О чем плачут березы
Барбара Семеновна свершила последние три проворота вкруг себя иссушенным сутулым телом. Самые важные провороты — сделано!
Вообще-то, женщин здесь так никогда не называют. Было, говорят, в лютые времена такое племя — барбары. Худые люди. Барбара родилась в тот июнь, когда на огородах в здешних местах впервые появился колорадский жук. Угрюмо дали младенцу имя всей деревней.
Старуха, оставаясь в себе, молча подозвала рукой колченогого кобелька — Шарика, указав. Тот, за двенадцать лет жизни, знает свое дело. Азартно задрал ногу одну, затем другую на могучую кучку свежих березовых веников. Уложенных здесь — у входа в темный сарай в утро после Ведьминой ночи. Копанул земли, выхватывая куски дерна задними лапами, обнюхивая шумным носом веники напоследок. Для верности позадирал на них ногу еще несколько раз — со всех сторон, пока источник не иссяк.
Березовые веники заготавливают в сухие солнечные дни с Троицы по Илью. Когда лист уже окреп, но еще не затяжелел. Все остальные заготавливают. Но Барбара — только сумерками ночи перед Ивана Купала. В ночь сырого низкого тумана. На продажу, как все считают.
Барбара не носит креста — нет никаких смыслов для обоих. До ведовства Шарика она натворила с вениками всевозможные обряды от своей черной прабабки. Сила в их доме приходит старшим или младшим детям по женской линии. У родителей Барбара получилась вообще одна.
На веники все уже положено: неминуемый возврат разрывного похмелья, несмывание грязи телесной и душевной, сглаз соседей, учуявших запах бесценной мраморной говядины на гриле, вызов обратно угарного газа из печи, невыводимые прыщи в промежности, остальное другое.
И вот — Шарик своих наговоров поверх.
Шарик тоже выходец из сумерек. Прибившийся к Барбаре из ниоткуда, будучи черно-белым облезлым кобелем, он, было дело, предложил белой течной соседской болонке родить от него рыжих ирландских сеттеров. На спор. И ведь сука — родила! Все рыжие, как один!
Такой же рыжей получилась крайняя внучка Барбары. Ни в кого. Вообще ни в кого — не было огненных здесь отродясь. В ночь рождения внучки пожар случился на центральной усадьбе в ангарах машинно-тракторной станции. В окнах окрестных домов до утра играли языки неутомимого сытого пламени, а девочку прозвали Огневка.
* * *
Пока чары не рассеялись, Барбара Семеновна быстро засуетила с тачкой к трассе. Там сейчас, в пятницу, покатят цугом Лексусы и Крузаки — ее постоянные клиенты. Сытые, мордатые семьи едут лежать в шезлонгах, усталые от недельной сидячей городской работы по перепродаже друг другу на восьмом кругу одного и того же виртуального вагона гречки.
— Семеновна, все молодеете? Хорошая вы наша, давняя! Десять штук, дайте. С ваших веников листья вообще не облетают.
— Я молодею, чего и вам желаю, — ответила, скрестив пальцы на левой за спиной, — А души моей в этих вениках — больше, чем листьев. Шарик захохотал в кустах, а Барбара тихими синими губами в кулачок пошептала вслед Лексусу закрепляющую добавку бессловесности. На левой руке Барбары четыре пальца, и все равно их больше, чем тех, кто дорог ей из живущих ныне на земле.
— Варвара Семеновна, здравствуйте! Рад видеть в здравии! Три пары отвесьте.
— Тебе, Вадим — лучшие. Что ж один, без жены сегодня? Разводитесь!? Парились? Прямо в бане и разладились? Ничего, вот тебе новые веники — секретаршу попарь ту, что на заднем, вон, за темными твоими стеклами тайно пробирается. Откуда знаю, что там именно секретарша? А я и не знаю вовсе. Ехай, милый. Попарь ея, попарь хорошенько от бабушки.
* * *
Огневке скучно. На улице лето, но ей посреди него делать нечего. Никто и никогда за всю ее маленькую жизнь не играл с ней. Ни во что. И нет у нее друзей и подруг — не нажила.
— Бабуля, когда ты научишь меня? Хотя бы легкому чему-то, пусть бы и писяки заговаривать.
— Двоедушником может стать лишь старшая или младшая женщина в роду, — Барбара длинным серо-желтым ногтем оттягивает рамку капкана на мышь. Ночную по́дпольную ритуальную мышь.
— Так, бабуля, я же и есть у нас самая младшая!
— У твоей мамы еще могут быть дети, — ответила неуверенно, задумавшись тут на миг о своей дочери — матери девочки. Дочери, что сейчас лопатой по лотку гонит жидкий коровяк из фермы в огромную лужу на заднем дворе. Барбара с трудом может измыслить, откуда у той Огневка-то появилась. Не говоря уже о детях еще.
— Постой, девочка, на улице. Надень дождевик и сапоги — ливень будет.
Девочка выкатилась за калитку на пыльную улицу, где пацаны гоняют старый дырявый мяч. Жара, солнце на все стороны и за горизонт. Мальчишки в шортах, бегающие без маек, оторопев остановились, увидя это рыжее чучело в плаще.
— Ты, Огневка, больная что ли? Ты — больная, ты — больная, — смеются, прыгая вкруг нее, толкают руками от одного к другому, дразнясь.
— Сейчас будет ливень! Можете хоть смеяться, хоть плакать.
И тогда подул ветер, от которого нет спасения, и пошел дождь. Половина мальчишек, что оказались по ее правую руку, еще громче стали смеяться, а те, что по левую — горько и надежно заплакали.
