Горпына
Андрей Прохоренко

Украина. Год 1642. После тяжелого ранения казак-характерник Василь Галайда проводит несколько лет на лечении у травницы, целительницы и необычной женщины по имени Горпына. Спустя годы Василь пишет для потомков повесть об этой удивительной женщине. Горпына осваивает казацкую науку под руководством своего дедушки – казацкого батьки Ивана Сутимы, попутно обучаясь целительству. Помимо прочего у нее открываются ясновидение и другие необычные способности, проявление которых позволяет девушке остаться в живых и при здравом рассудке, особенно после похищения Горпыны вместе со старшей подругой Маришей.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Горпына предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Знахарь

Что можно сказать о человеке, который немало казаковал, многому научился, побывав далеко за пределами Украины, освоил лекарскую практику и стал целителем? Его дорога в жизни — помощь казакам и многим из тех, кто к нему обращается.

Что можно сказать о его детях и внуках? Только лишь то, что в любом случае, хотят они того или нет, а ремесло, выбранное для кого отцом, а для кого дедом, оставляет на них и на их судьбах и линиях жизни неизгладимый след.

Что можно сказать о внучке знахаря, искусство которого с годами только лишь совершенствуется и оттачивается, а в чашу опыта падает очередной изумруд?

Она, хочет того или нет, только лишь его продолжение. И, как стрела из лука, поражающая цель, летит туда, куда ее направит умелый стрелок.

Иван Сутима, в прошлом лихой казацкий атаман и характерник, выбрал свой путь. Он своими действиями во многом определил судьбу и детей, и внуков. Не все они пошли по его стопам, не все дожили до его лет, никто из них, как отец и дед, не взял в руки дубовый посох и не начал лечить.

Лишь внучка — как степной цветок, распускающийся под светом солнца, несмотря на невзгоды, продолжила дело деда как понимала, могла и умела.

Василь Галайда

Переночевали мы у хозяев, кто в хате, а кто в сарае, который рядом стоял, а поутру Горпына и говорит, к нам обращаясь, мол, здесь жить почти опасно. Надо бы в лес пойти, да избушку в нем охотничью найти, да не одну… Остап, как главный группы, то на меня, то на Горпыну, то на Яра поглядывает, но молчит. Да и что говорить? Как хозяева скажут, так и будет. Хозяин остался, а Горпына повела казаков по тропкам-дорожкам, что к лесу вели, а потом и в лесу между деревьями да полянами вились, на восток, туда, где бежал привольно, неся воды, Славута-Днепр. Я ходить тогда не мог долго. В хате остался вместе с хозяином. Как я понимал, именно в тех местах, куда Горпына группу вела, мне и предстояло зимовать.

Хозяин, мужчина не очень-то и словоохотливый, тем не менее, делами позанимавшись, решил побеседовать со мной. Уселись мы, как и вчера с Горпыной, за столик, что на веранде был, тут Якуб, глядя чуть мимо меня, беседу-то и завел. На меня глядит хитро, ус поглаживает и поправляет, все присмотреться хочет. Якуб в прошлом казак и казак умелый и справный, почти лихой по молодости. Был и десятником, и сотником, мог и дальше пойти, но не захотел. Он на три года старше Горпыны, но годы пока еще не слишком тревожат его лицо морщинами. Якуб силен и боевит. Казацкое в нем только лишь набрало силу и теперь, насколько это можно, хозяин проявляет это в работе. По хозяйству ведь всегда дел хватает.

Беседа, начавшаяся где-то после полудня, когда Якуб уже много по хозяйству сделал, течет, как река, неспешно и размеренно. Якуб не торопится, меня расспрашивает, да и о себе не молчит. Многое от него узнаю. Дети, а их у супругов пятеро, давно с ними не живут. Разошлись по свету в поисках лучшей доли. Одного сына уже убили. Говорит Якуб об этом спокойно. Боль утраты не тревожит его. Он понимает, война есть война. Если ты стал казаком, кинул жребий, значит, ты получаешь в соответствии с выбором все, что причитается. И тут, как говорится, или пан, или пропал. Пропавших, это знают все, гораздо больше, чем людей, которые выкрутились и выжили.

Двое оставшихся сыновей живут один в Черкассах, другой в Белой Церкви. Дочери вышли замуж, также подались в мир. Иногда Якуб и Горпына видят внуков, но уже два года как такой радости сыновья и дочери им не предоставляют. Правда, вместо внуков у них в доме Светанко, сирота, но парень смышлёный и быстрый. Ему уже шестнадцать вскоре исполнится. Светанко все умеет делать, глядит на меня с интересом, хочет побеседовать, но не решается пока что подойти. Надо ведь дать гостям осмотреться. Светанко, как я вижу, и сам хочет казаком стать. Правда, пока не решается об этом заявить. Восторженно он глядит на Остапа, но еще с большим восторгом — на его помощников. Колоритные казацкие типы привлекают к себе внимание. В ушах у Стаса Кочериги кольцо, длинный казацкий чуб заведен за ухо, казак все время подмигивает Светанку, как давнему знакомому, мол, не смущайся, говори, если что надо.

Не отстает от Стаса Тимко Сваргун, первый помощник и лучший друг Остапа. Он пострижен под горшок, серьги нет в ухе, но справа на кончике уса болтается украшение — небольшая серебряная бусинка. Светанку все время хочется спросить, и чего это Тимко носит так это украшение, но он сдерживается. Признак дурного тона и низкого поведения сразу же надоедать гостям расспросами. Поэтому, как я вижу, Светанко выжидает, улучшая момент для того, чтобы уместно было задать интересующие его вопросы. Шустрый и быстрый, Светанко знает все и обо всех жителях небольшого поселения, притаившегося возле леса. Рядом поля и луга, пахотных земель почти нет, но, если постараться, то что-то можно найти для хозяйства, чтобы вбросить рожь или пшеницу.

Тихо здесь, тихо, привольно и дико. Жизнь, как кажется тебе, обошла стороной здешние места, забыла их, а время остановилось. Леса стоят в своей первичной красоте. Они едва-едва начинают менять свой наряд, Листья еще не падают с деревьев, только лишь начинают понемногу менять свою окраску, вписываясь и поддерживая таинство осени, которое вскоре проявит себя во всей своей силе. Еще тепло, даже жарко здесь, под сенью деревьев и вблизи воды. Днепр, хоть и течет не так близко, все равно ощущается. Великая и могучая река как бы набирает силу, вбирая в себя сотни и тысячи речушек и речек, впадающих в нее. Днепр-Славута, — лучшее, что у нас есть. Его течение постоянно, как время, которое также постоянно проходит, награждая нас морщинами и знанием мира к концу жизни.

Я — только лишь искорка жизни, искра сознания, которая возникнув, постепенно угасает. Многое бы дал, чтобы не было угасания, а то, к чему пришел и что понял, вновь и вновь проявлялось в моих действиях и поступках. Так мне хотелось бы, но так не выходит. Хуже то, что многое из того, что знаю, нельзя мне передать даже ближайшим товарищам и сподвижникам. Они попросту не выдержат нагрузки, совершат необязательные ошибки и раньше, чем это может быть, уйдут из жизни. Откуда я это знаю? Мне приходится не один десяток раз иногда просматривать линии жизней товарищей. Только так я могу, пусть и малой мерой, оградить их от неприятностей. Но лучше что-то, чем ничего.

Зато сапожник, как часто говорят, почти всегда без сапог. Другим людям он помогает, а сам не всегда в состоянии себе их сшить. Так и я, о себе, как понимаю, мало или совсем не забочусь, вот на зрелости лет и попал в переделку, да в такую, что придётся не один год восстанавливаться. Права Горпына, меньше, чем за полтора года, мне не справиться, чтобы стать моложе, крепче и сильнее, чем был до нападения.

Иногда думаешь, эх, мне бы сейчас мои молодые годы, годков, этак тридцать пять, когда тело слушается тебя, когда оно почти поет, а ты без устали способен выполнять любые движения. Есть опыт и сила, есть сноровка, каждый день ты совершенствуешься в любимом деле, а этим делом для меня был рукопашный бой. Я был учителем и фехтования, и владения оружием любого вида во Франции долгое время, больше пятнадцати лет. Многое мог и умел, со многим встретился, мог бы остаться во Франции, поскольку заработок имел очень и очень неплохой, но любовь к Украине и знание того, что только в Нэньке я смогу реализоваться полной мерой, а также некоторые другие обстоятельства… побудили меня вернуться в 1621 году домой.

Я ни разу, как бы мне не было тяжело, не сожалел о том, что вернулся. Я нашел себя в новом качестве, пройдя все проверки, став тренером казаков из куреня казацкой разведки. И это долгое время наполняло мое естество радостью. Я учил, учился сам, стал и травником, и лекарем, и хирургом в одном лице. Кроме всего прочего я, как уже говорил, долгое время возглавлял круг казацких батек, собирающийся на Хортице каждый год. Но на Сечь пришли другие времена, более смутные и темные. Казацкие восстания были подавлены и утоплены в крови. Казацкая вольница, являя протест панству и крулю, была все-таки разношерстна и разобщена. В любом случае для того, чтобы из крестьянина сделать воина, нужно два, а еще лучше три года. Не могут не обученные люди, пусть и объеденные ненавистью к угнетателям, победить кадровые войска.

Возможны локальные победы, но приходит время, когда предательство, зависть, порой откровенное разгильдяйство и неумение вовремя собраться делают свое дело. В таком случае казацкие предводители, как правило, в лучшем случае погибают в бою, а в худшем принимают мученическую смерть от рук шляхты. Их нарекают бунтовщиками и разбойниками, но это ничего не меняет. Проходит время, и на место убитых встают новые воины. Снова война. Снова сеча. Опять потоком идут раненые. Их надо лечить. Искалеченные судьбы, оборванные на самом пике молодости и силы жизни, несправедливость и утверждение господства темной силы, — вот, что сполна я насмотрелся с 1621 года по 1638 год, пребывая на Сечи и в Украине.

Чаша страданий уже полна была до краев, но это все было только лишь прелюдией. Наступили десять лет тишины в Украине, когда лишь ветер шумел, поглаживая и нагибая ковыльные степи, играя листвой деревьев. Кто слышит, тот мог услышать, как в пространстве и времени наступало время великих битв, которые не шли ни в какое сравнение с теми, что уже отгремели. Украина отдыхала и набиралась сил, чтобы в одно прекрасное мгновенье, когда появится лидер и вожак, вновь вспомнить былое, вновь проявить все самое лучше, что есть в народе, сбросить набрасываемое ярмо и обрести желанную свободу, как бесконечные степи, которым нет ни конца, ни края. Свобода — вот, что самое ценное есть у нации. Но не каждый понимает, что же на самом деле такое свобода и что делать, чтобы потом не упустить эту редкую птицу.

Такие мысли приходили мне на ум, когда я слушал, изредка кивая, Якуба. А он уже тогда начал мне рассказывать нехитрую историю своей жизни. Я, слушая его, вдруг неожиданно для себя понял, что, как только явится Горпына, я ее детально расспрошу обо всем. Вот только Горпына с казаками явилась только лишь к вечеру второго дня. Была она молчалива и спокойна, но, судя по взгляду, я понял, что поход удался. Казаки, сопровождавшие Горпыну, все, как один, тоже были вполне удовлетворены походом. Их глаза весело блестели, а в усах пряталась усмешка. Остап, глядя на меня, выразил тогда общее мнение: «Хатынка, что надо. Далековато от здешних мест, но зато ее просто так не найти. Да и не один жить будешь…».

Остап усмехался. Я молчал, предчувствуя подковырку. Не стал я тогда расспрашивать что да к чему, дождался утра. Утром за меня взялась Горпына. Взглянув на меня сурово, слегка нахмурила брови, еле заметно закусила губу, уперла руки в боки и в приказном порядке сообщила:

— Хватит прохлаждаться. С сегодняшнего дня берешься за себя и лечишься. Травы я уже заварила. Остальное — твое дело. Сбор из двенадцати трав. Он придает силу и стабилизирует состояние, выводит застоявшиеся вещества и грязь из организма. И попробуй мне только не пить. Сама проверю.

Минут через пять все на том же столике на веранде передо мной появился дымящийся травный настой в кувшинчике. Настой был прикрыт крышкой, чтобы настоялся. Горпына еще сверху его укутала полотенцем, а сама села напротив меня. Так какое-то время друг напротив друга мы и сидели, поглядывая поверх кувшина. Я молчал, Горпына также первой пока беседу не начинала, предоставляя это сделать мне.

— Как поход? Кого видели, где были?

— Место тебе готовили. Братьям твоим понравилось. Остап сказал, что и сам бы здесь жил. Места, говорит, чистые, дикие, холмистые, лес и лес, рядом Славута…

— Вещи теплые, дрова, еда есть?

— За это не волнуйся. Все заготовим, чего нет.

— Я так понимаю, что в одиночестве время коротать не буду…

— Я буду к тебе приходить, а на месте помощница моя живет с мужем. Дети у них.

— И не боятся одни в глухомани жить?

— Да не лесных жителей надо бояться, а людей с недобрыми мыслями. Тебе ли не знать.

Я только лишь вздохнул, вспоминая былое.

— Остап с тобой хочет остаться.

— У него семья, дети. Пусть к ним отправляется, с ними и зимует в Чигирине.

— Он на этот случай вариант подготовил. Будет за тобой Стас приглядывать. Он не женат. Вместе время коротать будете, да и Варваре поможете с Николаем…

— Что именно? — спросил я, понимая, что неспроста Горпына об этом разговор завела.

— На месте и разберётесь, — ушла от прямого ответа Горпына.

Я же тогда решил беседу на другую тему перевести, которая меня все больше интересовала:

— Тут Якуб мне о себе и о тебе кое-что начал рассказывать, но замолчал. Он сказал, что ты, когда вернешься, если настроение будет, то мне кое-что сообщишь о себе и о жизни своей…

— А что ты хочешь услышать? Жили, как получалось и как могли. Встретились, правда, не так, как обычно, но потом друг другу понравились.

— Скрываешь ты от меня правду. Я слушать умею.

Горпына усмехнулась.

— Батька, у тебя что ни год, то история. Мою, зачем выслушать хочешь?

— Так то казацкие истории, а то — казачки. Дед у тебя ведь характерником был.

Горпына замолчала, а потом усмехнулась. Расскажу я тебе, пожалуй, кое-что о себе, но взамен лечиться будешь. Договорились?

Я кивнул.

— Что ж, тогда начинай. Трава настоялась. Чашка перед тобой. Пей.

Я не торопясь взялся за горшочек, налил его содержимое в чашку, а потом расположил над ним руку ладонью вниз. Какое-то время я готовил себе зелье, а потом, когда увидел, что необходимая энергетическая работа завершена, сказал:

— Чуть остынет и выпью.

— Как травушки отведаешь, так рассказ и начну, а пока помолчим…

На какое-то время установилась тишина, которую нарушила Горпына, слегка хмурясь:

— Лекарь и травник ты знатный, как вижу. Скажи, какие травы в настое использованы?

— Девять я знаю, а три не из здешних мест. По энергиям и запаху могу сказать, что из горной местности травы, не из Крыма, скорее всего из Карпат. Эти три травки даже для тамошних мест ценные. Надо места знать, где они растут.

— В корень зришь, батька. Три травы из Карпат. Марена, помощница моя, в прошлом году вместе с мужем за ними ходила. А трав в настое всего двенадцать укрепляют они тело, обеспечивают циркуляцию крови и энергии, отходные компоненты и грязь из организма выводя. И сколько, батька, тебе их пить?

— Лучше дважды в день утром и вечером по числу трав.

— Верно. Двенадцать дней подряд пьешь, а потом столько же перерыв делаешь. Должно легче стать. Силушки наберешься за это время. Правда, для этого надо посмотреть, насколько кувшины сил жизненных энергий у тебя полны, как энергия эта распределяется по энергетической системе. Вижу я, что подтекают твои кувшины, сочится из них энергия. Надо сделать так, чтобы не было такого, иначе травы не помогут…

— Все ты знаешь.

— Сам ты не просмотришь, как следует, что на самом деле с тобой творится. Закрыто это от тебя. Маги против тебя работали. Я же вижу, что не в порядке. Захочешь, тебе скажу, а ты сам после этого думать будешь, что делать. Согласен?

Я кивнул. Горпына слегка прикрыла глаза и сразу же мне выдала, что и по чем. Я слушал ее и понимал: положение мое хуже, чем я думал. Замолчала Горпына, на меня посмотрела оценивающе, как я воспринял то, что услышал, а потом усмехнулась.

— Даже и не пошевелился. Я ведь тебе почти что смертный приговор огласила. С такими повреждениями долго не живут.

— Если не знают, что делать, — дополнил я Горпыну. — Жизнь мне мила. Уходить пока не собираюсь. Да и что вслед за тем, как тонкие оболочки и сознание покинут тело? В лучшем случае энергетическая капсула. Там энергии личности и оболочек какое-то время еще могут существовать. Дух же пойдет воплощаться дальше. А следующие воплощения, насколько я знаю и вижу, точно не будут лучше, чем нынешнее. Свет сознания в них будет еще меньше проявлен, а дух еще больше уязвлен.

— Ты орий?

— Считается, что да, но на самом деле орий — только слово. У меня нет соответствующих наработок.

— Прибедняешься ты. Воплощения прошлые видел свои?

Я кивнул.

— Не все, конечно. Видел и среди ариев, и среди атлантов.

— Головушка, как я посмотрю, стойко восприняла видения.

— Пока вроде с ума не сошел и не собираюсь.

Сказав эти слова, я обратил внимание на чашку. Пил травный настой я не спеша и маленькими глотками, поглядывая на Горпыну. Она смотрела мимо меня, а как только я осушил чашку до дна, усмехнулась, вздохнула, вспоминая, видимо, что-то давнее, а потом повела рассказ, озаряя взором сознания недавнее прошлое.

Замуж я рано вышла, едва только восемнадцать исполнилось. В Черкассах тогда жила, да не одна. Муж казаком был. Молодой парень, всего двадцать три года ему тогда было. Ребенок у меня был от него. Маруш парень был сильный и умелый, красивый, конечно, статный и высокий. Другие женщины на него частенько заглядывались. Все умел, а что не умел, тому быстро учился. Жили мы с ним душа в душу два года. Мне двадцать лет исполнилось, а казак ушел в поход и не вернулся. Год прошел, у меня ребенок на руках, а любимого все нет. Я уже тогда знала, что случилась с Марушем беда.

Сон мне как-то приснился. Во сне этом я увидела поле боя, на котором лежали тела погибших. Сеча лютая была и не в здешних краях. Летал над полем сокол, взор свой вниз устремляя, как будто что-то высматривал. Недобрый, темный был его взор, как будто искал кого-то среди полегших воинов. Опустился потом сокол на землю и подошел к одному из погибших. Я вначале не разобрала, кто лежит, а потом увидела, что это Маруш. Сокол на него взошел, клюнул один раз в висок, а потом улетел. Я проснулась тогда в холодном поту. Все мне было понятно. Погиб Маруш, но я не верила в это, плакала поначалу, а потом поняла, что слезами делу не поможешь. С конца лета к зиме начала готовиться. Мне бы помогли знакомые да родичи, но все равно, один годок можно было так прожить, а там надо было что-то думать. Как без мужчины? А никак, к тому же с ребенком на руках вдвойне тяжело.

Настроилась я на жизнь трудную и тяжелую. Надо было перезимовать. Можно было, конечно, к родственникам податься в Киев или в Белую Церковь, но я решила пока в Черкассах остаться. Здесь мне нравилось. Сюда меня Маруш привел, как только я за него замуж вышла. Дом он сам с товарищами построил. Жить было где. Вот я и осталась, как думала, на зиму, но вышло дело не так, как я ожидала.

После первых холодов, когда листва начала уже желтеть, а буйные ветры приносить прохладу, гость явился ко мне в дом. Я поначалу и не поняла, кто пришел. Мужчина, которого я встретила, был уже в годах, но годы не старили его. Был он подтянут, может, несколько сухощав, но сила жизни была проявлена в нем больше, чем во многих молодых. На меня из-под густых бровей смотрели живые и добрые глаза. Мне тогда казалось, что мужчина, дедом его у меня язык не поворачивался назвать, видит все, даже то, о чем я и понятия не имела. Чувство, возникшее у меня тогда, было мгновенным. Я, глядя на слегка запыленного мужчину в жупане, подпоясанного, словно шляхтич, широким поясом, внезапно узнала родича.

— Дедушка, ты что ли?

— Я внучка, а кто же еще может к тебе прийти?

Под казацкими усами появилась и сразу же скрылась усмешка, свидетельствующая о доброте души и сердечности. Деда я давно не видела. Не жил он с родителями, казаковал смолоду, предводителем казацких отрядов был, говорили, что погиб, но слухи иной раз действительности и близко не соответствуют. Так и в моем случае было.

— Как ты меня нашел?

— А ты думаешь, что это так сложно сделать? Мне ветер нашептал, где ты есть, внучка, а добрые люди к тебе, когда в Черкассы пришел, дорогу показали. Гостя примешь?

— Конечно, но нечем мне тебя угостить. Одна я осталась.

— Я знаю. Можешь мне ничего не рассказывать.

Я слегка нахмурилась.

— Откуда знаешь? Ветер нашептал?

— Соображаешь, внучка. Дай дед тебя обнимет.

В объятиях Ивана Сутимы, моего деда, мне стало легче. Я бы и стояла так, но почувствовала, что надо отстраниться. Рыдания тогда сотрясали мое тело. Иван обнял меня и сказал:

— Не плач, внучка, жизнь твоя даже еще не началась.

— Нет Маруша. Я видела во сне его мертвым.

— Так даже лучше, — отреагировал Иван. — Лучше знать правду, чем тешить себя несбыточными надеждами. У тебя ребенок. Сама не справишься. За тобой я пришел. Где жить есть, правда, места глухие, но так даже лучше.

— Я готовлюсь к зиме.

Иван только лишь усмехнулся.

— Решай. Сегодня, в крайнем случае завтра, надо тебе со мной в путь отправиться. Вверх по Славуте пойдем. Есть у меня друзья-побратимы, возле Канева живут в лесной тиши. Помогут тебе и мне.

— Неожиданно как-то предлагаешь. Мне подумать надо.

— До утра время есть. Для тебя это лучший исход. Ты же мужа хочешь?

— Какая же женщина мужчину не хочет? Может, Маруш вернется, а меня нет?

— Не вернется, внучка. И ты, и я это знаем. Смерть закрыла ему глаза.

— А откуда ты знаешь, что я встречу другого и когда?

— От тебя зависит и от того, кем станешь…

— Ты учить меня будешь?

— Нет. Ты, дочка, сама, если захочешь, будешь давнюю науку изучать. Я только лишь посланник, только лишь тот, кто может указать тебе дорогу. Идти же по ней предстоит тебе.

— Родители еще не знают, что Маруш погиб. Я хотела им сказать, но в Белую Церковь надо еще дойти, а у меня времени нет.

— Им знать пока об этом незачем. Придёт время, я скажу.

— Так ты, дед, что, казаковать перестал?

— Лет десять, как саблю повесил на стенку. Видишь, у меня в руках палка, с ней и хожу.

Сабли не было на боку у Ивана, тем не менее, передо мной стоял казак. За плечами был колчан со стрелами и лук. На поясе висел нож, руки сжимали посох, а на лице играла усмешка. Еще сума была перекинута через плечо, а на широком кожаном поясе висели разные сумочки. Правда, не было пороховницы. Не носил тогда Иван пистолей.

— Не один я прибыл, — сразу же сообщил Иван. — Ждут меня.

— Кто ждет?

— Друзья-товарищи. Скучновато жить в лесу одному. Так что решаешь, внучка?

— Утром дам ответ, — слегка прикусила я губу и нахмурилась.

— Переночевать можно будет моим товарищам у тебя дома?

— А ты с ними будешь?

— А куда я денусь? — весело спросил дед.

Таким веселым я его еще не видела.

Деда своего я вообще редко видела. Когда мне пятнадцать лет исполнилось, Иван как-то в гости к сыну зашёл. Я тогда заметила, что беседа расстроила деда. Он ничего не сказал, подарки всем внукам раздал, даже за столом не посидел и ушел. Упрямый казацкий характер, так отец пояснил, почему дед не захотел тогда с нами поесть и попить. На самом деле разногласия были у сына и отца, и серьезные. Не пошли сыновья по стопам отца, не стали ни казаками, ни, тем более, характерниками. Внуки тоже к этому делу таланта не имели. Иван, между тем, никогда своего никому не навязывал, вздыхал только, на детей и внуков глядя. Некому ему было казацкую науку передать. Никто из родичей не желал ее перенимать. Правда, как потом Иван говорил, может, это и к лучшему…

А что я, куда мне было идти? Деду я доверяла. Он ко мне всегда с теплотой и добротой относился. Подумала я, поразмыслила и пристала на дедовское предложение. Ранним утром, как только солнце взошло, я на чайке вместе с ребёнком, дедом и пятью его помощниками отбыла в новые края. Края эти, сам видишь, стали для меня и домом, и новым миром, в котором я заново училась жить. Поначалу, конечно, трудно было, но привыкла. Сейчас понимаю, не будь деда, скорее всего не выжила бы, сломалась и рано ушла из жизни. Все возможные варианты своей жизни я, когда кое-чему научилась, просмотрела. Не было у меня без деда шансов и до тридцати лет дожить. А сейчас мне уже шестьдесят пять, а все живу и не собираюсь пока на покой…

Горпына замолчала, вспоминая былое. Я тоже не нарушал спокойствие. Солнце то и дело выныривало из-за небольших тучек, согревая лучами землю вдогонку уходящему лету. Легкий ветерок то слегка веял, то замирал. С речки, а она была почти рядом, уже разносилась прохлада. Было тихо. Тишину вновь нарушила Горпына.

— Хватит басней. Вечером продолжу. Так каждый раз буду рассказывать, если тебе слушать не надоест, после того, как ты травушки выпьешь.

Я кивнул. Горпына встала и ушла. Дел у нее было много. Я же остался сидеть, размышляя о своем, вспоминая детство и юные годы. Перед внутренним взором проплывали пейзажи Франции. Одно меня тяготило: ушел я, а жену с детьми, получается, вроде бы как бросил. Взял только старшего сына Мишеля. Я жив, а сын уже мертв. Ничем не смог ему помочь. Ничем. С другой стороны, сын выбрал путь воина. А на этом пути ранняя смерть частая гостья, особенно, когда ты не думаешь головой. Надо признать, что с этим у нас всех большие проблемы. Хорошо еще, если видишь на два-три хода вперед, если же на один, то тут никто и ничто не поможет, если ты — воплощение духа. Это еще противоположные духу воплощения темных энергий могут на что-то доброе рассчитывать, на какую-то подстраховку. Мы же что сами своим трудом сделаем, то и наше. Иной раз даже плоды наших трудов нам не принадлежат…

Ближе к вечеру, выпив снова настой, я с удовольствием слушал продолжение рассказа Горпыны. Вела она рассказ с присущей ей силой, умением и знанием дела, хотя вроде бы рассказчицей и не была такой уж умелой. Отмечала главное, иной раз обращала внимание на детали, усмехалась, рассказывая о деде. Ему, когда он за ней прибыл, всего семьдесят два было, но Иван не выглядел на свои годы. Десять лет назад, в шестьдесят два года он окончательно повесил саблю на стенку, а потом ушел из Войска, даже Хортицу покинул, чтобы обрести покой и силу мысли в извечных волховских местах в районе Канева. Здесь лет шестьдесят назад было еще более глухо и тихо, чем сейчас: величаво катил свои воды Славута-Днепр, шумели дубовые рощи, многочисленные острова были привлекательны тем, что здесь пока еще была воля вольная. Не было ни пана, ни ксендза, ни кого-то еще, кто бы рассказывал, как жить и что делать.

Правда, разбойнички были и хаживали, не так, чтобы сильно и очень надоедали, но частенько, как и плавни на Запорожье, для своих нужд использовали. И как тут определить, где казак, а где разбойник? Только лишь кодекс, о котором я вижу нужным несколько слов сказать, отделял одних от других. Всего, конечно, нет смысла говорить. По негласным правилам кодекса людей бедных, землепашцев и мещан трогать было нельзя. Если кто-то об этом узнавал, можно было нарваться. Казацкие ватаги шустрили от Канева до Запорожья, поднимались и выше, ходили за море Черное в Стамбул турок щекотать. Казацкий закон был в те года сильнее и важнее панского. С казаками шляхта и паны дружили, призывали их к себе на помощь не однажды, ведь против турок у них почти всегда воинов добрых не хватало.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Горпына предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я