обуза мне. Я спешу и должен уйти сейчас.

Он назвал город, куда хотел бы попасть к вечеру следующего дня, и свою цель, но я не поняла.

— Не знаю, что делать с ней. Я хотел взять её в жёны. Но она ещё мала. Ничего не поняла, перепугалась. Будь другом, позови ламу… — Он назвал имя. — Я хотел бы спросить, могу ли оставить девочку у вас. Если она вам ни к чему, отдайте её куда хотите или выгоните. Она надоела мне и тормозит меня, а я спешу.

— Ты не останешься на дневную трапезу?

— Благодарю, но я хочу до вечера найти брод на реке. — Он сказал название реки.

После этого привратник ушёл и отсутствовал, казалось, целую вечность. Вернулся в сопровождении пожилого худого монаха в заношенном тёмно-бордовом одеянии. Мой проводник обменялся с ним ритуальными приветствиями. Отойдя к воротам, они быстро перекинулись несколькими фразами, и удивительный человек торопливо покинул обитель. Он ушёл из моей жизни, не оглянувшись, а я осталась стоять посреди обширного монастырского двора, оглушённая внезапной пустотой.

Свершилось: я совсем одна в чужом незнакомом мире! Такое ощущение нереальности происходящего и состояние безнадёжного спокойствия бывают в тягостных, слишком правдоподобных снах. Одиночество казалось мне застывшим, бесконечным.

На самом-то деле вряд ли тренированному жителю гор понадобилось много времени, чтобы, преодолев крутой склон, вернуться от ворот на пустырь, где я стояла не шевелясь. Монах молча заглянул мне в лицо. У него были тёмная, почти коричневая кожа, прорезанная глубокими морщинами, добавлявшими его облику суровости, и необычайно ясные карие глаза.

Так и не заговорив со мной, он дал знак следовать за ним. Может, он не понял моего проводника и посчитал, что я ни слова не понимаю по-тибетски. А может, в этой обители так принято — чтобы незнакомый гость молчаливо входил в мир монастыря. Я была проинструктирована, что в таких местах следует вести себя послушно и не проявлять никакой лишней инициативы. Так ты окажешь уважение хозяевам. Я засеменила вслед за монахом. Состояние между тем внезапно переменилось: мне стало спокойно и тепло. Доброжелательный старик будто взял меня под свою опеку, сдобренную ровным душевным теплом.

До конца дня пожилой монах водил меня за собой в полном молчании. В огромной пустой трапезной меня накормили. Правильно есть я умела, к еде давно привыкла, очень полюбила жирный чай с молоком и солью.

Мои тощие косички, с таким трудом отпущенные, были решительно отрезаны. Полбеды! Этим монах-цирюльник не ограничился, и я была наголо обрита. Холодно, неуютно, но как проведёшь ладонью по голове — даже забавно.

Монастырь населяли одни мужчины, женского помещения — хотя бы для паломниц — тут не было. Тем не менее меня не выселили за ворота, а разместили в одной из многочисленных проходных комнат жилого корпуса. Небольшая, холодная комнатёнка с высоко расположенным окном и одеялами, постеленными прямо на пол. В ней иной раз укладывались спать до пяти монахов, иной раз — только я. А одна из дверей вела из этой комнатки в отдельное помещение, где проживал мой новый опекун.

Я совсем не долго побыла в одиночестве — полежала на одеяле, прислушиваясь к ощущениям, — пока «мой» монах был у себя. Вскоре зазвучал не то колокол, не то гонг, и монах повёл меня на общую молитву. В огромном помещении собралось человек до двухсот. Понятное дело, я не знала ни одного гимна, но сидеть молча опекун не разрешил: сделал какой-то простой жест, из которого сразу стало понятно, что надо петь вместе со всеми — хотя бы лишь голосом, без слов. Так я и сделала.

Потом мне пришла в голову одна забавная затея. Я вспомнила песенку на немецком, которую разучивала с Антоном Карловичем, и принялась пропевать её слова, кое-как укладывая их на сложный ритм молитвы. Если мой монах хоть немного знаком с немецким языком, то у него будет шанс заметить, что я хулиганю именно на этом языке. А припомнила я «Лили Марлен»: песенка нравилась мне, и я не единожды проигрывала пластинку. Соседи стали коситься на меня с удивлением. Мой наставник делал вид, будто не замечает ничего необычного, однако я чувствовала, что его внимание обращено на меня, что он мягко изучает меня. Решила: пока достаточно упражнений в немецком, иначе шалость станет выглядеть нарочитой. На миг я запнулась, смущённо опустив глаза, и снова, как послушная ученица, запела одним только голосом, без слов.

Теперь коллективная медитация стала увлекать меня всё глубже. Голова опустошалась, в ней делалось всё просторнее, пространство сознания расширялось, звучное, гулкое — и не понять: ещё моё собственное или уже общее? В звучащей пустоте над головами молящихся проступили целые сонмы существ иной природы, выстроившиеся в строгой иерархии: мелкие духи, духи по-солиднее, святые, будды и бодхисатвы… Совершенно отчётливо я чувствовала не менее десяти уровней, хотя их, возможно, было и больше. И было совершенно ясно, что восхождение возможно лишь постепенно: от одной ступени к следующей; что никто наверху не услышит твоего слабого голоса, пока ты находишься на много ступеней ниже. И ещё: твой путь одинок и совершенно самостоятелен. Каждого молящегося доброжелательно ожидают выше, и терпение ожидающих безгранично. Ты можешь останавливаться, терять направление, срываться вниз — тебя будут ожидать с прежней доброжелательностью. Но никто не протянет тебе руку помощи. Ты можешь как следует попросить — и тогда тебя немного подтянут повыше. Но это означает только одно: ты уже достаточно созрел для новой ступени…

В настоящий момент того немногого, что я знаю о христианстве, мне хватает, чтобы если и не понять, то прочувствовать всю глубину различия двух систем обращения к Единому. Интуитивно я уверена, что в этой разнице кроется не противоречие, а взаимное дополнение и обогащение. Но теперь, как и тогда, девчонкой тринадцати лет от роду, я не могу оформить свои интуитивные догадки в сколько-нибудь убедительные суждения…

Потерять контроль и открыться я не боялась. Наоборот, пусть читают информацию, если интересуются и могут. Моя биография чиста и прозрачна: я сирота, я заброшенна и одинока в чужом краю. Я умею чувствовать духов и беседовать с ними и видеть прошлое. Долгое время — не сосчитать какое, так как время в разных обстоятельствах имеет разный ход, — меня кормили и одевали за то, что я умею делать всё это. И ещё: меня недавно забрал с собой незнакомец, странный бродяга. Он кормил меня и согревал, но потом чуть не изнасиловал. До сих пор во мне живы ужас и отвращение той ночи. Счастье, что бродяга не бросил меня умирать в незнакомых горах, а привёл в монастырь.

Вся информация, какой не положено знать моим новым знакомым, была заранее заботливо убрана мною под руководством моих учителей в специальные карманы памяти, ключей доступа к которым не даёт обычная совместная медитация, даже самая доверительная.

Потому я спокойно наслаждалась стройной красотой совместной молитвы двухсот человек.

Далее дни потекли в размеренном ритме: подъём затемно на молитву, однообразные трапезы, снова и снова молитвы. Этот непривычный режим жизни с обилием повторяющихся медитативных практик быстро и эффективно очищал сознание и настраивал на взаимодействие с тонкими энергиями. Сказать по правде, возможно, только благодаря регулярным медитациям я сумела собрать себя из того состояния бескрайней потерянности, в котором оказалась, оставшись в полном одиночестве в непривычном мире, среди чужих людей.

Между прочим, любопытно, что в этом крупном и густонаселённом монастыре почти не практиковали вознесения молений при помощи молитвенных барабанов. Очень большой барабан был всего один — недалеко от входа, в специально для него построенной нише. Он, очевидно, предназначался для паломников, которым монастырские ворота открывались во время крупных праздников. Ещё несколько маленьких барабанчиков находились в самых неожиданных местах, их иногда крутили послушники. От монахов, видимо, требовалась гораздо большая степень осознанности или погружённости при вознесении молитв, нежели даёт простое вращение большой деревянной игрушки. Должно быть, по той же причине, и ритуальных флагов в нашем монастыре было — кот наплакал, по сравнению с другими, даже крошечными, обителями.

По-прежнему никто не пытался заговорить со мной. Меня ещё не приспособили даже к самым простым хозяйственным работам, как других послушников. Возможно, из-за того, что — единственная особа женского пола, а может быть, это был такого рода карантин. Тем не менее под опекой молчаливого монаха я чувствовала себя в покое и безопасности.

Едва освоившись, я стала искать возможность выйти на связь с девчонками. Ведь такова была договорённость: дать знать о себе, как только проводник отведёт меня до места и оставит одну. Но в монастыре меня — вольно или невольно? — окружили таким гулким, прозрачным молчанием, что выйти на мысленный контакт — означало бы: стоя посреди монастырского двора, «секретно кричать в рупор», как советовал сделать известный персонаж из фильма «Волга-Волга». И я тянула, выгадывая удобный случай.

Если мой проводник успел отправить сообщение куда следует о том, что успешно сдал меня в монастырь, то наши напряжённо ждут весточки, и дефицитный, поскольку немецкий, валокордин хлебает стаканами не один Николай Иванович, а все, кто знает, что мне уже пора выйти на связь.

Случай связаться со своими не успел ещё представиться, а в воздухе над потаённой горной долиной раздался такой знакомый, такой неприятный, тягучий нарастающий гул — гул моторов тяжёлого самолёта, идущего на снижение.

Про радиомост, установленный между Берлином и Лхасой, знали наверняка, и вот оказалось, что существует также воздушный мост между Германией и Тибетом!

Немцы летали скрытно, на предельных высотах и начинали снижение, лишь когда оказывались, по расчётам, над самым сердцем Тибета. Опытный штурман находил по приметам заветную долину. В тот момент я не могла знать, что над монастырём пролетел именно немецкий самолёт, хотя интуиция подсказывала, что это так.

Монахи и послушники, побросав обычные дела, высыпали на просторный двор — смотреть. Выскочила и я, но самолёт успел скрыться из вида, гул затихал в отдалении. Ждать скорого визита гостей, похоже, не приходилось, поскольку самолёт приземлился, по всей видимости, довольно далеко, вероятнее всего за перевалом. И аборигены об этом прекрасно знали, так как добровольно разошлись по своим делам. По тому, как тибетцы разбредались по территории монастыря, как обсуждали происшествие, мне показалось, что для большинства из них зрелище было знакомым, хотя редким и по-прежнему завораживающим.

Надо бы спросить кого-нибудь, что случилось, ведь я выросла в диких горах и не имею понятия о звуке летящего самолёта. Но ловить кого-то наугад во дворе не имело смысла, а «мой» монах из своей кельи не вышел. Ну и к лучшему: учили же меня как можно меньше врать. Взволнована я была донельзя, и повезло, что некому было это заметить.

Поглядывая в окно, я обнаружила, что за ворота отправляется целый отряд простых монахов во главе с ламой. Не составило труда догадаться: собираются помочь гостям нести вещи. До вечера так никто и не появился. Стремительно стемнело, как это всегда бывает в горах. Значит, следовало ожидать появления «пришельцев» в лучшем случае завтра.

Я улеглась на своё тощее одеяльце и принялась успокаивать сознание.

Бродов распрощался с подчинёнными, всех поблагодарил за образцовую организацию операции и отправился пешком по направлению к Волге. Он не торопился: решил сделать себе маленькую поблажку в виде прогулки по зелёным улицам и созерцания заката за рекой.

Не известно, по какой причине, но совершенно точно, что в Москве он мог годами преспокойно обходиться без общения с природой. Если, конечно, не считать обязательных отпускных поездок в черноморские санатории. Он не любил гостевать на дачах у сослуживцев, а к брату в деревню ездил крайне редко и ненадолго — лишь для того, чтобы не утратить вовсе связь с тамошней роднёй. Иной раз хотелось пройтись по лесу и поискать грибов. Что ж, он отправлялся на служебной машине, шофёр — страстный грибник — не скрывал радости. Одной такой двухчасовой вылазки Бродову вполне хватало на весь сезон. В целом же… То ли Москва сама по себе была достаточно расцвечена зеленью скверов, парков и дворов, то ли её красота и живое разнообразие с успехом заменяли изменчивую прелесть природных явлений — в ней спокойно можно было оставаться безотлучно сколь угодно долго.

Теперь же, меньше полугода проведя в Куйбышеве — городе крупном, промышленном, местами весьма солидном и современном, — Николай Иванович беспрерывно чувствовал нехватку зрительных впечатлений. Вроде и не сказать, чтобы деревьев в центре города было мало, даже наоборот. Кое-что из архитектурной старины в сохранности. И всё же глазу не на чем отдохнуть. Исправляли положение лишь краткие командировки в Москву.

К середине лета раскалённый солнцем, пыльный каменный мешок центра города превратился в настоящую пыточную камеру. Николай Иванович, если только время позволяло, отправлялся по делам пешком, стараясь сделать крюк по набережной, а вечером — завернуть в Парк культуры, ботанический сад. Беда в том, что время позволяло крайне редко.

Именно потому, что воздух города представлялся Николаю Ивановичу вредным, он выбрал для здания Школы место на зелёной северной окраине. Жаль, туда не переведёшь лаборатории и руководство группы: всё же надо находиться как можно ближе к другим ведомствам и службам наркомата. Но детей — интернат и классы — удалось разместить в симпатичном здании с палисадником, расположенном среди садов.

Сегодня новые ученики впервые собрались вместе. Ещё только июль. Но решили не откладывать сбор на месяц, до августа. Пусть пока отъедаются, знакомятся со Школой, с наставниками, со спецификой занятий. Приезжал познакомиться с ребятами и куратор школы — товарищ Бродов. Школа теперь — полноценное учебное заведение, в ней есть свой начальник. Для детей — «директор». Николай Иванович осуществляет общее руководство. Для детей он — из категории «наши шефы».

Ребятишек набрали от восьми до двенадцати лет. Некоторые — из тех, что были взяты на заметку ещё до войны. Другие найдены буквально в последние месяцы. Николай Иванович, едва вернулся в марте в Куйбышев, дал распоряжение возобновить поиск способных детей. Проверяли не только нейроэнергетические возможности, но также и психическую устойчивость, и семейное окружение. За время весеннего затишья на фронтах удалось спокойно подготовить всё необходимое для открытия Школы.

Ребят старше двенадцати на сей раз набирать не стали: подростки нынче наравне со взрослыми работают, заботятся о семьях. Если они куда и стремятся всей душой — то на войну, а не в секретную школу, где занимаются вещами странными и на первый взгляд далёкими от нужд фронта. Кто-то остался единственным кормильцем семьи. Кто-то не захочет уезжать от матери и младших сам, а кого-то не пустят родители. Ничего, и так сделали отличный набор.

Михаил Маркович тем временем, собрав лучшие умы двух лабораторий, разработал новую методику взаимодействия с семьями детей и сохранения секретности. Бродов потребовал, чтобы методика была универсальной, надёжной, безвредной для психики и бескровной. Ему с лихвой хватило ошибки, совершённой при приёме в Школу Таисии! Необратимые последствия и для дела, и для ни в чём не повинной девочки, и для самого Николая Ивановича расхлебать удалось с огромным трудом, и то не полностью и не до конца. Тогда его извинял дефицит времени, недостаток опыта и чрезвычайность ситуации в стране. Теперь же все условия для разработки методики были.

После долгих дискуссий и бессонных поисков нашлось решение, простое и изящное.

Дети будут изучать общеобразовательные дисциплины, как в обычной школе. Часть из них — более углублённо. Всё это — не секрет. Об этом можно рассказывать родителям, друзьям детства. А вот перед началом каждого урока и практического занятия по нейроэнергетике, а также в процессе объяснения особо важных тем учитель будет спокойно, совсем не педалируя, повторять: «Это секретная информация».

Далее ребятам объяснят, что в письмах нельзя передавать секретных сведений. Если и напишут лишнее — не беда: на то и производится перлюстрация по законам военного времени. Всё лишнее будет вымарано. Если много слишком запрещённого в письме — воспитатель научит, что и как следует переписать. Это — первое.

Второе. Если родственники и хотели бы навестить своих чад, то не имеют такой возможности: кто воюет, кто работает до седьмого пота, кто перебивается с хлеба на воду и не имеет средств на дорогу. Если кто всё же соберётся, товарищи на месте найдут способ мягко и незаметно остановить.

И третье. Каникулы. У любого ребёнка обязательно должны быть каникулы. Иначе он не будет чувствовать себя свободным человеком, делающим в своей жизни свободный выбор. Он будет заключённым лагеря, пленником.

Так вот, перед неизбежной встречей с родными и друзьями Михаил Маркович или любой дежурный психиатр делает простое внушение, в результате которого всякая секретная информация и секретные умения будут временно погружены в забвение. То есть они, может, даже и будут помниться, но смутно, как сквозь сон, и рассказывать о них не захочется, а если и захочется, то мысли станут разбегаться, слова — путаться. Очень мягкое внушение. Подойдёт и негипнабельным — тогда вводится через добровольный транс, что отлично отработано с Таисией. По возвращении в Школу формула контрвнушения всё вернёт на свои места.

Тот же метод предварительной маркировки информации поможет расстаться с человеком, оказавшимся впоследствии неподходящим для секретной нейроэнергетической работы: ему «сотрут» ровно ту часть памяти, которая касается непосредственно закрытых сведений, зато непрерывность самосознания удастся сохранить…

В конце улицы замаячил просвет, засверкали блики от низкого солнца на водной глади. Над невысокой оградой ухоженного палисадника склонялись вишнёвые ветви, полные тёмных, сочных ягод. Надо же, чудом сохранилась вишня!

Необычно суровой прошедшей зимой здешние края постигло большое несчастье: вымерзли сады. Теперь идёшь по дачной улице, вроде зелено, но глаз то и дело цепляют яблони, груши, вишнёвые деревья с засохшими мелкими листиками, с лопнувшей корой на побитых морозом, отсыхающих ветвях. Их и выпилить некому.

А тут — живая вишня, с плодами! Как только её всю уже не оборвала вездесущая ребятня и воришки?

Николай Иванович остановился, сорвал несколько штук поспелее. Крикнул:

— Хозяева!

Никто не отозвался, и он не стал повторять. В конце концов, не ходить же сейчас с кульком! Заметил номер дома. Впрочем, и в других садиках — ягоды.

Бродов пригляделся. Вот в чём дело! Живы не деревья, а вишнёвые кусты, беспорядочная поросль, которую аккуратные хозяева обычно вырезают. Вот и клонятся до земли упругие, длинные пруты, похожие на прибрежный ивняк.

Нужно будет завтра отправить сюда шофёра, чтоб купил вишни побольше. Можно и на рынке, но тут будет прямо с веток и в достаточном количестве. Отвезти в Школу, а часть в Лабораторию — порадовать девчонок.

До чего тиха и пустынна улица! Неестественно. Летний жаркий вечер, а люди не гуляют, не пьют чай на старых верандах. Люди воюют, люди работают на оборонных заводах. По домам расселили много эвакуированных, но и те на работе. А детвора где? Должно быть, в пионерлагерях, где ребят стараются хоть как-то подкормить и подбодрить.

А проклятая война снова десятками и сотнями вёрст пожирает страну, как лесной пожар…

Лично Бродову открытие Школы принесло по второму ромбу в петлицы, поскольку он теперь руководил достаточно большим и разветвлённым подразделением, хотя и носившим по-прежнему кодовое наименование «Особая группа». Однако Николай Иванович испытывал иррациональную неловкость за свою принадлежность к высшему начсоставу: настолько неудачными он считал действия военного руководства в последнее время. Он знал из тех секретных докладов, с которыми ему полагалось знакомиться, как ропщут солдаты — не на тяготы войны, не на холеру, что разгулялась по всей прифронтовой полосе, а на бездарные приказы начальства. Гражданское население не роптало: люди молча, упорно делали всё возможное и невозможное, что зависело от них, — даже настроение старались поднимать себе и близким…

Бродов считал, что знает, как исправить целый ряд ошибок и просчётов, но не имел ни малейшей — даже теоретической — возможности повлиять на ситуацию и испытывал от этого острую, болезненную досаду. Его, человека, нюхавшего порох только на учебных стрельбах в Академии, слушать не станут и скажут: «Занимайся своим делом!» Он и занимался не покладая рук…

Прочитав очередную сводку, которая повествовала, помимо боевых действий, о стечении стратегических просчётов и тактических промахов, приведших к неудачам, Николай Иванович собирал очередное совещание отряда слежения.

— Товарищи, знаю, что работаете во всю силу, и всё-таки прошу: посмотрите ещё внимательнее, попробуйте другой заход какой-то, похитрее. Должно быть нейровмешательство, которого вы не учли! Не может на пустом месте…

Он сам понимал, что повторяется, что не в первый раз обращается к сотрудникам с одним и тем же призывом, и что те действительно стараются выполнить приказ, что тратят свободное время, предназначенное для отдыха, на поиск малейших признаков не выявленных ранее вражеских внесознательных воздействий на высший и средний комсостав. И всё-таки они должны найти! Не может же быть, чтобы на пустом месте…

Специалисты мучились, недосыпали, но отвечали одно и то же:

— Единственное изменение — степень давления…

Был у них в ходу такой рабочий термин: «общее давление эгрегора».

— С весны сорок второго фашисты резко усилили общее давление, и оно продолжает нарастать. Мы отвечаем усилением защиты. Защиты включением не хватает, применяем комбинированные варианты. Сдерживаем напор.

— Вам требуется подмога: ещё люди, артефакты?

— Будем рады пополнению! Но, по совести, на данный момент нам хватает ресурсов, чтобы держать оборону.

Они отлично знали: нет сейчас у начальника свежих людей для пополнения отряда! Бойцов же надо найти, подготовить. Наиболее действенные артефакты на данный момент тоже исчерпаны. И всё-таки Бродов настаивал:

— Благодарю за героический настрой. Он очень ценен. Но сейчас я хочу слышать настоящую правду. Вас же пробивают! По сколько уже раз враг выводил из строя каждого бойца отряда?

Да, у нейроэнергетов бывают свои ранения — и лёгкие, и тяжёлые. Называются «пробой». Никто не запишет в личное дело, что боец отряда слежения или защиты отвалялся неделю с температурой под сорок и симптомами неизвестного заболевания и выжил только благодаря стараниям шамана. Не запишешь в послужной список молодой здоровой женщины внезапную и тяжёлую почечную колику. Не выдашь нашивку за несчастья, которые неожиданно свалились на самых близких члену отряда людей. Порой последствия энергетического пробоя устраняются начисто, а иногда они, увы, непоправимы. Бывают и смертельные пробои. К счастью, в обоих отрядах пока обходилось.

— Возможно, силы тают, внимание притупилось?

— Николай Иванович, сил только прибавляется: мы ж не свои тратим!

За несколько лет он слышал эту фразу сотни раз с вариациями: «Мы ж берём из Космоса! Чем интенсивнее работаешь, тем больше сил». Она всегда действовала ободряюще.

— Да знаю! Но спать-то хочется? Сознайтесь хотя бы в этом!

— Хочется. Но это ничего. Мы потерпим. Мы уже и во сне научились работать.

Даже в разговоре с начальником они по привычке держали круговую оборону! Хорошо было с ними пообщаться, на душе легчало, но ясности в вопросе, с которого начали, не прибавлялось…

* * *

Ребята — новые школьники — понравились Николаю Ивановичу и полностью оправдали его ожидания. Живые, любопытные, активные. В меру озорные, в меру послушные. Все наделены умом и воображением. В отношении друг друга и взрослых настроены доброжелательно.

Они наперебой рассказывали о доме. Их переполняла гордость за отцов, старших братьев, сестёр, что воевали сейчас и писали бодрые письма с фронта, из госпиталей.

Пока ещё Николай Иванович не успел отнестись к каждому как к индивидуальности, они были для него стайкой. Стайкой птах, которых он намеревался прикормить, приучить к руке. Предстоит узнать поближе характер и привычки каждого.

В общем, открытие полноценной Школы — повод для праздника, но Бродова отчего-то ещё там, среди ребят и наставников, сжала тисками такая печаль, что он насилу выдержал всё необходимое общение и поторопился удалиться. Нервы сдают. Но сдаваться-то нет права ни у кого — тем более у нервов. Остаётся приводить их в порядок доступными средствами. Поэтому он решил сделать себе поблажку в виде часа свежести и тишины — и отпустил шофёра.

Вот и берег. Предзакатный штиль. Только свежий воздух с Волги оживлял стоячую тишину долгого дня. Невероятной широты горизонт. Солнце зарумянилось и по-вечернему ласково заглядывает в глаза. Здесь свежо дышится — не то что в каменном мешке раскалённого города. Но созерцание реки не приносит хотя бы временного чувства покоя, как было ещё весной.

Николай Иванович спустился к маленькой пристани и сел на кривоватую, почерневшую от времени самодельную скамью: широкая доска, пристроенная на пару чурбаков. Хотелось побыть самую малость наедине со своими мыслями, не отвлекаясь даже на ходьбу. Да и не мысли, скорее, образы недалёкого прошлого чередой атаковали сознание. Первые встречи с каждым из школьников первого набора. Как обживались в Лаборатории, как удивлённо и недоверчиво открывали для себя новый мир Игорь, Лида, Женя. Каждый был не похож на другого, уникален и неповторим. Теперь предстояло пройти этот путь с самого начала.

Воспоминания, хоть и пропитанные этакой стариковской печалью о былом, всё же были благом, поскольку отвлекали мысли от войны.

Вот Таська впервые переступает порог особняка на Гоголевском, с живейшим любопытством оглядываясь по сторонам, не представляя, что навсегда оставила за «парадной» дверью всю свою прежнюю жизнь. Вот девочка не по дням, а по часам взрослеет, приобретая знания, раскрывая свои силы, встречая с решимостью, с открытой душой и ответственность, и опасность… «Николай Иванович, вы меня не выдадите? Обещайте!»…

Бродов резко встал со старой скамейки и зашагал вдоль берега в сторону центра города. Сухая тропинка была хорошо натоптана и светла. Пока что закатное небо ещё полно света, но, идя по берегу, и в темноте не заблудишься.

Легко думать об Игоре: каждый его шаг хорошо известен. А о Таське лучше не строить ни догадок, ни предположений: непродуктивное занятие. Вообще нельзя слишком много думать о ней, звать её мысленно: мол, где ж ты, дай скорее о себе знать! Пока даже дистантное слежение рано подключать. Всё это может ей навредить, отвлечь. Она знает ситуацию лучше и не пропустит удобного момента. Надо терпеливо ждать.

До площади оставалось — рукой подать, а там — и до гостиницы, в номере которой был его временный дом. Неизбежная светомаскировка из-за появившейся этим летом угрозы авианалётов добралась и до резервной столицы; набережная темна. Но не безлюдна. Для горожан и эвакуированных настал наконец час отдыха от знойного и трудного дня, возможность подышать речной прохладой. Высыпал народ из театров: вечерние спектакли закончились. Фигуры людей проступали в свете месяца, мерцали красные огоньки папирос. Слышался осторожный смех, издалека доносились звуки музыки — не поймёшь: не то патефон, не то живая гармонь.

Одна девичья фигурка отличалась от остальных порывистыми, нервными движениями: девушка то ускоряла, то замедляла шаг, оглядывалась по сторонам. Искала кого-то среди глубоких теней от деревьев и кустов? Пропорции фигуры показались Николаю Ивановичу знакомыми. Но можно ли толком что-то разглядеть вдали, в темноте? Он продолжал в прежнем темпе шагать вперёд. И девушка шла навстречу своей рваной, сбивавшейся походкой. Может, что-то случилось у неё?

Вдруг девушка приветственно замахала рукой и побежала вперёд. Между ней и Бродовым оставалась лишь одна пара, двигавшаяся также ему навстречу. Он быстро оглянулся: сзади совсем никого. Значит, так и есть! Это Лида. Узнала его и спешит навстречу.

Что же стряслось? Что-то произошло в группе или Бродова срочно вызывают наверх? Но почему именно Лида его разыскивает — не кто-то из младших командиров, не заместитель, в конце концов? Она сама, лично спешит что-то сообщить начальнику?

— Николай Иванович, Таська выходила на связь!

В принципе, вот подходящий момент для связи со своими: в монастыре все взволнованы, никому не до меня. Но что я сообщу? «Здесь немцы». Это не так. Я не имею точной информации, кто там прилетел и куда направляется. «Моя участь ещё не решена». Таким способом не долго перепугать наших до полусмерти. Просто дать знать: «Я благополучно внедрилась в монастырь». Но эта информация уже устарела. Девчонки обязательно считают моё волнение, ощущение нестабильности. Опять получится повод для беспокойства и ненужных гаданий на кофейной гуще о том, что происходит со мной на самом деле. Нет. Рано выходить на связь. Надо ещё ждать.

Я снова подумала о стаканах валокордина — уже без весёлой усмешки, как в первый раз. Не известно, сколько мне ещё оставаться в тишине. Наших надо хоть как-то успокоить. Есть же надёжный канал! Стопроцентно защищённый сердечный канал. Ни фактов, ни подробностей по нему не передашь, но главное — вполне можно: у меня всё хорошо, чего и вам желаю. Люблю вас, родные мои, привет!

Я открыла сердце. Связники мои будто того и ждали. Мы сердечно — в прямом смысле — обнялись. Спустя минуту-другую, если не меньше, я умиротворённо свернулась калачиком и преспокойно заснула, и так мне было тепло под тощим монастырским одеялом, как будто лежала на полатях.

В середине следующего дня резкие звуки немецкой речи застали меня, когда я находилась в помещении. С заколотившимся сердцем побежала к окну — смотреть. Привычно контролируя мотивировку действий и эмоций, решила, что она прозрачна: ведь я услышала знакомую с детства речь! Впрочем, никто за мной не наблюдал.

Монахи и послушники снова высыпали, как горох, во двор: глазеть на гостей. Я же мало разглядела: немцы уже прошли мимо; маячили по двору их серые спины, обтянутые форменной одеждой, кепи и даже — на двоих или троих — фуражки с высоко вздёрнутыми тульями. Человек двадцать их было, сопровождаемых самыми уважаемыми ламами. Прибывшие немцы большей частью были худощавы, с прямыми костистыми плечами, многие — выше среднего роста. То ли для тибетских экспедиций нарочно подбирали образцовых арийцев — или, как было принято выражаться официально, «индогерманцев», то ли так случайно совпало.

Как и во время учёбы, когда приводилось прикасаться к фашистам на расстоянии, я снова ощутила холодную, со стальным отливом цельность их энергетики, жёсткую целенаправленность и спаянность этих людей. Ещё они были уверенные в себе и гордые. Ни у кого из наших я ни разу — ни до, ни после — не встречала такой всепоглощающей уверенности в себе: в собственном праве и собственных возможностях.

Немцы скрылись среди многочисленных построек. Наверное, их повели на приём к настоятелю, а потом будут размещать как почётных гостей.

Когда настанет момент знакомства, я имею право оробеть, но должна и обрадоваться. В первую очередь — звукам родной речи. Я выросла в диких тибетских ущельях и долинах, но я — девочка, которой мама читала в детстве Эдды, родители говорили по-немецки… А я и впрямь была рада, что слышу речь, на которой мне во много раз легче объясняться, чем на тибетском. Рада, что приблизилось моё вступление в большую игру, которого я уже устала ждать.

Что ещё должно привлекать меня в немцах? Пусть будет эта их оголтелая самоуверенность, ощущение принадлежности к неудержимой силе. У меня, потерянной девочки, изголодавшейся по надёжной защите, появится возможность спрятаться за костлявые спины этих людей от скитаний и бед. Тем более что мой отец-коммерсант тоже был худощавым, высоким и костистым — сходство с нынешними приезжими налицо.

С трудом верю, что могла рассуждать тогда так стройно, логично и отстранённо, как могу это делать сейчас. Но меня хорошенько обучили искать внутренние основания, на которых всё, что делаю и чувствую, становилось бы максимально искренним и естественным. Я щёлкала подобные задачки легко, как семечки. И ещё: всякими рассуждениями я ведь успокаивала своё сознание: не было для меня лучшего способа успокоиться, чем разложить всё, что волнует, по полочкам.

И страшно мне было, и нетерпение охватило: скорее бы! Всегда ведь спокойнее, когда уже действуешь, чем когда только ещё ждёшь и готовишься. Вместе с тем я чувствовала, что знакомство с «соплеменниками» состоится, скорее всего, не сегодня.

Гонг зазвучал, пора было на очередную молитву.

Интересно, а есть ли среди членов экспедиции практикующие оккультисты? Вечером, после отбоя, я аккуратно потянулась мыслью к немцам, которые отдыхали в отведённых им покоях. Любопытство — вполне законное: встретила «родичей», как-никак.

Чёткая, простроенная, сбалансированная энергетика — практически у всех. Отряд подобран не случайно: он состоит из опытных путешественников и исследователей. Легко прочитывается также принадлежность всех без исключения к жёсткой и секретной структуре. Эти люди наделены развитой интуицией и твёрдой волей. Однако практикующих среди них не заметно: ни особого свечения головы и рук, ни клубящихся тёмных полей, как у шаманов. Или же я чего-то не знаю ещё о немецких практикующих.

Целый следующий день я ждала, но ничего не происходило. Не скрывая заинтересованности, я выискивала взглядом немцев, а мой опекун-тибетец окружил меня такой плотной атмосферой прохладного буддистского сострадания и покоя, что невольно стало казаться, будто он знает о моих подлинных планах и сочувствует им. Между прочим, мы с ним установили чудесный мысленный контакт, и я очень старалась хотя бы через это продемонстрировать свои способности. Но, понятно, секретная информация оставалась надёжно скрытой в тех самых, заранее подготовленных, карманах памяти.

Весь день мы ходили и на молитвы, и в столовую, и по делам, но фашистов увидели пару раз лишь издали. Я решила: пора действовать! Я ведь даже не знала, сколько времени немцы пробудут в монастыре. Интуиция подсказывала, что они надолго. Но мало ли что может заставить их поменять планы. Кроме того, если буду и дальше молчать, выйдет подозрительно. Надо задать «моему» монаху вопрос о людях, говорящих на моём родном языке. Или самой инициировать контакт.

Однако проявлять инициативу мне не пришлось. То ли монах успешно прочитал моё мысленное обращение к нему, то ли события двигались заранее определённым чередом, только на следующее утро я стояла перед высоким мужчиной в сером мундире с резкими чертами лица и совершенно ничего не выражавшими глазами.

Конечно, на физиономии немца, который, как выяснилось позже, возглавлял экспедицию, отражались и любопытство, и прагматический интерес, но глаза оставались неподвижными и будто пустыми. Единственная человеческая реакция: он то и дело взглядывал на мою бритую голову, едва начавшую обрастать светлой щетинкой.

— Дитя, ты говоришь по-немецки?

— Да, господин!

Вот и настал момент, к которому меня готовили особенно тщательно. Пора рассказать свою легенду. Неторопливо, без лишнего рвения, но и без утайки я отвечала на вопросы.

Вообще-то я впервые в жизни — не считая младенчества — встретила соплеменников. Прежде я знала лишь двоих немцев: мать и отца. Мне куда интереснее узнать что-то об этих людях, о стране, откуда они — и я тоже — родом, нежели рассказывать тягостную и смутную историю собственной жизни последних лет. Мне и пожаловаться хочется, да я толком не соображу, на что именно.

На чужого дядьку, который сначала спас меня от голодных скитаний, а потом пытался изнасиловать? Стыдно. На няньку, которая годами таскала меня из деревни в деревню, заставляя общаться за деньги с духами и выступая в качестве переводчицы, поскольку я с грехом пополам говорила лишь на одном диалекте тибетского? Так я не понимаю толком, что она использовала меня, — только чувствую. На то, что лишилась материнской ласки и отцовской защиты? Но отца я почти не помню, а мать была странной женщиной, увлечённой мистическими идеями. Воспитывая меня, она старалась сохранять равновесие чувств и достичь состояния непривязанности к чему бы то ни было земному, в том числе к собственному ребёнку. Я не сумею толком объяснить, чего лишилась, оставшись без матери, помимо крова над головой.

Из-за всей этой эмоциональной петрушки я отвечаю на расспросы вяло, без энтузиазма и всё выжидаю удобного момента, чтобы перейти в контрнаступление: задать, наконец, интересующие меня вопросы о жизни в далёкой, овеянной для меня легендами Германии. Но я — вежливая девочка, чтобы не сказать «запуганная», приучена уважать старших, потому не перебиваю и старательно рассказываю всё, что интересует дяденек с удивительно белыми лицами, одетых одинаково, будто монахи.

На самом деле рассказывать легенду интересно. Всё равно что пересказывать любимую, зачитанную до дыр книжку. Ты можешь коротко изложить сюжет, а можешь припомнить все детали и подробности. Ты так ясно представляешь себе героев, обстоятельства их жизни и приключений, будто всё, описанное в книжке, происходило лично с тобой. Если же о чём-то автор поленился упомянуть, можно в любой момент сказать: «Я забыла» — и поискать недостающее звено вместе со слушателем, опираясь на косвенные данные и логику.

Если начал беседу со мной один человек, то в разгар её вокруг меня уже собралась едва ли не вся делегация. Каждый вновь подошедший вольно или невольно повторял уже заданные вопросы. Получалось, что я рассказываю по несколько раз. Я была предупреждена, что так оно и будет. Некоторые члены экспедиции — не только учёные, но и опытные разведчики. Даже если они и отнеслись без лишней подозрительности к беззащитной девочке с необычной судьбой, всё равно чисто автоматически включились в процесс проверки поступавшей от меня информации. Такая ситуация была сто раз проиграна ещё дома.

Новообретённые «соотечественники» сразу и на знания меня стали проверять, на культурный кругозор. Интересовались, умею ли я считать и читать. И прозвучал — прозвучал-таки! — вопрос, из-за которого порядком понервничали и я, и мои наставники:

— Матушка, должно быть, читала тебе добрые старые сказки?

С чистой совестью и глубоким наслаждением я дала ответ: мы с матушкой ненавидели детские сказки. Она пыталась их читать, я — слушать, но невзлюбили обе и скоро бросили. Любила Эдды. Особенно — Старшую!

Вот и огонёк полыхнул в награду мне в холодных немецких глазах! Бросив мою биографию, мы перешли к самому интересному: моим умениям и повседневным занятиям. И пришла пора драгоценным «соотечественникам» узнать, что девочка Хайке вовсе не верит в духов, а считает их точно такой же реальностью, как живые люди, и беседы с ними для неё — примерно то же самое, что разговоры с незнакомцами: порой увлекательно, порой трудно, порой опасно. И ещё: она убеждена, что все могут точно так же, но большинство — ленится.

В легенде моей был один очень скользкий нюанс, над которым, как понимаю, долго бились специалисты. Как вышло, что я, прожив в Тибете большую часть жизни, так плохо объясняюсь на тибетском языке? С провалами в немецком понятно: оставшись года три назад без матери, я успела многое позабыть. Но как же вышло, что местного наречия я не освоила в совершенстве? Тут и пригодилась нянька. В реальности у матери была помощница по хозяйству — тибетка, которая исчезла, когда семьи коснулось смертельное поветрие. Проще простого убедить всех, кому это будет интересно, что нянька забрала ребёнка с собой.

Итак, я росла ребёнком замкнутым и слыла странной, потому с местными детьми не сходилась. А после смерти матери нянька присвоила меня и мои медиумические способности и принялась со мной гастролировать. Фактически, нянька сбежала со мной, обставив всё так, будто и я не пережила недуга. Начались скитания по самым отдалённым и заброшенным уголкам. Нянька опасалась, что нас ищут, потому избегала проезжих дорог и крупных селений. Женщина не могла знать, и я как будто не знаю: искать некому, родственников в Германии не осталось.

Поскольку я как будто не знаю, то первый вопрос, что мне удаётся задать дяденькам в серых мундирах: не могли бы они помочь мне найти родных? О, конечно же, они поищут моих родственников!.. Тем с большим энтузиазмом, чем сильнее их заинтересуют мои способности.

Ламы, видимо, рекомендовали меня как полученную из надёжного источника, а немцы были склонны доверять ламам. Расспрашивали меня доброжелательно и выслушивали ответы с видимым сочувствием. С другой стороны, члены экспедиции хотели докопаться до множества деталей и подробностей. Им же требовалась точная информация для идентификации моей личности. У них и мысли не закралось, что девочка может оказаться русской шпионкой. Я бы почувствовала. Но нет: при всём богатстве воображения сотрудников «Аненербе», на такое у них фантазии не хватило.

А вот не аферистка ли? Хитрюга каких-нибудь голландских кровей, сочинившая себе ради заработка мистический дар, а ради выгодного знакомства с немецкими офицерами — биографию. Однако хотелось немцам верить в другое: что перед ними — уникальная немецкая девочка-самородок, маугли Тибета.

— Настоятель сообщил, Хайке, что вы общаетесь с духами, — сказал герр Кайенбург, начальник экспедиции, с подчёркнутым уважением.

Я потупила взор.

— Я никому не говорила здесь. Боялась, что не поверят. Здесь это делают уважаемые учёные ламы, а не какая-то безродная девчонка.

— Никогда не смейте так говорить, Хайке, — собеседник аж брызнул слюной, — если вы — немка!

Ясно. Он уже поверил, что я — немка.

Однако решающее слово оставалось за Берлином, и шифрованный радиозапрос о семье девочки-потеряшки ушёл в ту же ночь. Ответ скоро найдут. Я «не сумела» назвать свою фамилию, зато «вспомнила», чем торговал мой добрый немецкий папа. Семью быстро вычислят по архивам коммерческих обществ. Пусть после этого их «Гуляки» ищут на севере Тибета деревушку, где кончила дни моя мать. Найти непросто, но возможно. Пусть ищут следы загадочно исчезнувшей служанки-няни. Местные жители подтвердят главное: какая-то иноземка жила поблизости несколько лет назад, и маленькая дочь у неё была. А умершей девочку никто не видел, потому что боялись приближаться к заразным. И ещё потому, что им сделано соответствующее аккуратное внушение. Искать дальше, где «гастролировали» нянька с девочкой, проблематично: никто же не знал, куда они ушли, а горная страна велика. Мой провожатый тоже не сказал никому, откуда привёл меня.

— Я всю жизнь вдали от отечества, — вздохнула я виновато. — Мать гордилась, что мы — немцы, и научила меня. Но потом я скиталась. Здесь никто не понимал, что значат слова «немка», «из Германии». Я, такая, была совсем одна.

От жалости к вымышленной героине моего моноспектакля на глаза навернулись слёзы. Не напрасно всё-таки Антон Карлович мучил меня сентиментальными немецкими сказочками. Вот и пригодилось: так живо представила себя несчастной героиней сказочки, что сама почти поверила. А и то сказать: далеко ли от истины, что «я, такая, тут совсем одна»?

Невольно вспомнилось моё весёлое новогоднее открытие: «Ох и шулерская у нас, товарищи, игра!» Тут уж я едва не рассмеялась, но Кайенбург, впечатлённый дрожащим голоском и слезами бедной сиротки, уже неуклюже гладил меня по голове и приговаривал:

— Ничего, дорогая Хайке, всё плохое в прошлом. Вы больше не останетесь одна!

Пора выруливать на полезную тему:

— Как же уважаемые ламы узнали… про духов? Им, должно быть, рассказал тот человек, что привёл меня сюда. И они поверили? Неужели поверили?

— Хайке, — собеседник, в свою очередь, удивился моему глупому вопросу, — для ламы это так же очевидно, как то, что вы — европейская девочка и что мы с вами говорим на одном языке. Разве вы не знаете?

— Я прежде ни разу не жила в монастыре. Мне приводилось много слышать от няни, что есть ламы — настоящие кудесники. Да и мать рассказывала чудеса. Но я встречала только странствующих монахов, а они… они странные. Они упрекали меня, что я сочиняю про духов, говорили, что только они имеют доступ к живым и мёртвым.

— Среди странствующих монахов хватает самозванцев. Просто вы делали эту работу лучше них и составляли им конкуренцию. Вот привезём вас в Германию, попадёте к самым лучшим в мире специалистам. Те сумеют раскрыть ваши таланты!

Вот это дело! Меня готовы взять в Германию и показать лучшим оккультистам. Всё идёт по плану, лишь бы получить подтверждение из Берлина.

Мне выделили крошечную комнатку в покоях, отведённых для размещения экспедиции. Комнатёнку строители монастыря, видно, задумали как кладовку, и она не имела окна. В ней, если занавесить дверь, царила абсолютная темнота. Не припомню, чтобы когда-либо прежде я спала таким тяжёлым сном, как в ту ночь. Чёрная, лишённая сновидений дрёма сменялась периодами тревожного бодрствования. Густая, тяжёлая энергетика нижних центров исходила от спавших за стеной немцев. Удивительно! Во сне они были больше фашистами, чем наяву! Но энергетика аненербовцев дополнялась и усиливалась аурой, присущей самому помещению, казалось, испокон веков.

Утром меня приветствовали как свою. Как свою кормили настоящим немецким завтраком с колбасками и прочими атрибутами сытой и непостной жизни. Батюшки-матушки, сколько же еды они навезли с собой!

После такого приятного начала дня я оказалась в большой, но также лишённой окон комнате с низкими потолками, обставленной небольшим количеством деревянной мебели с искусной резьбой и цветными узорами. На массивном столе стояли столь же массивные свечи, которые, при своём крупном размере, неярко светили, зато издавали незнакомый, сложный, ненавязчивый аромат.

Господин Кайенбург привёл меня сюда и, остановившись, повернулся — так, что мы оказались напротив друг друга. За спиной же моей у дальней стены находился сам лично настоятель монастыря. Кажется, его сопровождали ещё два-три ламы или монаха, но те никак не проявляли своего присутствия, даже мыслями.

Безо всякой преамбулы Кайенбург поднял левую руку с раскрытой ладонью и растопыренными, присогнутыми крючком пальцами на уровень моего лица. Он стал многозначительно произносить короткие фразы на непонятном, резком языке. Может, на древнегерманском? И выжидательно смотрел мне в глаза. От аромата свечей и от его неожиданных манипуляций меня слегка «повело». Отличное рабочее состояние! Хочешь — впадай глубже в транс, а не хочешь — не впадай.

Теперь — вопрос для срочного решения: выдать свою негипнабельность или нет? Хотелось бы узнать, что немец и настоятель собираются делать со мной, если я потеряю контроль. Чтобы это выяснить, надо сделать вид, будто я на самом деле «поплыла». Но обман быстро раскроется: по движениям глаз, по внезапному провалу попытки воздействия, по состоянию энергетики. Меня учили всегда оставаться максимально искренней в телесных и душевных проявлениях. Так и поступим.

Я не без иронии вопросительно уставилась Кайенбургу в лицо. Мол: «Вы что-то хотели, господин? Так будьте любезны выразиться яснее!»

Вопреки моим ожиданиям, немец не смутился. Он сделал ещё один пасс рукой, уводя мой взгляд в сторону, в тёмный угол комнаты, и быстро, повелительно спросил:

— Кого ты видишь?

А, так вы, герр, духов заказывали? Так бы сразу и сказали! Больше иронизировать про себя не пришлось, потому что я сразу их увидела — почти явственно.

— Рыцарей. На них доспехи и белые мантии с крестами, — привычно отрапортовала я.

Их был целый отряд, но большая его часть пряталась в тени, а вперёд выступали человека три-четыре.

Сам товарищ Бродов лично подробно знакомил меня с историей тайных орденов, и я поняла, что рыцари принадлежат к одному из древнейших.

— Они… Они… — Я подбирала подходящее слово. — Будто волшебники. Те, что впереди, волшебники и воины.

— Хайке, вы уверены? — переспросил Кайенбург уже безо всяких ужимок и вождения руками.

Ну, знаете ли! Да в них я уверена больше, чем в вас! Они симпатичнее.

— Уверена, господин Кайенбург.

За моей спиной еле слышно шептал по-тибетски переводчик. Не знаю, как он перевёл «рыцарей». Как «древних европейских воинов»? Точно, что как-то перевёл.

Внезапно, устремив взор на настоятеля, мой «экзаменатор» очень быстро произнёс по-тибетски короткий вопрос. Чудом я разобрала:

— Это верно?

— Несомненно, — степенно подтвердил настоятель.

Подумав, глава экспедиции спросил меня:

— Реликвии у них?

Я ещё не успела припомнить значения слова «реликвия», а ответ уже пришёл:

— Это нечто у них.

Немец вновь глянул в сторону лам — как мне показалось, несколько нервно. И сказал, обращаясь ко мне:

— Спасибо, Хайке! Не станем переутомлять вас. На сегодня достаточно.

Он снова повелительно провёл ладонью перед моим лицом. Ну прямо как Михаил Маркович, если не считать, что тот держал пальцы полностью развёрнутыми, а немец — хищно скрючивал. От свечи и рука господина Кайенбурга приобрела тускло-жёлтое свечение.

Я всё время мысленно подтрунивала над происходящим, чего практически не умела делать прежде. Объективно же, было от чего струхнуть! Да, меня учили сопротивляться и действию психотропных веществ, и нейроэнергетическим вмешательствам в сознание и подсознание. Я научилась отражать двойной удар: химический и нейроэнергетический, что продемонстрировала на экзамене. Глава экспедиции со всеми его способностями был мне по плечу. Однако воздействие лично настоятеля одного из самых сакральных ламаистских монастырей — сомневаюсь, что смогла бы выдержать! Тем более усиленное неизвестным веществом, наполнявшим лёгкие вместе с дымом свечей.

Но на Родине меня поддерживают с помощью Великих энергий. От меня скрыли это, провожая в путь, но я не могла не чувствовать! И Великие энергии, видно, были на моей стороне, потому что совместный эксперимент надо мной, считай, провалился. Видно, планировалось организовать мне встречу с какими-нибудь местными духами и посмотреть, как я буду с ними управляться, если не они — со мной. Но пришли совсем другие товарищи, и у фашиста с ламой возник конфликт интересов, поскольку первый явно не хотел раскрывать второму секреты древнего ордена, и второй это почувствовал. Тем не менее испытания на том не закончились.

Я уже почти не сопротивлялась подступавшему забытью, поскольку не находила опоры меркнувшему сознанию, а честнее — утратила волю к сопротивлению. Сзади на меня тяжело и душно, как во сне, навалились несколько человек и принялись запихивать онемевшее тело в большой сундук. Для этого пришлось согнуть мне ноги в коленях и подтянуть к груди, а голову наклонить. Так, на коленях, скрюченная, лицом вниз, я и оказалась плотно прикрыта крышкой сундука. Тьма, бесчувственность, беспамятство…

После отключения сознания душа, как положено, поднялась над телом, чтобы поразмяться. Но не та, самая лёгкая её часть, что обычно выходит во время сна, а та, гораздо более мощная и плотная, что покидает тело при начале его умирания. В отличие от яви, где я позорно размякла и потеряла контроль, теперь — воспарив над телом — я довольно неплохо сознавала происходящее.

На меня пристально уставился настоятель. Он не пытался воздействовать — он изучал. Немец ничегошеньки не видел и был вынужден терпеливо ждать.

Поразительно то, что настоятель оставался чётко в границах своего физического тела! Даже бордовое с жёлтым одеяние будто приросло к самой его сущности!

Таким образом, лама оставался стоять в помещении для тайных ритуалов, а я быстро и легко поднималась всё выше. Я чувствовала, что никто не держит меня, и понимала, что, пока не очнусь от забытья, могу погулять, где вздумается. Отчаянно хотелось побывать на Родине! Смотаться в город Куйбышев, где никогда не бывала и где сейчас в разгаре настоящее лето, повидать своих, напугать кого-нибудь из наших, кто сумеет меня заметить, и тут же, смеясь, успокоить.

Побыть среди своих и отдохнуть душой — такой простой план.

Блокирующая программа, которую я сама себе старательно ставила во время подготовки, сработала чётко. В сторону Родины нельзя даже глянуть — не то что полететь туда.

Я в растерянности остановилась. Чем же заняться? Погулять по горам? И так кругом бесконечные горы — уж больше полугода. Пройтись по монастырю — пошуровать в тайниках? Глупее не придумаешь!

Так я и продолжала скучно торчать на одном месте, зависнув над монастырём и созерцая знакомые окрестности.

Настоятель, хоть посвящённые и не подвластны течению времени, своим временем, видно, всё же дорожил. Поняв, что ничего интересного уже не произойдёт, кратко и холодно информировал немца о результатах эксперимента, и они разошлись, взаимно насторожённые. Затем настоятель отдал соответствующие распоряжения. Меня вынули из гробообразного сундука, распрямили, вынесли на воздух. Душа стремительно и с неприятным ощущением трения всосалась обратно в тело — вся, кроме той, самой лёгкой, части, которая отвечает за здоровый сон.

Очнулась я при свете серого утра в просторном помещении с окном. Помещение было завалено постелями, рюкзаками, множеством вещей: одна из спален немцев. Никого. Нет, кто-то всё же ворочается в углу. Молоденький монашек в заношенной, тёмной от грязи рясе — моя «сиделка». Я быстро прикрыла веки, пока он ничего не заметил, и прислушалась к себе.

Физическое состояние хорошее, сознание — ясное. Всё произошедшее вчера в тайных покоях монастыря казалось нереальным — сродни тяжёлому сну, а недавний сон — ярким и осязаемым. Прокачала энергетические каналы и чакры. Энергия шла легко.

После того случая я больше не видела настоятеля. В первые дни в монастыре, ещё до появления немцев, я ощущала интерес к своей персоне некоего высокого духовного лица и была убеждена, что настоятель лично сканирует меня — с любопытством и весьма непринуждённо. Теперь же, после испытания свечами и ящиком, никакой высокопоставленный лама рядом с моим энергополем не появлялся. Ламы больше не устраивали мне мрачных и устрашающих проверок, а относились по-прежнему доброжелательно. Не то с облегчением, не то с чувством выполненного долга, они «сдали» меня своим гостям.

Начальник же немецкой экспедиции, наоборот, принялся экспериментировать с моими способностями на разные лады. Он придумывал испытания, сходные с тем, чем я занималась в Лаборатории: всяческие «угадайки», считывание информации, предсказания. Как правило, мне всё это давалось легко и нравилось. Я должна была показать «товар лицом» — большую часть своих возможностей! Атмосфера игры, увлечённости делом напоминала Лабораторию, и мне порой становилось стыдно от того, что в общении с матёрым фашистом я не испытываю гнева и отвращения. Меня так и учили, что не должна испытывать, но всё же… Вместе с тем я не успокаивалась: в душе жила насторожённость и готовность к подвоху. Но подвохов герр Кайенбург пока не устраивал. Единственной темой, которую он старательно обходил в своих занятиях со мной, был спиритизм. Он уже тогда смекнул, что с моей помощью можно выведать кое-какие нужные рейху секреты, и не собирался заниматься этим, находясь на чужой территории.

Ещё он вовсю подтягивал мой неважный немецкий: похоже, хотел произвести фурор своей «находкой» идеальной во всех отношениях немецкой девочки со сверхспособностями.

Члены экспедиции жили в лучшем крыле большого корпуса, предназначенного для сезонных паломников, приходящих в монастырь по большим праздникам. Существовали достаточно автономно, готовили здесь же. Я теперь столовалась с ними. Когда у них было настроение посетить общую трапезную, мы шли группой. Немцы редко посещали общие молитвенные собрания, но меня отпускали и даже поощряли туда ходить, однако это уже не было непререкаемо обязательным требованием, как в первые дни моей жизни в монастыре.

Гости из Третьего рейха вели бурную деятельность в окрестных горах и долинах по сбору образцов всего, что попадалось: флоры и фауны, почвы и воды, местного фольклора и рецептов. Собравшись толпой, они были страшно шумные, горласто-крикливые, но во время экспедиций-вылазок вели себя осторожно, сосредоточенно и тихо. Часть специалистов никуда не ходили, а проводили дни в общении с ламами и изучении старинных манускриптов обширной библиотеки монастыря.

Увидев, как один из членов экспедиции возится с рукописью на тибетском, я спросила, что там написано.

— Здесь записаны древние легенды о достижениях героев прошлого. Целый другой мир.

— Как в Эддах?

— Ещё необычнее. Когда вернёмся в Отечество, расшифруем рукопись, и ты обязательно её прочтёшь!

Ко мне они относились сочувственно, как к хрупкому ребёнку, которому много испытаний привелось пережить. У большинства в Германии были жёны и собственные дети. Отцы, судя по их разговорам в часы досуга, гордились детьми, забавлялись от души и добродушно хвалились друг перед другом. Отношение ко мне было также и осторожно-предупредительным, как к очень юной девушке. Между тем эти взрослые, увлечённые делом мужчины не знали, чем меня занять, и я была по большей части предоставлена самой себе.

Слоняясь без дела по монастырю в перерыве между коллективными молитвами, я решила совершить прогулку. Никто не ограничивал моих перемещений. Я спросила привратника, можно ли выйти за ворота. Получила утвердительный ответ, но сочла за благо уточнить, впустят ли меня обратно, когда вернусь. Впустят. Хорошо. Рисковать и уходить далеко я не собиралась: за три месяца, проведённых в пути, я достаточно нагулялась по тибетским долинам и ущельям. Мне нужно было отойти подальше от лам, чтобы попытаться выйти на связь с девчонками.

Красивая зелёная луговина покрывала склон, расположенный напротив монастыря, — через узкий, неглубокий отрог ущелья. Там не было человеческого жилья, не пасся скот. Оттуда монастырь лежал как на ладони — не заблудишься, а если тебя хватятся, то легко найдут. Эта луговина давно манила меня своей уютной уединённостью.

Я расположилась прямо на траве. Напротив открывался вид на монастырь, расположенный ниже. Размеры монастыря издали особенно впечатляли, а изъянов в виде обшарпанных стен, обветшалых, налепленных друг на друга хозяйственных построек, выгоревших на солнце линялых красок, вонючих, загаженных задворков — не было видно. Монастырь предстал во всей своей исконной цельности и величественности.

Вот я и одна! Так долго ждала этого момента!

Села, скрестив ноги, как во время коллективной молитвы, и принялась настраиваться, вспоминая последовательно специальные удобные образы, которые маркировали мысленную связь с девчонками. Подготовившись и почувствовав, что канал открыт, я собралась позвать Лиду: она у меня первая на связи. Если по каким-либо причинам не ответит, надо звать Женю. «Слышать» меня могут одновременно и обе. Время — не оговорённое, но девчонки всё равно ждут: так задумано.

«Будь осторожна! Ничего не предпринимай!»

Только в трансовом состоянии ты можешь так отчётливо считать даже тот сигнал, которого меньше всего ждёшь. До чего знакомая энергетика! Светлая, чистая, лёгкая, осторожная, определённо женская… Конечно! Ольга Семёновна! Ёкнуло сердце: отчего она на связи, что случилось?!

«Всё в порядке. За тобой следят».

Знакомая энергетика улетучилась так же внезапно, как появилась, а я открыла глаза и посмотрела в сторону монастыря. Вон, стоит посреди двора, вальяжно уперев руки в боки, и смотрит в мою сторону герр Кайенбург — начальник экспедиции. Он не прощупывает меня, не сканирует. Он просто смотрит. Да только он — видящий! Чего и следовало ожидать.

Я принялась скоренько соображать, что же он увидел. Мою ауру — поле человека, погружённого в транс или медитацию. Это только хорошо. Понял ли он, что я устанавливаю канал связи? Мог. Но я не успела никого вызвать. Может, я взывала к знакомому духу или к высшим силам. Ольгу Семёновну он определённо не считал, поскольку та вычислила его раньше и закрылась.

Человек, который просто наблюдает тебя мысленным взором, очень легко прикасается к тебе. Такое наблюдение запросто «зевнуть», если оно не окрашено эмоционально: острым любопытством, тяжёлой злобой, обожанием. Что видит человек в таком случае? Изменения в твоём поле, твои наиболее яркие энергетические связи, прямой контакт — как реальный, так и мысленный. В принципе, всегда можно сослаться на духовное общение с немецкой прапрабабушкой. Но лучше не рисковать, не привлекать внимания к своим связям на тонком плане.

Появление Ольги Семёновны стало приятным сюрпризом. Трудно сказать, на каком этапе специалисты из группы слежения подключились к операции по моему внедрению. Может, совсем недавно, из-за того, что я до сих пор не вышла на связь как положено. Смотреть со стороны могут и мои девчонки, но опытный оператор слежения сделает это гораздо точнее, потому что девчонки больше тренированы на диалог.

С другой стороны, может, так и было задумано, чтобы за мной постоянно приглядывали издали: так работать безопаснее.

Итак, наши всё же осведомлены о моих делах. Уже легче! И я не одинока.

Остался жутко неприятный осадок от собственного промаха, да ещё на виду у старших товарищей. Стыдоба! Больше я ни разу не совершила подобного.

С того дня я регулярно уходила для одинокой медитации на зелёную луговину. Отрабатывала техники, почерпнутые у лам на коллективных молениях, которые я по-прежнему посещала, пропуская только ночные и те, что приходились на время обеда с немцами. Мне, конечно, хотелось поучаствовать в тех вылазках, что совершали участники экспедиции по соседним горам и монастырям, но они отказывались брать меня с собой: мол, условия слишком суровые, идти надо быстро, и я не поспею за их размашистыми мужскими шагами. Возразить было нечего. Тогда я стала аккуратно прощупывать, чем же они там заняты, эти исследователи. Оказаться даже и пойманной за таким занятием вовсе не опасно: детское любопытство — не грех. Так что побольше детской непосредственности — и вперёд!

Выяснилось следующее. Меньше всего фашистов в данной экспедиции интересовали высокие оккультные материи! И этнография, и естественно-научные изыскания служили только прикрытием лихорадочной шпионской деятельности. Они много бродили по сёлам и просёлкам, много беседовали с людьми, чтобы выяснить, каковы настроения местного населения, отношение к китайцам, к англичанам, к японцам, к войне. Даже начальник экспедиции проводил кучу времени в общении с ламами высших рангов и совместном с ними разборе древних рукописей лишь для того, чтобы заручиться их доверием и поддержкой в вопросах политических.

Вместе с тем оккультные интересы членам экспедиции вовсе не были чужды.

В монастырь прибыл целый отряд лам, и сразу стало понятно, что именно этого ждали немцы. Они сразу бросили имитировать бурную деятельность в виде сбора камней и запуска метеорологических зондов, вновь переоделись в свои серые мундиры, нацепили щегольские фуражки и кепи и так ходили по территории монастыря от одного здания к другому. Началось интенсивное общение с ламами высших рангов. Среди прибывших таких было человек двадцать, остальные — сопровождающие, которые, выгрузив невообразимое количество вещей, в том числе подарков, незаметно слились с местным монашеским населением. В переговорах участвовали и наш настоятель с местной ламской «знатью». Всяческие встречи длились целыми днями: то совместные трапезы, то медитации, то обсуждения.

Наблюдая все эти ритуальные пляски со стороны, я, понятно, старалась уловить информацию, но ламы закрывались неведомым мне способом. Чувствовалось, что делают они это непринуждённо и, вероятнее всего, автоматически. Не пробивать же их защиту методом пролома! Я приглядывалась, потихоньку изучала.

Спустя всего несколько дней после прибытия объединённой делегации из Лхасы и Шигатсу тибетская экспедиция неожиданно окончилась.

— Мы отбываем, Хайке. Готовьтесь!

— Мы поедем в Германию?

— Полетим на самолёте. Обязательно в Германию, но сначала — на Кавказ. Будете там медитировать и молиться вместе с нашими ламами, хорошо, Хайке? Нам так нужна окончательная победа над русскими! Я верю, что мистика Тибета, помещённая в самое сердце Кавказа — прародины ариев, поможет нам!

Сомнений нет! Он произнёс это слово вторично.

— Что такое Кавказ? — выдавила я, чтобы выиграть время.

Немцы на Кавказе?!

Когда мы оказались в эвакуации, у нас откуда-то появилась большая карта европейской части СССР, и мы, наконец, получили возможность, как все, передвигать флажки, отмечая положение наших войск. Занятие было большей частью радостное: флажки отодвигались от Москвы, на юге — стремительно ворвались в Крым. Казалось, что фашистов теперь будут только гнать и гнать из страны, гнать всё быстрее. Я даже гадала: успею ли попасть в Берлин до окончания войны и не окажусь ли там одновременно с Красной армией…

Как и когда случилось, что движение снова пошло вспять, то есть на восток?! Немцы опять наступают? Какая же катастрофа случилась дома в те несколько месяцев, что я спокойно гуляла по горам чужой страны?!

Господи помилуй, а Москва? Если немцы на Кавказе, то что с Москвой, с Ленинградом? Как выяснить?

Как нельзя кстати пришлись уроки самообладания, которые давали мне в Школе.

Фриц взялся объяснять про Кавказ.

Я заставила себя открыть все чакры, чтобы взбодрить кровообращение и вернуть своему лицу здоровые краски: ведь прямо ощущалось, как кровь отхлынула от щёк.

Карты под рукой не нашлось. Пока Фриц пересказывал мне её содержание, помогая себе широкими жестами рук, я кое-что придумала.

— Значит, Кавказ — это тоже горы, вроде Тибета?

— Кавказ — родина ариев! Тоже высокие горы, но они не такие, как Тибет. Вы увидите, Хайке.

— И столица русских находится на Кавказе, как тут, у нас — Лхаса?

— Нет. Столица русских — Москва. Она очень далеко от Кавказа, на равнине.

— Очень далеко?

— Даже больше, чем от Лхасы до того тибетского селения, где вы жили с матушкой.

— Значит, их столицу… как это?… Москва, правильно? Их столицу вы… то есть мы, немцы, уже завоевали? Осталось завоевать эти горы — Кавказ?

Я старалась изо всех сил, чтобы голос не дрогнул. С голосом удалось справиться. Но сердце едва не выскакивало из груди. И губы задрожали, и руки. Одно спасало: мы находились в помещении, на улице было пасмурно, и маленькие окошки давали недостаточно света. Я повернулась так, чтобы оказаться спиной к окну. Сердце колотилось в горле. Итак, мгновения, пока Фриц набрал в грудь воздуха и сформулировал ответ, растянулись в целую историю.

— Всё наоборот, Хайке. Мы должны занять Кавказ, чтобы потом добраться до Москвы.

Из глаз брызнули слёзы от неимоверного облегчения. Я рассмеялась: не смогла удержаться. Заодно под прищуренными от смеха веками спрятала эти слёзы.

— Зачем же ходить таким кружным путём?

Я повторила тот жест, которым Фриц только что пытался разъяснить мне, как далеко находится от Кавказских гор Москва. Как будто именно этот жест рассмешил меня.

— Мне трудно вам объяснить, Хайке, так как вы не знаете, что такое топливо, — сказал собеседник слегка обиженно.

Хорошо, что обиделся. Обижаются только на своих, на чужих — злятся. А я — странная, что с меня взять?

— Как не знаю?! Я сама много раз жгла костёр, и…

— Нет же! Топливо для техники. Для машин, для механизмов, понимаете? Для самолёта, например, нужен керосин.

— Я видела машины. Ваш самолёт — тоже машина?

— Конечно. Машина с крыльями. Без самолёта, без танка — это машина, которая ездит и стреляет, — современную войну не выиграешь. Топливо для машин делают из нефти, а нефть добывают… Ну, это сложно… Из недр земли. На Кавказе много нефти. Если отобрать её у русских, они больше не смогут сопротивляться. Тогда мы дойдём и до Москвы, и… и вообще куда захотим.

Ещё не легче! Между тем я продолжаю узнавать много нового. Не может такого быть, чтобы в нашей большой стране нефть была только на Кавказе! И всё же Фриц говорит мне правду — я чувствую. Значит, без кавказской нефти нам станет гораздо труднее воевать. А ещё они намерены сделать Кавказ базой для масштабного нейроэнергетического воздействия. Так как же случилось, что мы сдаём Кавказ? Должно быть, все силы наших войск измотаны на московском направлении…

Скорее бы мне начать действовать, скорее бы найти точку приложения своих умений!

— Фриц, вы потом, когда найдёте карту, покажете мне, хорошо? Мне так интересно увидеть на карте Германию!

— О! Теперь Германия — очень большая. Великая Германия!

Едва закончив разговор с Фрицем, я поспешила с монахами и послушниками на коллективную молитву: надо было окончательно успокоить мысли и чувства, а успокоив, посмотреть.

Не сказать, чтобы я умела делать это очень хорошо, но всё же я могла заниматься диагностикой пространства по тем же принципам, по каким проверяют состояние здоровья человека. Надо взять или представить план, карту местности — и поводить над этой воображаемой или реальной картой рукой. Прислушаться к ощущениям. По ощущениям всегда можно определить, где плохи дела, а где всё спокойно, благополучно, где находятся враги, а где — свои. Если внутренним взором посмотреть, то увидишь тёмные и светлые зоны, а линия фронта прочерчена огнём.

Оставалось только досадовать, что раньше, околдованная загадочным покоем Тибета, я не практиковала работу с мысленной картой и не следила за ходом боевых действий.

— Николай Иванович, нет сил больше! Невозможно так работать! Мы ставим — они снимают, мы восстанавливаем — они опять открываются!

Видеть Ольгу Семёновну в расстроенных чувствах — событие из ряда вон выходящее. Женщина была одновременно и рассержена, и растеряна. Накипело, потому что она и её отряд, как выяснилось, длительное время боролись с проблемой самостоятельно, считая делом обыденным и неизбежным. Но ситуация постепенно усугублялась.

Суть проблемы была проста.

— Нельзя защитить человека против его воли. Мы ставим нашим уважаемым командирам качественные защиты, а они открываются. Открываются частично, но этого хватает. Смотрите, какие потери! Хоть приставь к каждому по шаману — не поможет…

Бродов с пониманием кивнул. Человек открывается, когда впадает в гнев, в эйфорию, поддаётся страху. Когда даёт волю тщеславию или чувству вины. Когда у него разум меркнет от желания во что бы то ни стало добиться своего. Ещё — когда обильно и бессмысленно матерится. Много есть способов потерять самоконтроль и стать энергетически уязвимым.

— Ольга Семёновна, так не в этом ли причина того, что давление фашистского эгрегора действует не только на физическую безопасность, но и на психику, на образ мыслей, на принятие решений?

Еле дотерпев, чтобы дослушать вопрос, та с энтузиазмом согласилась:

— Да!

— Что же вы прежде молчали?! Сколько я спрашивал вас, мучил! Ночей не спали — искали причину, а она на поверхности.

— Я не связывала. Ведь и раньше открывались. Не так катастрофично, но было.

— А была раньше эйфория от первого военного успеха? А было разочарование от того, что дальше опять забуксовали? Была усталость от войны?

Собеседница качнула головой, подтверждая, что он назвал факторы, проявившиеся лишь на второй год войны.

— Николай Иванович, нам бы провести инструктаж с каждым — хотя бы из высшего комсостава. Можем поодиночке, можем группами.

— Ольга Семёновна, милая, вы сами понимаете, почему это невозможно.

Специалисты привыкли вариться в тесном мирке, общаться друг с другом. Им кажется, что и те, чью энергетику они прикрывают, чьё сознание защищают, готовы разговаривать с ними на одном языке. А это далеко не так!

— Вы представляете, куда нас с вами пошлёт первый же?

— А так мы всё время будем в проигрыше! — запальчиво возразила начальница отряда слежения. — Что, если приказ на инструктаж придёт…

Женщина, не договорив, благоговейно подняла глаза к потолку.

— Ольга Семёновна, ну что вы?! — Бродов развёл руками.

Несмотря на трагизм обсуждаемого положения, он едва не рассмеялся, вообразив, как командующие армий, фронтов, члены военных советов, крупные тыловые начальники вдруг получают приказ с самого верха: незамедлительно уверовать в реальность мистического противоборства тёмных и светлых сил!

Даже и сама Ольга улыбнулась, оценив трагикомичность своего предложения.

— Есть выход. Пока не будем его обсуждать. Понимаем? Лето продержитесь, а там, надеюсь, полегче вам станет. Давление должно ослабеть. Пока вот как сделаем. Сосредоточьтесь не столько на укреплении защит, сколько на общем настроении. Лидия и Евгения тут вам в помощь: они очень хорошо умеют чистить энергетику пространства. Привлеките их. Нам какой нужен настрой от людей? Бодрость, уравновешенность, деловитость, уверенность…

— Сосредоточиться на гармонизации?

— Я не люблю этот термин. Он пустой, не живой.

— Не скажите, Николай Иванович! Мне вот он очень на душу ложится. И операторы его любят.

— Ну хорошо. Вы поняли, что требуется. Защиты держим, но переносим акцент на… хорошо, на гармонизацию. И будьте внимательны, пожалуйста: если заметите, что давление фашистов ослабевает, что какие-то сбои у них пошли — сразу доложите. Это важная информация.

— Слушаюсь.

Собирать мне было решительно нечего, и я рассеянно наблюдала, как копошатся «мои» немцы. Если задуматься, за прошедший год я участвовала в таком количестве разнообразных сборов!

Немцы укладывались так же чётко, дисциплинированно и поспешно, как наши военные. Должно быть, после первой радиограммы обо мне они получали ещё, потому что к окончанию тибетского этапа экспедиции уже относились совсем по-свойски, ничего особо не скрывали.

Я решила понаблюдать, из каких именно вещей, инструментов состоит багаж. Дошла очередь до ящиков и мешков с коллекциями. Что-то требовалось переложить компактнее, что-то завернуть надёжнее.

— Господин Кайенбург, давайте я помогу укладывать вещи!

— Спасибо, милая Хайке! Тут работы не так много, как кажется. Но… пожалуй: вот эти камни надо переложить кусками этой материи. Вот вам ножницы. Справитесь?

Подавив вздох разочарования, я взялась за дело. А на что я рассчитывала? Что мне доверят паковать дневники экспедиции и списки старинных рукописей в специальные непромокаемые мешки? Да такое ответственное дело я и сама никому бы не доверила! Рядом, пыхтя от усердия, этим занимался Фридрих. Механически нарезая куски мягкой материи, я настроилась. От рукописей тянуло плотно слежавшейся, густой и тяжёлой энергетикой. Светлой её никак нельзя было бы назвать. Но и не тёмной. Она казалась мощной и древней, как горы. Её пришлось бы преобразовать и приспособить, чтоб использовать во благо. Во вред — проще. Вспомнилась комната с шаманскими амулетами. Да! По качеству шаманская энергетика была похожа, но пожиже, раздробленнее. А эта — цельная.

Что, если попробовать вызвать образы, которые раскрыли бы содержание рукописей? С открытыми глазами вполне можно работать, даже если параллельно делаешь что-то механическое.

Вставали чёрные огнедышащие демоны; рушились города; мир, лежащий на чьей-то огромной ладони, обретал новые формы… А ещё маячили рисунки, сложно переплетённые из чётких линий.

Тем временем образцы минералов неумолимо подошли к концу.

— Что следующее? — бодро поинтересовалась я.

Кайенбург растерянно поискал глазами. Я отчётливо ощущала, как напряжённо ворочаются его мысли. Ему и помощь лишней пары рук была бы не лишняя, и обижать меня не хотелось. Но доверить неопытной девчонке паковать более хрупкие экспонаты — например, коллекции семян… Вся его немецкая пунктуальность начинала жалобно скулить! Знал бы герр, какая у меня сноровка всякие секретные ценности укладывать! Однако не знал — и хорошо! Всё же он выдал мне ещё какие-то образцы. Человеческие кости! Но настолько древние, что в них уже не осталось никакого воспоминания о прежних владельцах и носителях. Я начала эти реликвии заворачивать, а герр Кайенбург был так добр, что пустился в пространные объяснения о чистоте индогерманской расы и важности вопроса её происхождения.

Чем больше Кайенбург говорил, тем сильнее у меня было ощущение, что он и сам себе не верит. Что все эти камни, кости, образцы местной флоры собраны для отвода глаз. Если кто чужой спросит: что это вы везёте? А на самом-то деле…

— Впрочем, дорогая Хайке, всё это малоинтересно, — неожиданно подтвердил Кайенбург мои догадки.

Он мысли, что ли, читает? Ещё не хватало!

— Настоящая ценность — вы, Хайке.

Я так изумилась, что забыла смутиться, но собеседника моя реакция вполне устроила. Он самодовольно улыбнулся:

— Арийка и носитель древнего дара. Стопроцентная немка с тибетской закваской. Подлинный, не искусственный сплав Запада и Востока. Вы — будущее, Хайке. Здесь мы охотимся за мудростью древнего Тибета, за его тайными знаниями. Вы — живое воплощение всего, что мы ищем.

Я опустила глаза и прижала ладони к щекам так, как будто лицо горело от смущения. Вообще-то я была готова залиться смехом от радости, что задуманный трюк сработал идеально.

— Не смущайтесь, Хайке, привыкайте. Немке к лицу гордость! Уверен, что в Германии вас ждёт блестящее будущее.

Гордость, говорите? Я позволила себе улыбнуться, исполненная чувства тайного превосходства. Собеседник одобрительно кивнул.

— Знаете, о чём я подумал?

Риторический вопрос. Но я внезапно выпалила:

— О грехе. — И добавила на всякий случай: — Я не знаю. Извините, господин Кайенбург.

Так иногда случается, если хорошенько настроишься на приём информации, она врывается в сознание, а ты даже не можешь понять, зачем она и к чему относится.

— Хайке, моя интуиция редко подводит. Вы — действительно находка! Да, я подумал, что совершаю двойной грех, когда держу вас в этой тёмной и скучной комнате. Во-первых, надо дать вам возможность проститься с Тибетом, где вы выросли. Уверен: вас обуревают противоречивые чувства, и вам хотелось бы остаться с ними наедине. Во-вторых, преступно занимать вашу умную головку всей этой ерундой и суетой сборов. Будет куда больше пользы, если вы помедитируете лишний раз с уважаемыми ламами или в одиночестве! Так что вы свободны, Хайке, погуляйте!

Я вежливо поблагодарила и зашагала прочь. На тюках с трофеями мне ещё в самолёте лететь бог знает как долго. Прощупаю всё, что получится. Информация — она ведь из вещи, переполненной силой, сама брызжет во все стороны!

Множество послушников вразвалочку таскали к воротам тяжёлые сундуки и огромные, бесформенные мешки. Сундуки были покрыты резьбой и цветными узорами, мешки — из простой холстины — не прорезиненная ткань, не брезент. То есть все эти ёмкости были не немецкими, а тибетскими. Что же внутри? Подарки от лам немцам? За послушниками приглядывали ламы, давали указания. Все вещи складывались у ворот. В монастыре вообще царила излишняя суета: бордовые мантии сновали туда и сюда, заходили в разные постройки, вновь появлялись во дворе.

Мой бывший молчаливый наставник подошёл, заметив меня, и пожелал доброго пути. С ним вместе был довольно важный лама, которому меня, помнится, представили, когда я только попала в монастырь. Этот дружелюбно улыбнулся и сказал по-немецки:

— Я еду с вами!

По его интонации чувствовалось, что мой статус с момента нашего знакомства повысился в его глазах. Но что такое он сказал?! Верно ли я поняла его ломаное произношение?

— Едете с нами? — уточнила я с интонацией человека, получившего приятный сюрприз.

— Да!

— Очень приятно, что именно вы…

— Не я один.

Я вопросительно и уже с неподдельной радостью взглянула на своего наставника, но тот, очевидно поняв, о чём речь, отрицательно качнул головой.

Выяснилось, что с нами летит группа лам высоких рангов — человек двадцать: частью — из числа прибывших, частью — местные. Все они торопились и суетились. В последний момент, как обычно и бывает, требовалось многое продумать, обсудить, собрать. Привычка сохранять уравновешенность мыслей и чувств помогала ламам: они даже суетились степенно, с чувством собственного достоинства. И тем не менее мысли их были сосредоточены на предметах сугубо материальных. Простых монахов и послушников одолевали любопытство и чуждая просветлению зависть: кому ж не хочется полететь на самолёте и побывать в дальних краях?! Те ламы, что не уезжали, всеми силами старались поддерживать порядок и восстановить атмосферу отрешённой созерцательности. Вряд ли когда-либо их усилия были более тщетными!

Итак, все по уши заняты своими делами. Глубинная, мысленная и чувственная тишина монастыря резко нарушена. Тот самый момент, которого я ждала неделями!

Пользуясь давно полученной привилегией ходить где вздумается, я тихонько вышла за калитку и направилась на любимый зелёный склон, с которого вся территория монастыря открывалась как на ладони. Пусть увидят меня, если спохватятся: вот она, Хайке, преспокойно медитирует. Да и я буду приглядывать за ними.

Я села на траву, привычно скрестив ноги…

Ничего удобного для работы с тонкими энергиями я не находила в этой позе и теперь не нахожу. Но следовало демонстрировать приверженность тибетским традициям. Мне этот «лотос» не помогал, однако и не мешал…

Время было далеко от условленного, поэтому я настроилась на экстренный вызов.

Дежурила Женька. Мне повезло, потому что Лидочка — при всей моей любви! — менее доверчива к собственным ощущениям. Оттого она будет долго прислушиваться и перепроверять, прежде чем ответит. Это важно: она не должна случайно выйти со мной на связь без крайней необходимости. Вот Женьке уверенности не занимать!

Характерное мысленное прикосновение. Ни с чем невозможно спутать это ощущение — когда не ты думаешь о человеке, а человек сам интенсивно думает о тебе. Тем более — если хочет быть услышанным.

Я давно готовилась к этому сеансу связи, подбирала информацию и образы для её передачи. Несмотря на долгий перерыв в упражнениях, дело быстро пошло. Всё — как в радиообмене: сообщение — подтверждение приёма — следующий информационный блок; сообщение — запрос на уточнение — повторение.

Пока Женька переваривала очередной кусок сообщения, я поглядывала на монастырь: не позовут ли меня назад — и прощупывала пространство: нет ли за мной наблюдения на тонком плане.

Наконец справились с передачей. С нас обеих, думаю, семь потов сошло: новостей-то у меня накопилось видимо-невидимо! Теперь настала моя очередь задавать вопросы и принимать информацию.

Увы, мне так много не расскажут! Вся жизнь в Лаборатории — один большой секрет. Моя голова напичкала прежними секретами, а уж новых мне знать никак не полагается. Мне ведь что интересно? Ушёл ли Игорь и успешно ли внедрился? Набрал ли товарищ Бродов новых учеников в нашу Школу? Не готовят ли девчонок к внедрению? Последнее я узнаю, когда на связь выйдет новая, незнакомая напарница или напарник. Оставалось выяснить, все ли здоровы и нет ли у кого новостей дома, в семьях. Всё благополучно, если Женька не врёт. У Симы двоюродный брат тяжело ранен, но жив. Девчонки стараются лечить его, хоть расстояние до госпиталя очень велико. У Кати появился ухажёр — очень хороший парень, но скоро он опять отбывает на фронт. По умолчанию я догадалась, что Игорь уже где-то далеко, и Женя ничего не знает о нём.

Только я собралась попросить Женю объяснить, что происходит на Кавказе, и вообще показать главные события на фронтах, как заметила Фрица, призывно махавшего мне рукой с порога трапезного корпуса монастыря. Видимо, нас ждёт прощальная совместная трапеза. Пришлось прервать связь, наскоро объяснив, что следующий сеанс состоится опять в непредсказуемое время.

На рассвете вся делегация лам выстроилась во дворе для торжественной процессии. Все были в парадных одеждах, на головах — шапки с огромными гребнями. Сопровождающие монахи держали курительницы, щедро овевая процессию благовониями. Выстроился целый оркестр: глубокий, душу пронимающий насквозь голос труб мешался с глухими ударами барабанов и полной какафонией каких-то струнных инструментов, флейт, колокольчиков. Среди прочего можно было разглядеть рожки из человеческой кости и белые человеческие черепа, по которым ударяли колотушками. Ламы и монахи протяжно пели низкими грудными голосами с витиеватыми модуляциями.

Ждали нас. Немцы как ни в чём не бывало пристроились к веренице лам сзади. Меня же кто-то из лам выхватил из толпы, едва не на руки подняв, и засунул в самую середину своего жёлто-бордового отряда. Моих новых «соплеменников» это ничуть не обескуражило. Значит, была заранее такая договорённость.

Ламы и монахи пели гимны, я запела вместе с ними, как обычно, на ходу разбирая непонятные, бессмысленные слова или заменяя их похожими звуками. Процессия двинулась. По-моему, впереди несколько человек несли длинные расшитые флажки.

Приподнятое состояние торжественного, «праздничного» транса быстро передалось мне. Я не видела причин сопротивляться, однако и до беспамятства погружаться не собиралась. Я решила, что ламы намерены с ритуальными песнопениями загружаться в самолёт. Это меня слегка позабавило. Я даже представила, как немцы, плетясь в хвосте шествия, уговаривают себя сцепить зубы и перетерпеть церемонию до конца, дабы не обидеть своих экзотических союзников.

Между тем, не успели мы выйти за ворота, ламы на ходу одели меня в белый шёлковый балахон, тонко расшитый белого же цвета нитями. Наружу торчала только голова. Ну и руки при желании можно выпростать.

Получилась интересная диспозиция: я — маленькая, в светящемся от белизны балахоне, с ёжиком льняных волос, выгоревших под горным солнцем, не успев отрасти, — и высоченные в своих жёлтых шапках-гребнях ламы плотно окружили меня со всех сторон. Гимны — громче, благовония — гуще. Определённо я оказалась в центре некоего ритуала. Если б на меня была возложена роль маленького Будды, то, вероятно, меня бы торжественно несли на носилках. Но нет, я топала своими ножками.

Всё тем же неторопливым, торжественным шагом, каким начали движение, мы пересекли ущелье и стали подниматься на его противоположный склон.

Ламы аккумулировали мощную и чистую энергию, которой всё прибавлялось. Ни с чем не спутаешь: сейчас мы имели дело с Великими энергиями Светлого спектра! Что там происходит с немцами, пока не прощупывалось. Только чувствовалось, что они принимают ситуацию как должное, не нервничают и не злятся на проволочки с отъездом.

Среди неопрятного густого кустарника на крутом склоне внезапно обнаружился зиявший чернотой вход в пещеру. Один за другим все входили, не нагибаясь.

После ослепления темнотой глаза стали привыкать. Кроме того, в пещеру внесли горящие факелы. Все сопровождавшие процессию остались снаружи; смолк шумный оркестр, огорошив внезапной тишиной. Внутри пещеры оказались только двадцать избранных лам, двадцать немцев, членов экспедиции, да я.

Впервые в жизни я — в пещере, но, к счастью, не впервые — под землёй! Спасибо искусственным «пещерам» метро: оказавшись в настоящей, я не была сражена наповал и деморализована. А «соплеменники», кажется, даже поглядывали на меня с гордостью: вот какая стойкая и выдержанная ариечка!

Пещера оказалась огромной и в ширину, и в высоту. Её своды терялись в непроглядном мраке, а посередине изгибалась чистая, светлая от факельного огня река. То расширяясь, то сужаясь в каменной породе, она образовала небольшое озерцо в самой просторной части пещеры.

В пещере царил холод — как в леднике.

Мы осторожно двинулись по камням, справа от озерца по крепкому деревянному мостику перешли реку и углубились в более узкую часть пещеры. В свете факелов в прозрачной речной воде мелькнули некрупные рыбы, покрытые белой кожей вместо чешуи.

Ламы не переставали петь, но в пещере они делали это совсем тихо. Лишь эхо причудливо и таинственно подпевало нам, множа голоса.

В тёмном закутке пещеры у отвесной стены обнаружилась лестница. Самая обыкновенная металлическая лестница, по какой высотники залезают на заводские трубы. Откуда она здесь?! Вела она между тем в совершенно необыкновенный «тоннель». Узкая вертикальная шахта косо уходила вверх, насколько хватало света факелов.

Уверенно взявшись за холодный металл, ламы, что шли первыми, первыми полезли вверх. Остальные — за ними — каждый в свой черёд. Всё в тех же нарядных одеждах и шапках. Жаль, я не знала тогда сложного слова «фантасмагория», ибо зрелище было именно фантасмагорическим! Пение стало ещё более тихим и каким-то жалобным, и всё же светлая энергия не покидала нас.

Сколько по времени мы лезли — не знаю. Я считала ступени и впоследствии, помнится, даже передала их количество во время сеанса связи, но, едва передав, выкинула из головы цифру. Руки и ноги двигались спокойно, размеренно, лёгкий транс предотвращал и усталость, и панику от мысли, какой же глубины тот колодец, что остаётся под тобой.

Долго ли, коротко ли, наступил момент, когда мы увидели свет над головой. Карабкаться вверх по лестнице становилось между тем всё труднее. Впервые в жизни я поняла, что это за ощущение, когда тебе не хватает воздуха. Ну то есть как «впервые»? Был же ещё случай с остановкой сердца. Но тогда всё произошло стремительно, сразу началось отключение сознания, умирание. А тут — и не умираешь, и не дышишь как следует. А надо продолжать тащить своё тело всё выше… Бедный отец! Бедный Николай Иванович! Того и другого эти мучительные ощущения подстерегали и в обычной жизни на каждом шагу… Вверху и внизу я слышала тяжёлое прерывистое дыхание десятков людей. Весь колодец наполнился, как плеском воды, этим дыханием.

Тем не менее мой наглый молодой организм и к этой ситуации как-то приспособился, я вскоре забыла о нехватке кислорода и перестала её замечать. К тому же настал конец нескончаемому подъёму. В расширявшемся с каждым шагом проёме — свет дня, белая пелена тумана, и один за другим мы повылезали на покатый склон, покрытый снегом. Свет от снежной вершины, где мы оказались, — яркий, слепящий. Но ни солнца, ни неба над нами — один влажный туман. Сразу пробрало ледяным ветром и промозглым холодом. Хорошо, что вернувшееся медитативное состояние отчасти согревало изнутри.

Теперь мы стояли полукругом, с видом на покрытые снегом склоны и незнакомую долину внизу. Ламы распелись звонко и вольно. Мы купались в море энергии. Только немцы выглядели среди всего этого света серыми воронами: их не выталкивало из круга, но для Великих энергий они оставались непроницаемыми.

Я же задавалась вопросом: как получается, что ламы, такие просветлённые, якшаются с фашистами? Ответа не находилось. А если припомнить покои для тайных ритуалов, наполненные совсем другой энергетикой, то можно было окончательно запутаться. Зато такие аналитические упражнения служили прекрасным отрезвляющим средством от любого тибетского транса.

Церемония окончилась совершенно неожиданно для меня, поскольку не было какой-то особенной, заметной «точки». Просто ламы прекратили петь, смешали строй и стали разоблачаться. Они поснимали свои парадные шапки и положили их в котомки, а в одеяниях так и пошли дальше: куда ж их денешь? Но с меня стащили белый балахончик и тоже убрали в котомку.

Впоследствии я пыталась узнать, что за ритуал проводили ламы с моим участием. Но бывшие члены экспедиции объяснили только, что эта церемония была разработана специально для дня нашего отлёта, прямых аналогов ей нет. В чём заключалась моя роль? Не имею понятия: не было каких-то особых ощущений, кроме лёгкого трансового «похмелья».

Итак, неожиданно быстро мы собрались и двинулись в дальнейший путь по неприметной каменной тропе. Тропа, удачно прикрытая скальными выступами, оставалась свободной от снега, хотя кругом он лежал. Извиваясь, она вела нас от вершины горы вниз по склону, обращённому к новой, незнакомой долине. Если в долине с монастырём зеленела изумрудная трава, росли леса, встречались густые заросли кустарников, то здесь — насколько хватало глаз — перед нами лежало безжизненное жёлто-бурое ровное каменистое плато.

Похоже, немцы не знали дороги, так как ламы уверенно шагали по тропе впереди. Я больше не требовалась тибетцам, а по тропе, покрытой то ледком, то осыпями, шла не слишком уверенно, поэтому скоро оказалась в хвосте процессии, среди «своих». Едва заметно вечерело. Неужели не доберёмся до равнины засветло?! Немцы — то один, то другой — поглядывали на меня с возраставшим сочувствием. Глаза их в эти минуты становились даже добрыми. Вскоре я споткнулась на очередной осыпи, и Фриц — самый мягкосердечный в отряде — спросил прямо:

— Устали, Хайке?

Вообще-то запаса выносливости мне хватило бы ещё надолго, но было любопытно, что он станет делать, если я подтвержу, что устала, и я кивнула.

— Тогда полезайте ко мне на закорки! — решительно заявил Фриц.

Наклонившись, он ловко подхватил меня и устроил у себя за спиной, как рюкзак. Довольно удобно! Если бы ещё прикосновения немцев не казались мне такими же отталкивающими, как их запах!

Хоть все в отряде, без исключения, теперь обращались ко мне подчёркнуто уважительно, на «вы», но относились, конечно, как к ребёнку. Вспоминали своих собственных малых детей. Тощенькая, в бесформенном балахоне, с отрастающим белёсым пушком на голове — настоящий гадкий утёнок. Немцы восхищались мной как феноменом, но как ребёнка жалели. Именно всю силу этого своего отеческого сочувствия они и вкладывали в каждое потрёпывание по руке, поглаживание по голове, полуобъятие. Их энергетика в такие моменты становилась густой, тяжёлой, «земляной». На расстоянии она — как холодная сталь, но это — энергетика верхних уровней. А в непосредственном соприкосновении начинаешь больше ощущать энергию нижних центров.

Оказавшись сначала в руках Фрица, а потом — тесно прижатой к его спине, я чуть не задохнулась от того, что его удушливо плотная аура облепила меня со всех сторон. Справедливости ради: этот человек относился ко мне действительно очень по-доброму, но энергетика…

Дома я не испытывала ничего подобного. У тех, кто брал меня за руку, обнимал за плечи, энергетика была лёгкая и чистая. У отца — мягкая, горячая. У начальства — чёткая, простроенная. Но всегда — лёгкая и чистая. Про женщин я не говорю: женская энергетика вообще другая.

Немецкие же прикосновения мне всё время хотелось отлепить от себя, отчиститься, отдышаться. Я терпела и старалась привыкнуть. Впоследствии выяснилось, что лишь члены экспедиции обрушивали на меня такой густой поток медвежьей нежности. В научных коридорах «Аненербе», напротив, царили холодность и отстранённость, устраивавшие меня гораздо больше…

Сумерки сгущались, а наш отряд ещё не одолел спуск. Нагло продолжая ехать на закорках у Фрица, я слушала его доступные объяснения, как устроен самолёт и почему он летает, и гадала: неужели мы продолжим путь в темноте? Или станем укладываться на ночлег прямо на узкой тропе? Не угадала! За поворотом тропинки обнаружился нависший скальный выступ, а под ним — углубление вроде грота. Туда-то мы и забрались. Место было определённо приспособленное для ночлега многими поколениями путешествовавших: ровное, расчищенное. Мы наскоро пожевали какой-то сухомятки и улеглись, завернувшись в одеяла и спальные мешки. Меня, к сожалению, заботливо разместили в центре этой сонной композиции, и я опять оказалась облеплена и придавлена со всех сторон тяжёлой энергетикой истинных германцев.

Что любопытно: ламы между тем остались снаружи грота. Они и не ложились, а расселись в позах лотоса у самой тропы и погрузились в глубокую медитацию, не отличимую от сна. Сомневаюсь, чтобы ламы так же страдали от соседства немецкой энергетики, как я. Они решали какие-то свои задачи. Возможно, прощались с родными горами, которые им предстояло надолго покинуть. А возможно, они уже провидели, что им не суждено вернуться на родину.

Едва забрезжил рассвет, все, не сговариваясь, поторопились продолжить путь. Немцы наперебой предлагали нести меня: явно вчерашний подвиг Фрица не давал им покоя. Пришлось напомнить, что я выросла в горах, и пояснить, что вчера я была утомлена прежде всего участием в длительной церемонии и подъёмом по бесконечной лестнице.

Дилемма не давала мне покоя: как могли эти добрые, отзывчивые, очень вежливые люди быть вместе с тем жестокими, безжалостными врагами? Как им удаётся, умея любить своих близких, детей, друзей, в то же время остальных людей и за людей-то не считать, одобрять жестокости, зверства, приветствовать несправедливую войну? Может, конкретно эти мирные исследователи составляют исключение из фашистских правил? Да только они же с такой алчной радостью говорили об оккупации Кавказа…

Пока я пыталась уложить в голове вещи, которые считала несовместимыми, мы очутились уже почти у подножия той горы, на снежной вершине которой провели прошлый день. Внезапно кто-то из отряда замер и первым принялся вглядываться в небо. Все последовали примеру. Далёкий гул моторов! Чёрные точки над невысоким хребтом вдали.

Точки превратились в кресты, и стало видно, что летят, низко гудя, два крупных пузатых самолёта, а их сопровождает целая эскадрилья машин помельче, в которых я узнала «юнкерсы». Самолёты снижались. Казалось, они цепко вглядываются в равнину, выбирая самое подходящее место для посадки.

В нараставшем гуле «юнкерсов» ожили чёрные ночи прифронтовой Москвы. И вопрос по поводу добрых немцев, не ведающих о войне, резко перестал меня беспокоить.

Самолёты, примерившись к месту посадки, пошли на круг. Продолжая шагать вперёд, мы потеряли их из виду за кустами и камнями. К моменту, когда мы вышли на равнину, последний из эскадрильи уже подрулил и глушил мотор.

Затем обнаружилось, что караван со всеми вещами экспедиции и подарками лам, который выдвинулся в путь вчера одновременно с нашей процессией, уже прибыл на место и ожидал нас. Началась погрузка. Один громадный «хейнкель» должен был принять лам с их поклажей и частью вещей экспедиции. Другой принял в своё толстое чрево остальные вещи и весь немецкий отряд, включая меня. Бомбардировщики же снабдили «хейнкели» дополнительным запасом топлива, который специально для этого несли. Вся кавалькада стартовала, как выяснилось, из Бирмы, оккупированной дружественными фашистам японцами. На Кавказ полетят только транспортники — рекордно высотным и дальним маршрутом. Для этого штучную модификацию машины, предназначенную именно для рекордов, ещё больше усовершенствовали. Салон был оборудован так, чтобы чувствовать себя относительно комфортно на высоте нескольких тысяч метров, иными словами, не замёрзнуть насмерть и свободно дышать. Однако кислородные маски всё же имелись, и без них в этом перелёте не обошлось.

Полёт на самолёте превратился в огромное разочарование.

Я ждала этого момента с нетерпением и трепетом: сейчас увижу горы и долины, землю и реки с невообразимой высоты! Но, едва завидев издалека чёрное чудовище, заподозрила неладное. Окон-то в этой громадине не было! За исключением стеклянного фонаря кабины.

Залезать по узкой лесенке на крыло, а далее — сквозь низкое закруглённое отверстие в металлическом корпусе — внутрь здоровенной туши самолётища было неудобно и страшно, как будто меня опять запихивали в сундук! Внутри оказалось дико тесно от вещей и людей. Тускло светили лампы. Мне отвели довольно удобное место на каких-то мягких тюках; можно и отдохнуть, и с комфортом поспать. Я, выяснив, где в самолёте что находится, искренне посетовала, что надеялась увидеть землю, как видят её птицы. Мне объяснили, что заходить посторонним в кабину во время пилотирования строго воспрещено, но всё же похлопотали за меня перед пилотом. Тот лично обратился ко мне с забавно подчёркнутым уважением — как к маленькому ребёнку:

— Я скажу, когда будет можно, и вы зайдёте, Хайке. Не прощу себе, если вы не увидите землю и море сверху и не заболеете небом!

В металлическом «мешке» было душно и невероятно тоскливо. Все, кроме одной, лампы погасили. Безвыходная темнота давила. Потом — страшный грохот и нарастающая вибрация. Конец света!

К счастью, пилот не забыл обещания, но прошла целая тягостная вечность, прежде чем меня пригласили в кабину. Удивительное ощущение — когда горные пики под тобой кажутся игрушечными и подёрнуты таинственной дымкой, когда облака проплывают внизу — более объёмные и выразительные, чем горы, а небесная синева — гуще краски в тюбике художника, плотнее шёлка. Белые вершины и бурые хребты уходят чередой под крыло, а на них неумолимо наплывает зелень, подёрнутая ещё более густой дымкой, перевитая бледными лентами — голубыми, жёлтыми, бурыми. А на смену зелени плывёт пустота. Сплошное голубое марево. Неужели мы так высоко забрались, что земли теперь не видно вовсе?!

— Под нами вода, дитя. Много воды. Это море.

Самолёт лёг на крыло. Показались извилистые очертания береговой линии. Стало видно, что море, как муар, переливается изгибающимися полосами разного цвета и разной яркости. Есть бирюзовые, бледно-голубые, синие, ультрамариновые, фиолетовые, но всё смягчено, приглушено неизменной белёсой дымкой.

У меня внезапно сжалось сердце. Вспомнился разговор с товарищем Бродовым в замороженной горной долине — прощальный лёгкий разговор о цвете южных морей.

Мгновения настоящего — зрячего — полёта оказались краткими; пришлось вернуться в душное чрево нашего летучего кита. Дальше я беспокойно дремала на тюках, слушала разговоры немцев, сонное сопение и похрапывание.

Беспосадочный перелёт на Кавказ, должно быть, бил многие рекорды дальности, высоты и нагрузки. Он всех измотал страшно. Я больше не просилась в кабину, но обо мне не забыли и на минуточку приглашали туда ещё пару раз. Каждый раз я как будто делала шаг в другой мир!.. Вот куда я отправлюсь летать, когда в следующий раз выйду из тела: на высоту нескольких тысяч метров!..

Остальные долгие, мучительные часы, в которые можно было лежать, сидеть, ходить, оставаясь при этом в душной, вонючей, промёрзшей мышеловке, я имела возможность беспрепятственно прощупывать ценное содержимое поклажи: и рукописи, и реликвии, и другие подарки лам рейху. Старалась вовсю, препятствий не встречала: никто информацию не закрывал, да и за мной никто не наблюдал исподтишка. Однако продуктивными мои усилия не назовёшь. Одно дело — когда во время учёбы к тебе подносят единственный предмет, довольно простой, и ты, не глядя, мысленно рисуешь его образ. Совсем другое — когда масса знакомых и незнакомых предметов свалена в кучу. Одно дело — определить смысл фразы, которую медленно и многократно повторяет про себя чтец, другое — стараться мысленно разгадать содержание старинного манускрипта на незнакомом языке!

Из того, что увиделось чётко, была огромная, сложная мандала с трёхлучевой свастикой в центре. Глухой синий цвет основы. Чопорная, сухая, рациональная — европеизированная какая-то. Должно быть, её создавали специально для фашистов. Казалось, если умелому человеку на неё медитировать, то сами собой начнут вставать из-под земли военные заводы и фабрики и всякие стучащие шестернями механизмы.

Рукописи хранили слишком вычурную информацию. Они были не древними подлинниками, а свежими списками. Но энергетику несли сильную. Я видела механизмы, летательные аппараты. Всё это было основано на применении тонких энергий и сконструировано с использованием разных энергополей. Вся эта псевдотехника имела лёгкую, чистую, хорошо структурированную энергию. Даже если фашисты попытаются сварганить нечто подобное, у них не заработает — точно! Потому что они страшно тяжеловесные.

Подобрав кое-какую информацию, я стала прикидывать, в каком виде лучше передать её нашим и какого подтверждения запросить. Словом, занялась всякими техническими вопросами.

Самолёт то вибрировал, норовя рассыпаться по винтику, то будто в яму падал, то, наоборот, вдруг с натугой тянул вверх — так, что меня вдавливало в мой персональный мягкий тючок. Все относились к таким эволюциям воздушного судна как к должному, потому беспокоиться не приходилось. Порой мы забирались так высоко, что в ход шли кислородные маски, но пользовались ими мало в целях экономии. От перепада давления у кого-то пошла кровь из ушей. У меня уши заложило, и тяжело, будто молотом, колотило в голове. К счастью, довольно скоро самолёт снизился. От духоты есть не хотелось, но холод — такой, что зуб на зуб не попадал! — заставил подбросить в организм топлива. Спустя несколько часов почти всех сморил сон.

В дремотном полузабытьи я всё прислушивалась к болтанке, тряске, воздушным ямам. Холод пробирал до костей, система очистки воздуха если и существовала, то работала из рук вон плохо. Я подумала: каково было летать так часто и на большие расстояния товарищу Бродову с его не слишком здоровым сердцем, склонностью к резким перепадам кровяного давления и обострённой чувствительностью к малейшей нехватке кислорода?

Неподалёку от меня прямо на полу, подстелив спальный мешок, устроился Эрих. Плечистый и крепкий молодой мужчина, он, единственный из отряда, отчаянно страдал от укачивания. Он обессиленно водил ладонью по животу, груди и, в конце концов, стал тихо протяжно стонать на каждом выдохе, уверенный, что среди сильного гула его не услышат. Картина не могла не вызвать сочувствия, и я мысленно потянулась к Эриху, собираясь как-нибудь помочь…

В памяти вспыхнул яркий образ: Ленинград, дымный и тесный вокзал, санитарный поезд у дальней платформы, красноармейцы в окровавленных повязках с измученными болью и усталостью лицами — родными, близкими, понятными лицами. Чудившийся среди других вокзальных запахов — конечно, только чудившийся — запах крови. Ещё не осознанное мной тогда ощущение близкого и неизбежного умирания… Вспомнилось, как безутешно и безнадёжно плакали девчонки после встречи с санитарным эшелоном, увозившим раненых в глубокий тыл, — плакали от того, что не успели кому-то помочь, кого-то спасти… Я тогда даже не пыталась присоединить к их усилиям свои, хоть и не сидела без дела.

Я читала о зверствах фашистов в оккупированных городах и сёлах Подмосковья, о виселицах, видела в газетах фотографии сожжённых деревень. Но больше всего помнились эти санитарные эшелоны, виденные своими глазами.

Не сказать, чтобы сочувствие к Эриху улетучилось. Но внезапное отвращение пересилило сострадание: мне стало противно мысленно прикасаться к нему. Своих не могла лечить — так нечего начинать с фашистов.

Я уткнулась лицом в грубую ткань тюка, на котором лежала. Как же я соскучилась по всем нашим! Так и уснула, лицом в мешковину.

Не раз каждый из пассажиров пробуждался и вновь забывался мутным, не приносившим отдыха сном. Полёт длился, должно быть, не одни сутки.

Внезапно самолёт пошёл на снижение и начал закладывать такие виражи, что гнетущая дрёма развеялась. Хоть следовало ожидать, но жёсткое касание поверхности земли произошло совершенно неожиданно для меня. Тяжёлая машина подскочила, снова ударилась колёсами о твёрдый грунт, её стремительный бег стал постепенно замедляться.

И вот — оглушительная тишина, ещё более оглушительная неподвижность.

Кто-то принялся резко клацать герметизирующими замками люков. Резкий порыв изумительного, чистейшего воздуха. Мы на месте.

Глухая, хоть глаз коли, темнота, подсвеченная фонарём, небо в россыпи звёзд, силуэты горных вершин далеко на горизонте. Воздух — тёплый, влажный, наполненный незнакомыми, сладкими и терпкими, ароматами цветения… У меня вдруг остановились все чувства и мысли, охватило ощущение покоя. Так бывает, только когда после долгого отсутствия оказываешься дома: всегда неожиданная, всегда внезапная, оглушительная внутренняя тишина — и покой. Я дома. Самовнушение или реальность, но я верю, что родную землю по энергетике не спутаешь ни с какой другой.

Потом на грани слышимости я различила орудийные залпы и глухие звуки разрывов. Но даже они не разрушили блаженного состояния внутренней тишины, чувства родного дома.

— Что это? — спросила я у Фрица. — Ведь это не обвал!

Заодно с ненужными мне сведениями о пушках и канонаде я получила представление о том, где мы находимся, как проходит линия фронта по побережью и горам и как она продвигается. Судя по всему, члены экспедиции уже успели почерпнуть информацию у встречавших наши самолёты офицеров. Фриц показал мне довольно свежую газету, где целую страницу занимала карта с изображением всей линии фронта от Баренцева до Чёрного моря. Ничего хорошего! Ленинград по-прежнему в окружении; к Москве линия совсем близко; вся Украина занята; Крым, если верить карте, опять занят; частично — Кавказ; в районе Сталинграда — немцы у самой Волги. Чувствовала я, что карта привирает, но не существенно. Как же тяжело Красной армии! Но она теперь держит удар и не отступит — это тоже чувствовалось. Лишь бы суметь хоть чем-то помочь!

Материалы экспедиции, подарки тибетцев, а также некоторые вещи не выгружали, так как часть отряда отправлялась в Германию сразу после заправки самолётов топливом.

Едва небо на востоке посинело в преддверии рассвета, участников экспедиции и лам стали усаживать по несколько человек в небольшие самолёты, стоявшие поблизости на лётном поле. Я постепенно разглядела их странную и смешную конфигурацию: по обе стороны от фюзеляжа, на расстоянии от него были расположены длинные, узкие веретёна, и всё вместе соединялось в общую конструкцию — спереди длиннющими крыльями, а в районе хвоста поперечиной. В разговорах военных мелькало название «фокке-вульф». Один за другим смешные самолётики взмывали в воздух и брали направление на горы. Рассвело, за горами всходило солнце.

Стало видно, что у этих «фокке-вульфов» кабина закрыта огромным стеклянным фонарём. Какой прекрасный оттуда, должно быть, обзор! Вот бы полетать на таком! Я собралась было подслушать чьи-нибудь мысли: не врали немцы, что намерены взять меня с собой в горы, или думают сразу отправить в Берлин с другой половиной экспедиции и лам? Не успела настроиться, как получила приглашение проследовать в самолёт.

В крошечную кабину напихали человек пять — как сельдей в бочку. Снова вижу сверху море — очень далеко справа. Под крылом — просторы полей, впереди — горы. Самолёт довольно резко уходит вверх и влево; полоска моря исчезает из вида. Открывается картина ещё более выразительная и величественная, нежели с большей высоты: снежные вершины взмываются над головой, а внизу можно различить множество деталей: и дома, и деревья, и крошечные повозки на дорогах, и крошечных людей на зелёных склонах.

Узким зелёным ущельем, где, казалось, чуть дрогни рука пилота — и самолёт заденет крылом скальный выступ, мы выбрались к долине. На северных склонах окрестных гор лежал снег — забрались высоко. Так близко, что руку протяни — и прикоснёшься, возвышалась сверкавшая белизной двойная вершина. Прямо под нами открылась маленькая ровная поляна, усеянная щебнем. С краю выстроились шеренгой знакомые самолётики. Сверху они выглядели игрушечными. Присутствие фашистов на удобной площадке в седловине Эльбруса представилось случайным, несущественным и несерьёзным, как неудачная шутка, как затянувшаяся глупая игра.

Самолёт, в котором я находилась, приземлился. Здесь воздух был отнюдь не августовским, как внизу, а прохладным, крепким, настоянным на чистом снеге. Небо — слегка белёсое, высокое.

Ламы уже преспокойно сидели широким кругом посреди поляны — медитировали, причём молча, без пения мантр и молитв. Немцы общались с местными офицерами, носили вещи, устраивались в лагере.

Я осталась не у дел: моё участие в обустройстве не принесло бы ощутимой пользы, в круг медитирующих меня, вопреки предположениям Фрица, не позвали. Готовить еду и ещё как-нибудь участвовать в организации быта не требовалось, поскольку мы разместились в обжитом лагере, и хозяева — сотрудники «Аненербе», носившие для прикрытия форму альпийских стрелков, подготовили нам радушную встречу.

Отдых до утра следующего дня всем пошёл на пользу. Еда была вкусной и сытной, сон освежал. Я впервые познакомилась с немецкой пуховой периной. Специально для меня из Германии доставили полный комплект: я спала на пуху, укрывалась пухом и голову укладывала в пуховое облако. Такое вот трогательное приветствие от новообретённого фатерлянда. По правде, ничего за всю жизнь я не встретила — ни до, ни после Германии — более приспособленного для отдыха и сладкого сна, чем пуховая перина. Тем не менее первую ночь я спала беспокойно.

В чёрной, без единого проблеска темноте прислушивалась из-за своей ширмы к храпу, сопению и множеству других звуков, издаваемых десятком спящих мужчин. Теперь с каждой минутой присутствие фашистов на Кавказе обретало для меня реальность и грубую весомость. Они расположились тут с комфортом и, видимо, рассчитывали, что надолго. Оттого их поганая перина поначалу колола мне тело, будто соломенный матрац. Однако сквозь гнетущую атмосферу, царившую в самом приюте, проникала энергия гор — объемлющая, грозная и спокойная одновременно. Горы как будто обещали: «Всё будет хорошо!» В Тибете я не испытывала ничего подобного: тот, напротив, хранил какую-то опасную тайну, как будто ветра всё время гудели о некой скрытой угрозе…

В конце концов я вошла в медитативное состояние, совершенно успокоилась и наутро была готова к любым активным действиям.

Ламы между тем не звали меня к совместной молитве, да и немцы не подталкивали: иди, мол, к ним. Видно, для участия в том, что делали тибетцы, требовалась высокая степень посвящения. Они едва не целыми днями сидели на поляне кругом, без еды и питья. Многодневный обряд выглядел крайне серьёзным и очень торжественным.

Немцы, по контрасту, вели себя весьма деятельно, но мимо медитирующих лам буквально «ходили на цыпочках». Деятельность, которой они были заняты, носила вполне прикладной характер: они вовсю достраивали приют и обустраивали пути, к нему ведущие. Ещё их, по-моему, занимали военные действия, ведшиеся неподалёку: они то изучали карты местности, то оглядывали окрестности в бинокль, что-то отмечая в тех же картах, то отправлялись на разведку вместе с профессиональными альпинистами.

В результате я была целыми днями предоставлена самой себе. Грех не воспользоваться. Благодаря репутации девочки одарённой и не от мира сего я могла, не вызывая лишнего удивления, уходить подальше и от лам, и от лагеря — медитировать. Немцы отнеслись к моей инициативе с восторгом, ещё большим, чем во время нашего пребывания в Тибете, поскольку теперь я уходила на облюбованную полянку не от случая к случаю, а регулярно, то есть проявила способность действовать планомерно и систематично. О целях моих они не спрашивали, но, думаю, полагали, что занимаюсь в одиночестве совершенствованием мастерства.

Я проверилась всеми доступными способами. Всё в порядке, никто за мной не наблюдает. Наконец-то можно было спокойно и без спешки выходить на связь с девчонками, причём делать это в одно и то же, заранее условленное время. Перво-наперво попросила своих удостовериться, что за мной не установлено наблюдение на тонком плане. Специалисты из группы слежения дали отрицательный ответ, что придало всем уверенности.

Во время сеансов связи я постепенно, шаг за шагом передавала всю мало-мальски интересную информацию, полученную в Тибете. Когда окажусь в Берлине — такой возможности долго не представится: придётся ждать, когда мне создадут защищённый канал связи. Такой канал наши умели создавать только в привязке к местным условиям.

Честно говоря, телепатия в качестве канала точной передачи данных неудобна: слишком громоздкая схема, слишком медленно происходит формулирование сообщений, а принятие сопровождается столь же медленной проверкой. Но плюсы также очевидны: ты можешь выходить на контакт в любой момент, без рации и связника, и никто тебя не засечёт, не вычислит. Кроме горстки людей с аналогичными способностями, которым должно для этого ещё прийти в голову, что тебя надо ловить на телепатической связи с противником.

Где-то спустя неделю пребывания на склонах Эльбруса в один прекрасный момент совсем неожиданно лагерь пришёл в сильнейшее волнение. Немцы указывали друг другу размашистыми жестами на вершину горы и смотрели в бинокль, ламы пристально смотрели туда же — без всякой оптики. Без бинокля я ничего не увидела, но из громких обсуждений стало ясно, что на вершине неожиданно появился и гордо развевается огромный красный с чёрной свастикой флаг. Потом мне и посмотреть дали на это диво. Говорили с натянутым энтузиазмом о смелых альпинистах из дивизии «Эдельвейс», но при этом косились с опаской в сторону лам. И не зря.

Ламы высоких посвящений — существа достаточно прозрачные: в худшем случае, лишь слабая рябь эмоций пробегает по их лицам и энергетике. Из всех людей, кого мне довелось встретить в жизни, только Гуляка отличался ещё большей, почти идеальной степенью прозрачности.

Несмотря на всю свою просвещённую уравновешенность, ламы в данный момент выглядели мрачнее тучи. Когда глава их делегации повелительно протянул руку за биноклем, герр Кайенбург отдал прибор с очевидной неохотой. Бинокль не долго ходил по рукам: большинству жителей гор зрение и так позволяло разглядеть новое «украшение» Эльбруса. Затем глава тибетской миссии заговорил.

Я находилась далеко и не слышала слов. Эрхарт, Фриц, штурмбаннфюрер Мейер — помощник начальника экспедиции — и ещё кто-то из немцев, сбившихся в кучку, к которой я и примкнула, наблюдали сцену между своим и тибетским начальниками в большом напряжении.

Лама говорил крайне резко, сдвинув брови. Переводчик — тоже тибетец — повторял его слова тихо и нейтрально. Герр Кайенбург оправдывался, стараясь успокоить гостя, но повлиять на настроение лам ему никак не удавалось.

В конце концов, немцы в спешном порядке принялись за радиопереговоры, а ламы, вместо обычной молчаливой медитации, собрались тесным кругом и тихо, напряжённо обсуждали что-то в дальнем конце просторной луговины. Их никто не мог слышать.

Шли часы, взаимное напряжение только возрастало. Всем было не до меня, и я, удалившись к знакомому, насиженному камню, в условленный час вышла на связь. Рядом с Лидой и Женей чувствовалось присутствие кого-то посильнее. Уж не Маргарита ли Андреевна? Я поинтересовалась, всё ли в порядке. Мне передали: да, смело рассказывай! Я стала показывать картинки и с огромной скоростью получать подтверждение, как будто наши ожидали получить от меня именно эту информацию. В конце Маргарита Андреевна — это оказалась именно она! — не скрываясь, поблагодарила меня и пожелала удачи.

Ужинали немцы в подавленном молчании и ничего между собой не обсуждали. Видно, всё по делу уже было сказано на экстренном совещании, а просто трепаться не было настроения.

Утро следующего дня не принесло облегчения. Напротив, напряжённость сконцентрировалась. Состоялись короткие переговоры между представителями двух делегаций. Ламы, насколько я поняла, не собирались вступать в диалог: они лишь изложили своё решение.

Не имею понятия о подробностях, так как слушала со стороны, и не слова, а мысли и общее настроение участников, а потом ещё переспрашивала Фрица, который и сам узнал историю с чужих слов. Главное, что фашистское знамя каким-то образом нарушило всю стройную систему медитации, а то и колдовства, задуманную и осуществлявшуюся ламами. Они искали выход, но обнаружили, что исправить ничего нельзя: теперь, как ни старайся, всё пойдёт наперекосяк и результат выйдет плохой для кармы каждого из них и даже для коллективной кармы тибетского ламаизма. По изложенной причине тибетцы твердо решили прекратить свою деятельность на Эльбрусе, причём очень сокрушались, что и свернуть работы без потерь для энергетики и кармы не получится.

Выразив всё своё недовольство, они, наверное, потребовали, чтобы их вернули на родину. Но тут сила была на стороне немцев. Не дадут самолёта — и останутся ламы там, где есть. А ещё — при всём уважении: самолёт может и не долететь до места назначения. Ламам пришлось вступить в переговоры, и в итоге они согласились двинуться дальше, как было намечено ранее, в Берлин. Немцы уж и тому обрадовались, как победе.

Флаг продолжал нагло развеваться на вершине.

Уже на следующее утро знакомый летающий сундук набрал огромную высоту и взял курс на Берлин.

Наконец-то! Вот я и приступлю к выполнению задачи, к которой меня готовили. Пойдёт игра в полную силу…

Николай Иванович подписал приказ об объявлении благодарности ряду сотрудников Лаборатории за блестяще проведённую операцию по срыву важного нейроэнергетического мероприятия противника на Кавказе. Подшили бумагу в секретную папку. Будет и занесение в личное дело — с менее прозрачной формулировкой.

Жаль, что не получить Таисии за эту операцию медали, а Маргарите Андреевне — ордена. Увы! Результат сложной, трудоёмкой и действительно уникальной операции существует лишь на тонком плане реальности. В реальности же «весомой, грубой, зримой», то есть физически плотной, до боли очевидной, результат ещё не проявился. Когда же проявится, не будет никакой возможности связать его напрямую с деятельностью сотрудников Лаборатории ВОРК. А сработали-то красиво!

Таисия своевременно сообщила, что на Кавказе готовится крупная нейроэнергетическая атака фашистов с привлечением лучших мистиков Тибета. Срочно были проведены консультации со специалистами. Определили уязвимые места любого колдовского ритуала. Это в первую очередь последовательность и порядок совершения действий, а также появление в зоне совершения ритуала не предусмотренных знаково-символических объектов. Но самым худшим знамением считаются нетерпеливые, поспешные действия субъекта, ради которого проводится колдовской ритуал, попытки преждевременного достижения им желаемой цели. На основе этой информации Маргарита Андреевна придумала водружение флага со свастикой. Эксперты проанализировали идею и одобрили.

На этом этапе к операции были привлечены коллеги из нелегальной разведки. Их специалист в кратчайшие сроки сумел спровоцировать военных альпинистов на необходимые действия. Между прочим, вот этот человек, скорее всего, получит заслуженную государственную награду. Тем более что, по донесениям разведки, Гитлер был в ярости из-за ненужной инициативы своих альпинистов!

Группа особого назначения, специально выделенная из отрядов защиты и слежения, провела работу по нейтрализации тибетского колдовства в целом и, в частности, по созданию предельно неблагоприятной энергетической обстановки в районе Эльбруса в момент появления флага.

План сработал на сто процентов, да ещё поставил отношения Тибета и Германии на грань срыва.

И ещё результат — для Лаборатории, пожалуй, важнейший: информация, полученная чисто телепатическим каналом, безо всякой подготовки, полностью подтвердилась и послужила основанием для проведения реальной, не нейроэнергетической операции. Это — прорыв. Это — всё равно что успех первого испытательного полёта нового самолёта. Ещё ряд испытаний — и можно говорить о серийном производстве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть четвертая. Разные горы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Глубокий поиск. Книга 2. Черные крылья предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я