Погорелец
При ходьбе в кармане постукивают подруга о подругу две граненые стопки — как плоские камешки в прибое. Тук-тук. Тук-тук, не громко — в кармане чистым хрусталем не зазвенишь. В правом побулькивает на каждом шагу бутылка «Сибирской». Почтовая тройка на этикетке мчится, вздымая в жидкости внутри стекла круговороты пузырьков мелких и совсем малюсеньких — вьюжит. Это значит, что сегодня баня, а тропинка среди некошеной травы, спускается к озеру и субботе. Баня здесь не бывает не в субботу. Хоть умирай в среду от грязи и болезней, но баня будет в субботу. И бутылка не бывает по вторникам — летом работа от зари до зари. Совхоз, что тут! Подмышкой сменное и полотенце, районная тощая газета «Трудовая слава». Газету Николай Иваныч сейчас наколет на гвозди, вбитые в стену, иначе все сменное будет грязнее нынешнего недельного белья — баня по-черному.
Хорошо, что Николай Иваныч не тракторист, в пять утра вставать не надо, а просто слесарь-сварщик. В основном — сварщик, да так по железу вообще: что приклепать, куда подпаять, где по жести киянкой погреметь. Правда, Героя труда в совхозном гараже не получить, не то что за рулем «Беларуськи». На просторах сотен гектаров полей — зарплата хорошая, а в ржавых ангарах — премии поменьше, хотя работа всегда найдется. Где-то здесь несправедливость. Но сегодня суббота — чистый день. Никто и ничто не может отменить банную субботу слесаря, а трактористы летом тарахтят семь дней в неделю почти круглосуточно.
Баня выстоялась, закончив пускать нерешительные дымы из всех щелей. Это у Ивановых, срублена по-белому, дым в небо загоняет как паровоз — здесь все иначе. Долгих пять часов неторопливый едкий дым ползет туда, куда ему удобнее: в дверь, под стреху, сквозь старую дранку по всей крыше, в углу вон прохудилось — там дырочку нашел, и лишь ленивые заблудившиеся остатки его — в квадратную, из досок сколоченную трубу. В моечной он сначала свисает от потолка до уровня пояса, отделенный жирной пограничной чертой от чистого воздуха, а потом, с прогревом каменки, поднимается выше и выше. Через трубу еле-еле виден квадратик неба.
Тропинка мимо бывшей совхозной бани. Сгорела в позапрошлом году в грозу. Мужская суббота как раз была. За полдень уже — народу моется много. Дядя Паша еще живой в то лето. В огромном предбаннике сидели, а тут как загремит, да как почернеет все разом. Послебанные сто граммов, правда, это не мешало принимать в чистом тепле и сухости, лучком зеленым прикусывая. Народ перед самым дождем наоборот еще сбегал к магазину. «Ливень, как домой попасть, пришлось сидеть в бане» — это для зудящих жен вечерняя отговорка заготовлена.
Да, и тут залетает Она! Шаровая молния! В дверь приоткрытую вошла, все затихли — мать твою так! Хорошо тем, кто в мойке был, да парился в неведении. Здесь же мужики очень расстроились и замерли — молния, она шевелящихся выбирает, так люди говорят. Не крупнее яблока, она сначала повисла у печки-голландки, издавая какое-то внутреннее гудение и иногда откидывая одиночные искры. Потом потянулась что-то искать по углам, виляя сзади коротким световым хвостом. Андрюха-конюх, сидящий у дверей, неожиданно и молча рванулся на выход. Молния его не заметила, а все решили, что и им тогда тоже можно спастись. Мужики тихонько, чтобы не будить лихо, договорились на счет три все вместе. Три! Дядя Паша, учитывая почтенный возраст, рванул на счет один, внеся панику. Но бежали хорошо. Шаровая, от вероломства такого долго рассуждать не стала, взорвалась, так и не найдя того, что вынюхивала. Баня загорелась моментально, ребята из моечной, напуганные взрывом, вылетали не хуже первых. Тушить пожар сразу же не задалось, хоть и народу было с десяток — неловко голыми воду в пригоршнях с озера носить. И в деревню не побежишь в таком виде, те, кто поближе живет, травой прикрывшись к домам потрусили. Остальные ждали. На горе у клуба кто-то, завидев дым, начал бить в пожарный кусок рельса, висящий на проволоке, народ созывать. Наверное, Андрюха, тот со штанами выскочил… Теперь вот только печка покосившаяся догнивает ржавчиной…
К своей бане идет Николай, а вдоль берега Устин пробирается с того края деревни — договорились вместе попариться, одному скучно. Супруга — Анна Ивановна — намылась с Нюшей-Кузнечихой первым заходом. Им бабам что, им не париться. Анна Ивановна крупна, жар не выносит, а Кузнечиха вроде и мелкая, но старая уже для веников — повредиться может ими. Женщины всегда первыми идут — пар попусту не переводят, и сажу хоть кой-какую лишнюю со стен смоют-стряхнут. Все польза с них! Сегодня у них еще и репетиция в клубе. Хор ветеранов местного труда «Кумушки». Осенний отчетный концерт готовят. Анна Ивановна не только голосом, но и на балалайке подыгрывает что-то там. Нюша пищит тонко, аж обе волосины на бороде трясутся, балалайка женина звуки неимоверные испускает. Все вместе бабы деревни строем воют в старых маминых платьях, грудями вертят туда-сюда — старожилы труда так веселятся. Тьфу! Балалайку эту дома уже надоело слушать изо дня в день всю жизнь. И Нюшин вековой комариный писк — соседка, куда ее денешь. Этот их осенний отчетный концерт каждый день дома происходит уже сколько лет. Сейчас, небось, с завязанными на голове полотенцами и раскрасневшимися лицами чай с блюдцев с сахарком швыркают — песни в связках прогревают.
Устин тоже принес бутылку. Ему проще, у него все дни свободны — не работает сейчас, сославшись на какую-то застарелую инвалидность. Фельдшер Илья Лазаревич ему бумагу выписал, чтобы в совхозе бригадиру показать. Там что-то сложно написано специальным почерком, выяснилось, что он на голову болен, но не буйный, даже когда выпьет. Устин теперь на рыбалку ходит. Он тут местный — чухарь, все омута, все корги на речках знает. Утром раньше тракторов заводится мопедом — только удочки полощутся сзади по дороге, пыль воздымая. Вечером до темноты у воды сидит, а днем его тоже никто не видит, потому что все на работе и смотреть по деревне некому. Тощий, черный как головешка, руки покорежены годами — места живого нет, ногти кривые, страшные, что у собаки. А так-то нормальный мужик. Зашли в баню, впотьмах глаза настроили, в копоти все одинаково черное. Оконце всего на одно бревно величины — махонькое, света не дает, а так лишь, чтобы не разбиться и на гвоздях-вешалках не повиснуть.
Света и в самой бане нет. Ни у кого здесь вдоль озера его нет — не проведен. Каменка, отсыпанная в углу, ждет жаром, взгромоздя на себя верхом бочку с горячей. Вода изредка лениво булькает, выражая готовность. Труба в потолке заткнута старой тряпкой — значит женщины все-таки прокинули каменку, сажу сбили. Хорошо вторыми идти — все уже сделано, все налажено! Залезли на широченный полок, ахнули полковшика на камни, те отозвались взрывом и облаком пара. Потолок выдержал, а уши испуганно повисли от жары, страшно вдохнуть, хочется упасть на доски и спрятаться. Вот оно! Это ведь и есть — с легким паром! Похихикали с Устином об этом.
Из-под полка, прямо рядом с каменкой, торчит полуметровый стебель малины. Живой, на границе холода и плавящихся камней, как-то пробрался с улицы, но из-за отсутствия света похож на тощего бледного пришельца. Обломал его — не надо нам тут устраивать! Спина у Устина худая — веником вдарить не по чему. Грязными сажевыми разводами пошла, как листвой по ней приложился. Кряхтит, благодарствует, по ногам себя хлопает. Николай Иваныч, тот сразу двумя машется — здоровьице пока имеется! Вывалились в предбанник, заговорили, впотьмах заголовки газетные читают, по «стограмм» снарядили. Еще.
Когда «Сибирская», погоняемая ямщиком, ускакала под лавку опустев, в голову начали приходить разные хорошие мысли. Женщин обсуждать сразу не задалось, и, поскольку Устин был вдовцом, приходилось говорить только о вокале Кузнечихи и норове бригадира полеводов — Лильке. «Лилька очень строга, да, это она — Лилька!» Поэтому Устин перешел к вопросам рыбалки — у него не было с собой других. Для Николая Иваныча вопросы рыбалки не казались актуальными — он не ходил на нее вовсе с самого детства в родной Белоруссии. Оттуда и начал.
— А у нас в Белоруссии сомы были. Во! — руки расширились на всю возможность, которую предоставили противоположные бревенчатые стены.
Устин стал отстреливаться количеством изловленных лещей. Мелких, но многочисленных.
— Сом, он может человека затащить целиком в воду!
Устин парировал, что его тоже однажды лещ утащил в воду целиком, только он немного тогда выпил и поскользнулся.
Новые «стограм» из бутылки Устина уравновесили рыбу на всей территории бывшего СССР. Но душа Николая Иваныча затосковала о давно забытом детстве на Припяти.
Через час они копали червей у сгоревшего в прошлом году скотного двора. В деревне Погорелец каждый год летом от грозы сгорало что-нибудь или еще больше. В прошлом году — вот этот скотный двор и дом Шимбаевых. Скотину какую выгнали, какая сама выбежала. Шимбаевы вынесли самое дорогое — шкаф и новый диван, холодильника и телевизора у них не было. Деревня разлеглась на какой-то древнейшей плите, которая состояла из чего-то притягивающего грозы и молнии. Из цельного куска железа может даже! Все молнии мира сходились в Погорельце и бились тут не на шутку. Жители слагали легенды, мифы и прочие баллады о том, как они спасали тех или иных соседей. Помнили наизусть, кто что вынес из пожара, а кому с чем не повезло. К июлю, как только приходила жара, бабы начинали вслух поминать Николая Угодника, а мужики всякую мать. Слова все хорошо знали давно, но ни один дом потушить не удалось.
Черви копались хорошо, точнее копал их вилами в старом перепревшем коровяке Устин, а Николай Иваныч ответственно держал банку, и пальцем сшибал особо шустрых, пытающихся выбраться обратно в свой родной навоз. Червяки не крупные, но как все живое на пожарищах — почти черного цвета, лишь с желтым брюшком. Хорошие! Должен лещ клевать, тем более, что Устин прикормил с утра одну заводинку. Домой Николай Иваныч не заходил — что там спрашивать-то? Жалко, опарышей негде взять.
Поплавки сидели на воде, ожидая поклевок. Тишина, ни ветринки, вода — парное молоко. Водка тоже нагрелась, но ненадолго. Комары вообще не кусали Устина — им неприятно. Но Николая Иваныча, как положено, жарили вовсю, он для рыбалки — необстрелянный боец. На четвертом забросе, сразу после последнего стакана, крючок наглухо вцепился в его штаны. Штаны было жальче крючка, потому как их у Николая всего две пары, и эти лучшие. Решено крючок оборвать, оставив сидеть в штанине до Анны Ивановны спасения, а к леске привязать новый. Так и постановили. Устин в темноте искал леску и дырочку в новом крючке. А Николая Иваныча тут сморило бесклевье, уронив его голову с напитками сначала на грудь, а потом в прибрежную траву. До самого утра, когда туман пополз с воды на берега.
Подняв с земли неверное тело в вертикальное положение, Николай Иваныч чутко подумал — это даже хорошо, что лещ ему не клюнул, а то бы точно утащил в озеро. С этими мыслями он предложил Устину, который все-таки поймал за короткую ночь несколько рыбин, пойти по домам. К тому же вон из-за озера надвигается туча — не иначе как грозовая, уже начинает подгромыхивать. И Анна Ивановна теперь, наверное, волнуется.
Когда он открыл дверь в переднюю, поклонившись на входе перед притолокой хозяйке дома, стратегия была выбрана на опережение. В руках — некрупный подлещик.
— Знаешь, Анна Ивановна, надоела мне твоя балалайка! Хочется хоть немного тишины…
Тут же произошел заряд грома! Подлещик выпал из рук, в голове помутилось, Николай Иваныч рухнул подкошенным ясенем на пол. Старым ясенем. Анна Ивановна, держа в руках разбитый о голову мужа струнный инструмент, услышала с улицы:
— Пожар! Анна Ивановна, горите! Пожар!
У клуба заученно запел на проволоке рельс. Народ побежал к дому Николая Иваныча — выносить все. Утро воскресенья — деревня дома. Сняв из красного угла памятную, шитую бабушкой, занавесочку и присунув ее в карман передника вместе с маленьким образом Николая Чудотворца, Анна Ивановна потащила из дома самое ценное из нажитого. Николая своего Иваныча. Все еще убитый громом, тот поехал по ступенькам сеней головой вперед, ноги в чистых послебанных носках пересчитали каждую. Все восемь — у них высокий дом. До этого стоял. Подскочившие молодые парни кто побойчее, накинув на голову тряпье, забегали в огонь, быстро с чем-нибудь возвращаясь. Анна Ивановна надежно командовала, что и в каком порядке тащить. Рядом кудахтала Кузнечиха. Через сорок минут приехал пожарный «Газон» без воды. Николай Иваныч это уже видел. Пожарный расчет покатился к озеру, и когда вернулся, очень успешно залил оставшиеся угли и растащил головешки. Анна Ивановна попросила служивых «за бутылку» уронить печку — так страховка будет выплачена полностью. Что ж бы и не уронить для доброго человека…
Анна Ивановна с Кузнечихой пьет длинный чай из блюдца. Лица красные, а сахар у Нюши хороший — кусковой! В окно видят, как через дорогу Николай Иванович корит лопатой бревна на новый дом. Хорошо корит! Рукастый мужик у меня!
— Вот ведь, Нюша, он мне говорит — балалайка твоя надоела! А я ка-а-к ему ею ябныла — так струны и повисли!
Анна Ивановна показала пухлой рукой как.
