Тайны сердца. Загадка имени
Амели Нотомб

В своих новых романах «Тайны сердца» и «Загадка имени» Нотомб рассказывает о любви, точнее, о загадочных тропах нелюбви, о том, как это откликается в судьбах детей, обделенных родительской привязанностью. «Тайны сердца» (во французском названии романа обыгрывается строка Мюссе «Ударь себя в сердце, таится там гений») – это жестокая сказка о судьбе прелестной девочки по имени Диана, еще в раннем детстве столкнувшейся с ревностью и завистью жестокой матери, которая с рождением первого ребенка решила, что ее жизнь кончена. По признанию критиков и читателей, это одна из лучших книг писательницы, утверждающей, что «ревность – это размывание кода любви». О нелюбви и новый роман Нотомб «Загадка имени». Есть имена, которые подходят и мальчику, и девочке. Клод и его жена Доминика решают дать своей единственной и нелюбимой дочери очень странное имя, совсем не подумав, что ей с этим именем жить… Впервые на русском!

Оглавление

  • Тайны сердца
Из серии: Азбука-бестселлер

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тайны сердца. Загадка имени предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Amelie Nothomb

Frappe-Toi le Coeur

Les Prenoms Epicenes

© Editions Albin Michel — Paris 2017

© Editions Albin Michel — Paris 2018

© Р. К. Генкина, перевод, 2019

© М. Л. Аннинская, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Тайны сердца

Мари любила свое имя. Вовсе не такое банальное, как многие полагают, оно идеально ей подходило. Когда она говорила, что ее зовут Мари, это неизменно производило впечатление. «Мари», — зачарованно повторяли вслед за ней.

Одного только имени было недостаточно, чтобы обеспечить подобный успех. Она знала, что красива. Высокая, с великолепной фигурой и лицом, озаренным сиянием золотых волос, она никого не оставляла равнодушным. В Париже на нее не обращали бы внимания, но она жила в городе, достаточно далеко отстоявшем от столицы, чтобы не считаться ее предместьем. Она всегда жила здесь, и все ее знали.

Мари исполнилось девятнадцать лет, пришел ее час. Ее ждет потрясающая жизнь, она была в этом уверена. Училась она на секретарских курсах, что никоим образом не соответствовало ее мечтам, — просто надо же было где-то учиться. Шел 1971 год. «Дорогу молодым», — твердили повсюду.

Она встречалась со сверстниками на городских вечеринках, не пропуская ни одной. Почти каждый вечер где-то что-то праздновали, достаточно было вращаться в нужном кругу. После спокойного детства и нудного отрочества началась настоящая жизнь. «Отныне на первом месте — я, это наконец-то моя собственная история, а не моих родителей или сестры». Ее старшая сестра прошлым летом вышла замуж за хорошего парня, уже стала матерью, и Мари поздравила ее, подумав: «Кончен твой бал, старушка моя!»

Ей кружили голову взгляды, которые она на себе ловила, и зависть других девушек, и танцы ночь напролет, и возвращение домой на заре, и опоздания на курсы. «Мари, вы опять ударились в загул», — говорил преподаватель с напускной суровостью. Дурнушки, которые всегда приходили минута в минуту, злобно на нее пялились. Мари расцветала лучистой улыбкой.

Если бы кто-то ей сказал, что принадлежность к золотой провинциальной молодежи сама по себе не сулит ничего необыкновенного, она бы не поверила. Она ни о чем особенном и не помышляла, только знала, что это будет нечто необъятное. Просыпаясь утром, она ощущала в сердце мощный призыв и не противилась этому восторгу. Новый день нес события, сути которых она не знала. И лелеяла ощущение неотвратимости.

Когда товарки по курсам заговаривали о своем будущем, Мари в глубине души покатывалась со смеху: замужество, дети, дом — как могли они довольствоваться столь малым? Что за глупость навешивать ярлыки на свои надежды, и тем более столь убогие ярлыки? Мари не давала имени своему ожиданию, она смаковала его неисчерпаемость.

На вечеринках Мари любила, чтобы юноши вились только вокруг нее, и тщательно старалась никому не оказывать предпочтения — пусть каждый бледнеет от досады, что не он оказался избранным. Какое наслаждение стократно чувствовать, что тобой не надышатся, что ты тысячекратно желанна, и ни разу не попасться в силки!

Было еще одно наслаждение, куда более мощное: ревность других. Когда Мари ловила во взглядах девушек мучительную зависть, их мучения вызывали в ней прилив такого удовольствия, что сохло во рту. Помимо этого сладострастного чувства она читала в горечи устремленных на нее глаз, что именно она — главная в сиюминутной истории, ее героиня и сюжет, а остальные страдают, ощущая себя всего лишь статистками, приглашенными на праздник, чтобы подбирать крошки, участницами драмы, вся роль которых сводится к тому, чтобы погибнуть, — ожог, случайная пуля, предназначенная вовсе не им…

Судьба сосредоточилась только на Мари, и это игнорирование любых третьих лиц приводило ее в полный восторг. Если бы кто-то постарался ей объяснить, что оборотная сторона ревности суть та же ревность и что это самое отвратительное чувство на свете, она бы лишь пожала плечами. И пока она танцевала в самой гуще вечеринки, очарование ее улыбки застило всем глаза.

Самого красивого парня в городе звали Оливье. Стройный жгучий брюнет, похожий на южанина, он был сыном владельца аптеки, и ему предстояло продолжить дело отца. Милый, забавный, приветливый, он нравился решительно всем. Последняя деталь не ускользнула от Мари. Ей достаточно было показаться, и готово: Оливье влюбился в нее без памяти. Мари получила особое удовольствие оттого, что эта влюбленность была столь очевидна, что не укрылась ни от кого. В глазах девиц мучительная зависть сменилась ненавистью, и наслаждение, которое она испытывала от их взглядов, вызывало сладостную дрожь.

Оливье ошибся в природе этой дрожи и решил, что любим. Трепеща от волнения, он решился поцеловать ее. Мари не отвернула лицо, только скосила глаза, чтобы удостовериться в той злости, объектом которой являлась. Для нее поцелуй совпал с мощнейшим укусом ее вечного демона, и она застонала.

Дальнейшие события развивались по сценарию, которому сто тысяч лет. Мари, боявшаяся, что будет больно, удивилась, что почти ничего не почувствовала, если не считать момента, когда все видели, как они уходят вдвоем. Ей понравилось, что на протяжении той ночи она воплощала прекраснейшую женскую надежду.

Потерявший голову от счастья, Оливье не скрывал своей любви. Став отныне примадонной, Мари сияла. «Какая красивая пара! Как замечательно они смотрятся вместе!» — говорили люди. Она была так счастлива, что решила, будто влюблена. Улыбки родителей радовали ее меньше, чем горестно поджатые губы ее сверстниц. Как весело ей было играть главную роль в фильме, который шел с таким успехом!

Шесть недель спустя ей пришлось спуститься с небес на землю. Она бросилась к врачу, который подтвердил, что она перепугалась не зря. В ужасе она сообщила новость Оливье, и тот крепко ее обнял:

— Дорогая, это чудесно! Выходи за меня!

Она разрыдалась.

— Ты не хочешь?

— Хочу, — проговорила она сквозь слезы. — Но мне хотелось бы, чтобы все произошло по-другому.

— А что это меняет? — ответил он, радостно прижимая ее к себе. — Все равно, когда двое любят друг друга так, как любим мы, дети появляются очень быстро. Зачем ждать?

— Я боюсь, что люди догадаются.

Он умилился тому, что принял за стыдливость.

— Ни о чем никто не догадается. Все до единого видели, что мы безумно влюблены друг в друга. Мы поженимся через две недели. Твоя талия по-прежнему будет как у юной девушки.

Она замолчала, исчерпав аргументы. Прикинула, что за две недели не удастся подготовить незабываемый праздник, надежду на который она лелеяла.

Оливье поставил родителей перед свершившимся фактом. Он не стал скрывать причину подобной спешки, чем вызвал приступ энтузиазма у обоих отцов и обеих матерей.

— Ну, детки, вы времени не теряли! И отлично, ребеночка лучше заводить, пока молоды.

«Вот облом», — подумала Мари, изображая гордость, в надежде убедить всех, что она счастлива.

Бракосочетание прошло идеально — настолько, насколько может быть идеальной свадьба, подготовленная в такие сжатые сроки. Оливье заходился от восторга.

— Спасибо, моя дорогая. Я всегда терпеть не мог эти многочасовые банкеты с приглашенными дядюшками, которых ты в жизни не видел. Благодаря тебе у нас получилась настоящая свадьба по любви и простой ужин с теми, кто нам действительно близок, — сказал он, танцуя с ней.

Фотографии запечатлели молодого человека вне себя от радости и молодую женщину с натянутой улыбкой.

Присутствующие на празднестве любили новобрачных. По этой причине, сколько Мари ни вглядывалась в лица, ни на одном она не уловила выражения зависти, которое позволило бы ей думать, что она переживает самый прекрасный день в своей жизни. Сама она предпочла бы шумную свадьбу с кучей ревнивых зевак, злобно сплетничающих чужаков и позабытых уродин, пялящихся на ее новое подвенечное платье, а не на дурацкий наряд ее матери.

«Представляешь, в твоем возрасте я была такой же стройняшкой!» — воскликнула мать, удостоверившись, что платье послевоенного фасона отлично сидит на дочери.

Мари очень не понравилось это замечание.

Молодые обосновались в красивом городском доме неподалеку от аптеки. Супруга мечтала сама выбрать обстановку, но со второго месяца беременности ею овладела невероятная усталость. Врач заверил, что такое часто случается, особенно у первородящих. Менее нормальным было то, что это утомление длилось все девять месяцев.

Она просыпалась, только чтобы поесть, потому что ее постоянно мучил голод.

— Я больше не хожу на курсы, это нехорошо, — сказала она мужу, прежде чем проглотить очередной кусок.

— Все равно ты слишком умна, чтобы стать секретаршей, — ответил он.

Ее это озадачило. Она никогда и не собиралась стать секретаршей. Учиться на секретарских курсах или агрономических — все едино. И потом, что, интересно, Оливье хотел сказать, когда назвал ее «слишком умной»? Ей не захотелось углубляться в размышления, и она снова отправилась в кровать.

Было что-то головокружительное в возможности спать сколько пожелаешь. Она забиралась в постель и чувствовала, как под ней распахивается бездна сна, отдавалась падению и, даже не успев задуматься об этом, мгновенно исчезала. Если бы не аппетит, периодически дававший о себе знать, она бы никогда не просыпалась.

С десятой недели ей постоянно хотелось яиц. Когда Оливье был в аптеке, она звонила ему:

— Приготовь мне яйца в мешочек. Пять минут варки после закипания, не больше и не меньше.

Молодой супруг бросал все и мчался варить ей яйца. Заранее приготовить их было невозможно: яйца в мешочек продолжают «доходить», пока их не съедят. Он осторожно чистил их и приносил на подносе Мари в кровать. Молодая женщина поглощала их с жутким удовольствием, но если он по рассеянности не держал их на огне на тридцать секунд дольше — тогда она отталкивала поднос, заявляя: «Они в горло не лезут» — или если меньше — она закрывала глаза и стонала, что ее тошнит.

— Буди меня ночью без всяких колебаний, если тебе их снова захочется, — говорил Оливье.

Бессмысленный наказ: она и не колебалась. Проглотив яйца, она снова мгновенно отключалась. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы поставить диагноз: сон стал для нее разновидностью бегства, хотя никто из близких так этого и не понял. В редчайших случаях, когда Мари не спала и думала, она говорила себе: «Я беременна, мне всего девятнадцать, а моя молодость уже закончилась».

Тогда снова распахивалась бездна сна, и она с облегчением погружалась в ее забытье.

Пока она ела свои обожаемые яйца, Оливье с умилением смотрел на нее и спрашивал иногда, не дрыгает ли младенец ножкой. Она отвечала, что нет. Ребенок был очень смирным.

— Я все время думаю о нем, — говорил он.

— Я тоже.

Она лгала. За все девять месяцев она ни разу не подумала о младенце. И правильно сделала, потому что если бы она о нем задумалась, то возненавидела бы. Инстинктивная предосторожность заставила ее воспринять беременность как собственное долгое отсутствие.

— Как ты думаешь, у нас будет девочка или мальчик? — иногда спрашивал он.

Она пожимала плечами. Стоило ему заговорить о выборе имени, она отказывалась продолжать тему. Он с уважением относился к ее решению. Истина заключалась в том, что ее попытки сосредоточиться на младенце не длились и секунды. Он оставался для нее совершенно посторонним.

Роды она пережила как внезапное и неприятное возвращение в реальность. Услышав первые крики новорожденного, она была искренне изумлена: так, значит, все это время внутри ее кто-то был.

— Это девочка, мадам, — объявила акушерка.

Мари не испытала ничего, ни разочарования, ни удовлетворения. Хорошо бы ей объяснили, что именно она должна чувствовать. Кроме усталости.

Ей положили на живот ребенка. Она посмотрела на него, задаваясь вопросом, какой реакции от нее ждут. В этот момент Оливье получил дозволение присоединиться к ней. Он проявлял все эмоции, которые полагалось бы испытывать ей. Взволнованный, он поцеловал жену и поблагодарил ее, потом взял ребенка на руки и воскликнул:

— Ты самая красивая девочка, какую я видел в жизни!

Сердце Мари застыло. Оливье показал ей личико ребенка:

— Дорогая, посмотри, какой шедевр ты произвела на свет!

Мари собрала в кулак все свое мужество, чтобы глянуть на создание. Младенец был смуглым, с черными волосами длиной в сантиметр. И он совсем не был красным, как большинство новорожденных.

— Можно подумать, это ты, только рожденный девочкой, — сказала она. — Нам бы следовало назвать ее Оливией.

— Нет! Она красива, как богиня. Мы назовем ее Дианой, — решил новоиспеченный отец.

Мари одобрила выбор мужа, но сердце ее опять застыло. Оливье передал ей младенца. Она посмотрела на своего ребенка и подумала: «Теперь это больше не моя история. Это твоя».

Произошло это 15 января 1972 года. Мари было двадцать лет.

Маленькая семья вернулась домой. Утром Оливье давал Диане бутылочку и уходил в аптеку. Когда Мари оставалась наедине с дочерью, ее охватывало неприятное чувство, которого она совершенно не понимала. Она старалась как можно реже смотреть на ребенка. Когда нужно было ее перепеленать, никаких проблем не возникало. Ее смущало только лицо девочки. Она давала ей бутылочку, отводя глаза.

К Мари валом валили посетители, особенно вначале. Подруги заходили, чтобы взглянуть на Диану. И всякий раз разражались восклицаниями: «Какая красавица! Просто чудо, что за прелестный младенец!» Мари старалась скрыть, какую боль ей причиняли эти восторги. Еще больше ранила безоглядная влюбленность в девочку ее собственных родителей.

— Ты умудрилась сотворить ребенка, который даже красивее тебя! — заявил дед.

Его жена заметила, как дочь поджала губы. Она воздержалась от комплиментов, но Мари перехватила обожающий взгляд, который та бросила на девочку, и испытала жгучее страдание.

Она с нетерпением ждала ухода гостей. Едва посторонние покидали дом, она укладывала малышку в колыбель, с глаз долой. Потом ложилась на кровать и устремляла взгляд в потолок, думая: «Все кончено. Мне двадцать лет, а все уже кончено. Как может молодость быть такой короткой? Вся моя история уложилась в полгода». Эта мысль безостановочно крутилась у нее в голове. Вот если бы она могла заснуть, как в те месяцы, что была беременна! Но у нее больше не оставалось свободного времени на такие побеги, она была вынуждена столкнуться с реальным миром — это выражение она где-то вычитала, но не поняла его смысл, только ощутила, что речь идет о чем-то невыносимом.

А Диана оказалась кротким ребенком. Заплакала она только в момент своего рождения. Ее вообще не было слышно. Она расточала улыбки тем, кто на нее смотрел. «Ты вытащила счастливый билет», — говорили Мари.

Когда Оливье возвращался с работы, ближе к вечеру, он находил жену и дочь молча лежащими каждая в своей кровати, в нескольких метрах друг от друга. Что до малышки, он не беспокоился, это казалось ему нормальным.

— Я устала, — неизменно отвечала Мари на его тревожные вопросы.

— Хочешь, я найму няню?

Жена отказывалась, ей была неприятна мысль о постороннем человеке в доме.

— Твоя мать не работает, мы могли бы доверить Диану ей, — в один прекрасный день предложил Оливье.

Мари рассердилась:

— Так и скажи, что считаешь, будто я неспособна позаботиться о малышке.

На самом деле она знала, что именно так и подумает ее мать.

Молодой отец брал дочку на руки и таял: она улыбалась ему и лепетала. Оливье не скупился на признания в любви: «Моя красавица, мое сокровище, мое счастье!» Он покрывал ее личико поцелуями, не замечая, что бледность Мари все усиливается. Он давал малышке бутылочку и укладывал ее обратно.

— Дорогая, ты совсем белая! — восклицал он, глядя на жену.

— У меня точно нет сил готовить ужин, — шептала она.

— Я приглашаю тебя в ресторан!

— Мы не можем никуда идти, — отвечала она, подбородком указывая на колыбель.

— Хочешь, я вызову няню?

— Я сама этим займусь.

Она всегда старалась договориться с мадам Тестен, пятидесятипятилетней дамой в трифокальных очках. Мари с трудом сдерживала смех, когда видела, как ее дочь отворачивает личико от неприятного запаха изо рта няни, которая сюсюкала с ней нос к носу.

В ресторане Мари оживлялась и отчасти возвращала себе прежний апломб. Самую большую радость ей доставляли завистливые взгляды официанток. Она предпочитала рестораны, где среди обслуживающего персонала могла оказаться одна из ее одноклассниц: жестокость сравнения вливала в нее живительные силы.

Увы, славный Оливье часто портил ей вечер, влюбленным голосом заявляя:

— Радость моя, я никогда не сумею достойно отблагодарить тебя за нашу дочь.

Мари опускала глаза, чтобы скрыть досаду. Муж умилялся тому, что принимал за скромность.

Со временем он начал беспокоиться. Шли месяцы, а молодая женщина так и не приходила в себя. Куда подевалась жизнерадостность девушки, на которой он женился? Он засыпал ее вопросами, но она всегда отвечала уклончиво.

— Может, ты хочешь начать работать? — спросил он однажды.

— Да. Но это же невозможно, я бросила учебу.

— Ты слишком умна, чтобы стать секретаршей.

— Ты мне это уже говорил. Тогда для чего я достаточно умна?

— Мне скоро понадобится бухгалтер в аптеке.

— Я в этом ничего не понимаю.

— Научишься. Уверен, у тебя отлично получится.

— А малышка?

— Я сам объясню твоей матери, что невозможно одновременно изучать бухгалтерский учет и сидеть с ребенком.

Оливье отправился к теще и завел с ней совсем другой разговор: ее дочь страдает от послеродовой депрессии, и только перспектива выйти на работу может пробудить в ней желание жить. Он умолял ее взять на себя заботу о внучке. А он каждый вечер будет заходить за Дианой.

— Согласна, и с радостью, — ответила бабушка.

Когда зять удалился, она возликовала:

— Благослови тебя Господь, Оливье!

— Никогда бы не поверил, что Мари впадет в депрессию, — заметил дед.

— Да какая там депрессия! Она болезненно ревнует к собственной дочери. Именно это отравляет ей жизнь.

— Но с какой стати ей ревновать к малышке?

— Как будто для этого нужны причины! Мы с тобой растили наших двух дочерей, стараясь все делать по справедливости. Мы никогда не давали одной больше, чем другой. Брижит старше Мари и не так красива, как ее младшая сестра, и вообще-то, ревновать должна бы она. Но в ней этого никогда не было, в отличие от Мари. Я было решила, что с ее проблемой покончено: она признана самой красивой девушкой в городе, и замужество ее всем на зависть. Но нет: я собственными глазами вижу, что она ревнует к своей дочери.

— Как можно ревновать к младенцу?

— Малышка очаровательна, она привлекает внимание, и этого достаточно.

— Думаешь, она с ней плохо обращается?

— Нет. Мари не злая и не сумасшедшая. Но она не проявляет никакой нежности к ребенку. Бедной Диане это не очень-то приятно.

— Как можно не любить такого ангелочка?

Дедушка и бабушка окружили внучку любовью, тем более что они сознавали, как ей этого не хватало. Быт ребенка совершенно переменился.

Раньше в жизни Дианы было два важных события: утро и вечер. Они совпадали с моментами, когда отец брал ее на руки, чтобы поцеловать, поменять подгузник и дать бутылочку, осыпая ласковыми словами. Между этими двумя берегами дня или ночи простиралась бесконечность: за целый век света или тьмы не происходило ничего. Иногда равнодушная богиня склонялась над ней, чтобы поменять пеленку или сунуть бутылочку. Сама ее природа была настолько чужеродна, что ей удавалось прикасаться к Диане, не устанавливая ни малейшего контакта, смотреть на нее, не видя. Девочка широко распахивала глаза в надежде, что богиня заметит ее присутствие, иногда она даже осмеливалась залепетать, но все было напрасно. Когда та укладывала ее обратно в кроватку, заканчивалась хотя бы пытка надеждой. По крайней мере, Диана могла быть уверена, что больше ждать нечего. Кроме, разумеется, утра и вечера, но эти события были так далеки, что лучше было о них не думать. А потому она заполняла пустоту, спрашивая себя, почему запах богини казался ей таким знакомым, больше того, почему этот чудесный запах надрывал ей сердце.

Внезапно в ее существовании произошла метаморфоза. Отец уносил ее в специальной люльке и вручал кому-то того же возраста, что и мадам Тестен, вот только пахло от нее очень хорошо и ее ласка была очень приятна. С нею пустота исчезала. Когда она не прижимала Диану к груди, то выкладывала в манежик: ее собственное пространство, откуда она могла наблюдать за бабулей. Бабуля была существом настолько же активным и шумным, насколько богиня была пассивна и молчалива. Бабуля готовила еду, слушая радио, с которым часто разговаривала. Во время трапезы она устраивала Диану на высоком стульчике и всегда предлагала тарелочку того, что приготовила: никто ее не заставлял, но малышка имела право попробовать, и иногда это было вкусно.

Главное, бабуля смотрела на нее и разговаривала с ней. Благодаря бабуле она существовала не только по утрам и вечерам. Она существовала постоянно, и это так возбуждало. Случалось даже, что бабуля выносила ее на улицу, навстречу потрясающим приключениям. Вместе они отправлялись на рынок выбирать фрукты и обозревать окрестности. Бабушке удавалось сделать мир невероятно интересным.

Вечером отец заходил за люлькой с новой порцией приятных излияний. Они отправлялись к богине, которая по-прежнему на нее не смотрела, но чувствовала себя намного лучше. Пока богиня давала ей последнюю бутылочку и укладывала в кроватку, Диана чувствовала, как в этом большом теле кипит жизнь.

Оливье оказался прав: Мари увлеклась бухгалтерским делом. Она прошла ускоренное обучение, которое выявило ее способности: цифры, которые в принципе нагоняли на нее скуку, совершенно ее заворожили, когда стали отражением денег. Деньги были той универсальной ценностью, которая возбуждала зависть других: Мари выяснила, что у нее их больше, чем в среднем приходилось на жителя города, и возрадовалась. Она быстро поняла главный принцип: нельзя показывать, что ты их любишь. Тогда они приносят куда больше удовлетворения.

Мари оказалась не только идеальным бухгалтером, но и хваткой деловой женщиной: в аптеке она открыла отдел косметики и сама стала его лучшей рекламой. Клиентки выспрашивали у нее секрет ее свежего цвета лица и сияющей кожи. Она воздерживалась от упоминания, что ей всего двадцать один год, и с заговорщицким видом предлагала дорогущий питательный крем.

Оливье еще больше влюбился в супругу, которая не замедлила вновь забеременеть. На этот раз это вроде бы не причинило ей никакого беспокойства. Она ни в малой степени не изменила своим привычкам и продолжала работать, как всегда.

Однажды ночью ей приснился кошмар из тех, которые довольно часто посещают женщин, беременных вторым ребенком: ей приснилось, что ее первый ребенок умирает. Она проснулась в полном ужасе и почувствовала острую необходимость удостовериться, что это был лишь сон. Она кинулась к кроватке и схватила тельце своей дочки. Диана вынырнула из сна, ощутив чудо. Богиня прижимала ее к себе, повторяя: «Ты жива! Ты жива!» И покрывала ее поцелуями. Диана распахнула глаза, чтобы увидеть то, что темнота позволяла ей различить: богиню с преобразившимся лицом, сияющим лаской и радостью. Тогда она позволила себе целиком погрузиться в невероятное волнение, вызванное этими объятиями. Все ее существо растворилось в необъятном блаженстве. Запах богини захватил все ее чувства, Диана окунулась в несказанную нежность и познала самый упоительный восторг во вселенной: любовь. Значит, богиня была ее матерью, раз она ее любила.

— Спи крепко, моя деточка, — сказала наконец Мари, укладывая ребенка в кроватку.

И тоже вернулась в постель.

Диана больше не заснула. Открывшееся ей таинство любви раз за разом накатывало на нее волнами дрожи. Конечно, на руках у отца, у бабушки или деда она чувствовала, что любима и любит. Но то, что она испытала в объятиях матери, имело иную природу: оно было исполнено волшебства. Эта сила возносила ее, леденила, переполняла острым ощущением счастья. Один только запах матери увлекал ее в мир изысканнейших ароматов. А голос матери, когда она говорила с ней сегодня ночью, был самой чудесной музыкой, какую она слышала. И в довершение — нежность кожи и волос ее матери, которые окончательно превратили это объятие в долгую шелковую ласку.

Для нее было очень важно не заснуть снова: не оставалось другого способа проверить, что ей все не приснилось. Диана заметила, что во время сна появлялась возможность пережить самые странные вещи. А пробудившись, она далеко не сразу проникалась сознанием их нереальности. Но в данном случае ей пришлось признать нечто прямо обратное: чем дольше она не спала, тем меньше сомневалась в истинности всего происшедшего.

Значит, вот он, смысл и причина существования любой жизни: если мы здесь, если переносим такие испытания, если заставляем себя продолжать дышать, если терпим столько обыденности, то лишь ради того, чтобы познать любовь. Диана задалась вопросом, есть ли иные источники любви, кроме богини. Ей показалось, что нет: разве она не видела множество раз, как отец замирал в объятиях матери с выражением странного блаженства?

Еще одно чудо подтолкнуло ее к размышлениям: когда богиня прижимала ее к себе, она почувствовала, что в ней бьется сердце матери, а ее собственное сердце пульсирует в большой груди — но она услышала еще одно сердце внутри матери, чуть ниже. Связано ли это с необычной округленностью живота ее любимой мамы? И почему это вызывало в ней смутные воспоминания, ностальгию по близости, принадлежащей иному миру?

Диане удалось не заснуть снова, она ждала утра с горячечным нетерпением. Когда отец подошел к кроватке и взял ее на руки для ритуального пробуждения, она обратила лицо к матери, чтобы увидеть, сохранились ли изменения. Та на нее даже не глянула и не сказала ни слова: обычный день, неотличимый от всех прочих. И Диана поняла, что мать выбросила из памяти все, что произошло ночью. Если предположить, что она это вспомнит, то наверняка решит, что ей все приснилось.

У ребенка сердце сжалось от муки. Но где-то внутри нечто мощное и ясное шептало ей: «Но я-то помню, я-то знаю, что это был не сон, я-то знаю, что богиня — моя мать, и я-то знаю, что она меня любит так же, как я ее люблю, и что эта любовь существует».

Однажды утром случилось так, что Мари сама принесла малышку к родителям. За тот краткий момент, пока она пребывала у нее на руках, Диана попыталась вновь ощутить запах и нежность ее любимой, чего та не заметила. Отец Мари открыл дверь и увидел умоляющий взгляд ребенка и полное безразличие своей дочери. Он прижал внучку к себе и осыпал ласками:

— Здравствуй, дорогая моя, моя самая красивая…

— Глупо так с ней разговаривать, — заметила богиня и удалилась, сохраняя ледяное спокойствие.

Огорошенный подобным поведением Мари, дед понял, что его супруга была права. Он заметил умную серьезность в глазах Дианы и решил, что нужно ей объяснить:

— Твоя мать не злая, ласточка моя. Она просто ревнивая. И всегда такой была: тут уж ничего не поделаешь, ее не изменить. Ревнивая она, понимаешь?

Двухлетний ребенок сказал, что да.

— Это будет наш с тобой секрет.

Слышала ли она уже слово «ревнивая»? Как бы то ни было, ей показалось, что она знает, о чем идет речь. И увидела в этом хорошую новость: то, что мешало матери проявлять свою любовь, оказалось ревностью. Она столько раз замечала ее на лице богини — когда отец восклицал: «Диана, малышка моя бесценная!» — и вообще, когда люди восхищались кем-нибудь, кроме нее самой, черты матери искажались, смесь досады и гнева делала ее менее красивой. И это длилось некоторое время, когда ей, казалось, было трудно дышать.

Появилась бабуля и тяжело вздохнула:

— Не уверена, что ты прав и ей стоило это говорить.

— Я знала, — заявил ребенок.

Бабушка и дедушка уставились на нее в растерянности.

Когда она вернулась домой, отец взял ее за руку и отвел в незнакомую комнату, где стояла новая кровать.

— Это твоя комната, золотце. У мамы скоро родится ребеночек, который будет спать в твоей старой кроватке. А у тебя теперь постель, как у большой. Но пока ребеночек не появился, ты можешь по-прежнему спать в нашей спальне.

— А можно я уже сейчас буду спать здесь? — спросила она.

— Тебе так хочется? Да, можно.

Диана была очарована тем, что теперь у нее будет собственное местечко, и перетащила туда свои игрушки. Она услышала, как отец говорит матери:

— Вот и отлично, малышка не ревнует к новому ребенку.

Она задумалась: значит, она тоже могла бы ревновать. Не только богиня сталкивалась с этой проблемой. Ей приятно было думать, что проблема, значит, не очень серьезная.

У нее возник вопрос в связи с новым ребенком: будет ли мать ревновать к нему тоже, как ревновала к ней?

Однажды, когда она обедала у дедушки с бабушкой, зазвонил телефон. Бабуля вскрикнула, сказала: «Мы сейчас будем» — и повесила трубку.

— У тебя родился братик, — объявила она.

В машине Диана осознала, что ей и в голову не приходило, что ребенок может оказаться мальчиком. Это что-либо меняет?

Мама держала на руках крошечное создание и смотрела на него с нежностью. Папа с улыбкой встретил дочь:

— Дорогая, иди взгляни на Николя.

— Николя! — воскликнула бабуля. — Он вылитая копия Дианы, если не считать, что он мальчик.

— Вы правы, — заявил Оливье. — Прямо портрет.

«Я такая же была, когда родилась?» — спросила себя девочка, разглядывая младенца. Он показался ей красивым, и она его полюбила. Но ее поразило другое: то явное обожание, которое мать питала к Николя. «Она к нему не ревнует», — подумала Диана.

— Он восхитительный, — сказала бабуля.

Сияющая мама поблагодарила. Для девочки этот стало настоящим открытием: оказывается, мать могла радоваться комплименту, сделанному ее чаду.

У нее появился ответ на свой вопрос: да, тот факт, что младенец оказался мальчиком, менял все. Странным образом Диану это не задело. Ей понравилось, что она нашла объяснение, это ее успокаивало. Она не подумала, что хорошо было бы и ей родиться мальчиком: какой смысл в таких сожалениях? Кстати, она была совсем не уверена, что предпочла бы быть мальчиком.

— А можно мне его подержать? — попросила она.

Мари устроила дочь рядом с собой на кровати, чтобы та могла обнять брата, не подвергая его опасности. Для Дианы это стало волшебным моментом: прижавшись к матери, она ощутила маленькую теплую беспокойную жизнь, которую ей доверили. Отныне под небом появилось еще одно важное существо.

Диана впала в глубокое раздумье.

Первым элементом, который подлежал анализу, был тот факт, что мать предпочитает мальчиков. Папа был мужчиной: важнейшая деталь в этом деле. И это еще не все. Она заметила, что богиня немного по-другому себя ведет в мужской компании. Она держится прямее, становится более энергичной и в то же время более мягкой, говорит нечто особенное.

Вторым элементом, требующим исследования, была ревность. Можно ли сказать, что она проявлялась только по отношению к женщинам? Нет, все не так просто. Мама иногда яростно набрасывалась на отца, упрекая его в том, что он засмотрелся на ту или иную женщину. Однажды она ему заявила, что для аптеки она по меньшей мере настолько же важна, как и он. Короче, в истоке ревности лежала одержимость соревнованием, что противопоставляло ее не только женщинам. Все было очень сложно. И тем более сложно, что высшая цель ревности — чтобы на тебя смотрели с завистью и мужчины, и женщины: как ни странно, тут не было места дискриминации.

Сделать какой-либо вывод из этих размышлений не представлялось возможным; по крайней мере, мама была довольна, что у нее появился сын. А все, что способствовало материнскому счастью, было счастьем и для всего остального мира.

На этот раз у Мари не проявилось и тени депрессии. Через три дня она была уже на ногах. Неделю спустя она вернулась к работе в аптеке, оставаясь нежнейшей матерью для Николя. Она утверждала, что декретный отпуск только вымотал бы у нее все нервы. Когда вечером она заходила за детьми к бабушке, то бросалась к младенцу, чтобы покрыть его поцелуями.

В один прекрасный день бабушка отвела Мари в сторону и сказала:

— Ты имеешь право любить больше одного из детей, но не показывай этого так явно. Малышке больно.

— Не выдумывай! Она ничего не замечает.

— Напрасно ты так уверена. Она развита не по возрасту и так зрело рассуждает, что я только диву даюсь.

— Когда речь заходит о Диане, все определенно преувеличивают, — сказала Мари с надутым видом, который был хорошо знаком ее матери.

«Она по-прежнему ревнует», — вздохнула родительница.

Но девочку сложившаяся ситуация вроде бы не печалила. Когда бабушка видела, как малышка расцеловывает брата, она восхищалась внучкой: совершенно очевидно, та не ревновала к новорожденному.

Мари недостаточно было испытывать счастье, ей нужно было продемонстрировать это счастье тем, кому не так повезло. Вот почему она сблизилась со своей старшей сестрой и каждое воскресенье приглашала ее вместе с семьей на обед. Ад вымощен добрыми намерениями; в равной степени намерения самые мелочные могут принести искреннюю радость. Брижит, которая была женщиной мягкой и доброй, обрадовалась и сказала мужу:

— Материнство пошло сестре на пользу. Теперь она не такая воображала и хочет со мной общаться. Мне это приятно.

— Ты права, дорогая. Я ее больше не узнаю, она расцвела и стала очаровательна.

В присутствии Брижит Мари сияла и постоянно думала: «Она вышла замуж за кровельщика и обзавелась двумя глупыми и некрасивыми дочерями, как же она должна мне завидовать!» На самом деле Брижит, которой очень нравилась ее жизнь, радовалась успехам сестры. Вероника и Натали обожали Диану и Николя. Ален прекрасно ладил с Оливье. Воскресные обеды доставляли всем искреннее удовольствие.

Диана преклонялась перед кузинами, которые были на пару лет старше ее: они были близняшками. Ей казались изумительными две девочки, которые были схожи абсолютно во всем, даже в своей упитанности и привычке постоянно улыбаться. А тетя Брижит была такая милая и каждый раз приносила ей коробку шоколадных конфет.

Однажды после воскресного обеда и кофе Брижит предложила племяннице еще одну конфету — та обожала сладости. Мари вмешалась:

— Ни в коем случае. От них толстеют.

— Ну что ты, Мари, твоя дочь худая как спичка! — сказала Брижит.

— Вот пускай такой и остается, — отрезала Мари.

Диана вздрогнула от голоса, каким заговорила мать. Сами слова были не слишком любезными, но куда хуже была сухая манера, в какой они произносились, и смысл их не ускользнул от девочки: «Мне не нравится, когда моя дочь получает удовольствие». Она увидела, что тетя Брижит тоже это заметила и была шокирована. Девочка терпеть не могла, когда появлялись свидетели жесткого отношения к ней матери, потому что, если в глубине души она и находила этому успокоительное объяснение, другим это объяснение она изложить не могла, как не могла и приобщить их к собственной космогонии, которая в данном случае формулировалась следующим образом: «Богиня любит меня, но странным образом, она не любит показывать мне, что любит меня, потому что я девочка и ее любовь ко мне — секрет».

Тетя Брижит тайком от сестры обняла племянницу и прошептала ей на ушко:

— У меня шоколадка в руке, сейчас я положу ее тебе в ладошку.

— Нет, спасибо, тетя, мне не хочется.

Тетя не стала настаивать, только в растерянности посмотрела на малышку.

Когда Брижит с семьей уходили домой, Мари всегда отпускала язвительные комментарии: «Близняшки еще больше растолстели, верно?» или: «Вы заметили, как Ален наворачивает: можно подумать, его дома не кормят!».

Оливье только улыбался в ответ на эти колкости, в которых видел свидетельство теплых отношений между сестрами.

В два с половиной года Диана пошла в детский сад. И была в полном восторге. Воспитательница оказалась милой, длинные волосы ей очень шли. У нее не было той же проблемы, что у богини, она с любовью относилась и к девочкам, и к мальчикам, что и демонстрировала без всякого стеснения. Диана была такой паинькой, что воспитательница души в ней не чаяла, она обнимала ее, и девочка с упоением чувствовала, как длинные волосы ласкают ее лицо.

Обычно за Дианой в детский сад приходила бабушка. Воспитательница целовала девочку в обе щеки и говорила: «До завтра, моя дорогая!» Вне себя от счастья, малышка кидалась в объятия бабушки.

Иногда за дочерью приходила мать. Передача власти от одного божества к другому оказалась делом деликатным. Воспитательница подбегала, чтобы сказать Мари добрые слова о Диане. Она не замечала, как мать поджимает губы, а девочка бледнеет.

Однажды выведенная из себя мать заявила Диане в машине:

— Я не выношу эту женщину, надо будет перевести тебя в другой детский сад.

У ребенка хватило присутствия духа сообщить:

— В столовой она не дала мне добавку шоколадного мусса.

Наверно, мама пересмотрела свое решение, потому что больше о переводе речь не заходила.

А тем временем Николя рос. Он шел по стопам сестры: красивый, умный, не по возрасту развитый, очаровательный. Диана с нежностью относилась к брату и часами с ним играла: придумывала, что она лошадка, сажала брата на спину и скакала. Мальчик заливался смехом, когда она испускала ржание.

Оливье говорил жене, что ему не хватает слов, чтобы отблагодарить за такое счастье. Девочка думала, что в ревности есть и кое-что хорошее — иначе как бы она узнала, что мать любит отца? В остальном она старалась понять маму. Должна же быть какая-то причина. Иначе как объяснить, что богиня, наделенная всеми возможными достоинствами, могла опускаться до подобных соображений.

Диана любила мать до такой степени, что в свои четыре года сумела понять то чувство обиды на несправедливость, которое та должна была испытать, не получив жизни, достойной ее ожиданий. Пусть ее существование становилось все приятнее, она навсегда пребудет аптекаршей, а не Королевой, а ее муж, каким бы внимательным и любящим он ни оказался, не станет Королем. Любовь девочки к матери была так огромна, что она даже осознала, что ее рождение явилось для Мари крахом ее надежд, символом смирения и покорности судьбе. Появление Николя не легло роковой печатью на ее мечты, а потому мама и не скрывала своей к нему привязанности.

Видя, как богиня целует мальчика, избегая прикасаться к ней самой, Диана умудрялась переступать через свою боль и думать только о том, что когда-нибудь станет Королевой — не из личных амбиций, а чтобы иметь возможность преподнести корону матери и утешить за все, чем, как той казалось, ее обделила жизнь.

Каждую ночь она вспоминала о дивном объятии, которое ей довелось познать, когда в животе Мари был Николя: как мать прижимала ее к себе, какие любовные слова говорила и каким голосом. Это воспоминание заставляло ее цепенеть от счастья. Пусть она страдала оттого, что Мари никогда больше так не вела себя с ней, она выстроила вокруг тех поцелуев миф столь мощный, что была способна черпать в нем воодушевление и энергию, достаточные для восхождения на трон.

Николя тоже пошел в детский сад, и его первая воспитательница не скрывала своей радости, обнаружив в нем столько общего с его драгоценной старшей сестрой. Диане понравилось возникновение некой цепочки, и она не без оснований предположила, что на этом династия не прервется.

Мама снова была беременна.

Николя заявил, что у нее в пузике дыня. Диана объяснила, в чем тут дело.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я помню, как там был ты.

Диана тайком молилась, чтобы младенец оказался мальчиком. Так было бы лучше для всех, начиная с него самого. И мама тоже была бы счастлива: когда родился Николя, она сияла.

Но раз уж нельзя было исключить, что появится девочка, Диана заранее разработала целую стратегию: она будет любить и всячески ласкать бедную малышку, чтобы утешить ее и помочь перенести холодность матери. Потому что мало надежды, что бедняжка, едва вступив в мир, выкажет такую же силу духа, как и ее старшая сестра. К тому же будущей пришелице придется столкнуться с явным предпочтением, которое мама отдает старшему брату: как она вынесет подобную несправедливость?

Все дети молятся, не всегда понимая, к кому они обращаются. Их ведет смутный инстинкт, ощущение пусть не сакрального, но трансцендентного. Родители Дианы, как и бабушка с дедушкой, не верили в Бога. Они ходили на мессы, чтобы не вступать в противоречие с общественным устройством. Девочка попросила бабушку отвести ее в церковь. Та не увидела в этом ничего особенного и не стала задавать вопросы.

Диана постаралась вслушаться в слова священника, но быстро обнаружила, что не понимает его речь. Оставив это без внимания, она сложила руки и взмолилась Богу, чтобы третий ребенок мамы был мальчиком. Приведя внучку к отцу, бабушка сказала ему:

— Оливье, ваша дочь молилась с таким пылом, какого я никогда не видела.

Папа рассмеялся. Ребенку стало стыдно.

К ужину Оливье приготовил для Мари яйца в мешочек. Та поморщилась.

— Но ведь когда ты была беременна Дианой, ты все время их просила, — заметил он.

— Да. А сейчас меня тошнит от одного их вида.

Малышка возрадовалась: разве это не доказательство, что младенец не девочка?

— Ладно. Кто-нибудь будет эти яйца? — спросил отец.

— Я съем с удовольствием, — сказала старшая.

И ей очень понравился новый вкус: тебе кажется, что ты ешь крутое яйцо, а оказывается, нет, желток текучий, и цвет у него несравнимо красивее и теплее. «Когда у мамы в животе была я, она все время их ела», — завороженно повторяла Диана. Может, поэтому блюдо и произвело на нее такое впечатление? Она дрожала от удовольствия и волнения.

— Это моя самая любимая еда, — объявила она.

В ее воображении слились воедино два новых впечатления. Когда она снова отправилось с бабушкой к мессе, церковь предстала перед ней как гигантское яйцо в мешочек, центр которого, Господь, тек внутри, и она взмолилась ему изо всех сил; ей казалось, что этот волшебный цвет заполняет ее целиком. И с тех пор, лакомясь яйцами в мешочек, которые отец по обыкновению готовил для нее, она сначала поедала белок, оставляя на закуску желток, и восхищенно разглядывала его на тарелке: это был Бог, потому что он не растекался. Она просила ложечку, чтобы не разрушить это чудо, и целиком клала его в рот.

В июне воспитательница сказала бабушке, что Диана вполне готова к поступлению в начальную школу.

— Она будет не единственным ребенком пяти с половиной лет, который пойдет в младшие классы. Она очень умная и прилежная.

К ним присоединился очень взволнованный дед и объявил, что младенец только что родился и нужно немедленно ехать в клинику.

— Он мальчик или девочка? — спросил Николя.

— Девочка.

Пока машина трогалась с места, Диана чувствовала, как ее сердце сжимается от тревоги. Она стала молиться за свою несчастную младшую сестренку, хотя ей и пришла в голову мысль о бессмысленности ее молитв, раз они не помешали Богу ошибиться в выборе пола третьего ребенка.

Все произошло совсем не так, как она ожидала. Мама была не просто румяной от счастья, она пребывала в экстазе: как Богородица с Иисусом на руках. Она показала толстощекого младенца и сказала:

— Это Селия.

В отличие от старших сестры и брата, которые выступали в весе пера, Селия была пухленькой, как младенцы с рекламных открыток.

— Какая красивая кругленькая малышка! — приветствовала новую внучку бабушка.

— Правда? — расцвела Мари, прижимая новорожденную к груди.

Диана поняла, что дело оборачивается как-то странно. Когда родился Николя, мама была счастлива; на этот раз мама была просто без ума от радости, любовь к Селии так и била из нее фонтаном. Она целовала ее, как будто хотела съесть, и твердила, словно сумасшедшая, всякие «как же я тебя люблю, деточка моя золотая».

Это было непристойно.

Николя подбежал к матери и спросил, может ли он поцеловать сестричку.

— Да, мой дорогой, только осторожно, не навреди ей, она очень хрупкая.

Папа и дедушка с бабушкой с восторгом наблюдали эту сцену. Никто не обратил внимания, что Диана стоит в сторонке, застыв и не в силах даже моргнуть. Загипнотизированная зрелищем, она обратилась к той, ради которой отдала бы все на свете:

«Мама, я все принимала, я всегда была на твоей стороне, я оправдывала тебя, даже когда ты бывала очень несправедлива, я переносила твою ревность, потому что понимала, что ты ждала от жизни большего, я терпела, что ты злилась, стоило кому-то похвалить меня, и заставляла расплачиваться за это, я смирилась с тем, что ты проявляешь нежность к брату, хотя мне никогда не доставалось ни крошки, но то, что ты делаешь сейчас прямо у меня на глазах, — это плохо. Единственный раз ты любила меня, и я узнала, что лучше этого нет ничего в мире. Я думала, что тебе мешает проявлять свою любовь ко мне то, что я девочка. Но сейчас ты одаряешь самой глубокой любовью, какую никогда не выказывала ко мне, существо, которое тоже девочка. Мой мир, каким я его себе представляла, рухнул. И я вижу, что ты меня просто не любишь, или любишь так мало, что даже не даешь себе труда скрыть, какую безумную страсть ты испытываешь к этому младенцу. Правда в том, что одного тебе не хватает, мама, — такта».

В это мгновение Диана перестала быть ребенком. Однако она не стала ни взрослой, ни подростком: ей было пять лет. Она превратилась в разочарованное создание, упорно пытающееся не дать поглотить себя той пропасти, которую эта ситуация сотворила в ее душе.

«Мама, я старалась понять твою ревность, а в благодарность ты распахиваешь передо мной пропасть, в которую упала сама, словно пытаешься и меня увлечь за собой, но у тебя не получится, мама, я отказываюсь становиться такой, как ты, и могу тебе сказать, что, даже просто почувствовав зов пустоты, я испытываю такую боль, что могла бы заорать, это как ожог, мама, я понимаю твои мучения, но не могу понять, почему я так мало для тебя значу, на самом деле ты и не стремишься разделить со мной свою боль, тебе просто безразлично, что я страдаю, ты этого не видишь, тебе и дела нет, вот что самое ужасное».

Но следовало вести себя прилично и не привлекать внимания: Диана поцеловала Селию так нежно, как только могла, и никто не заметил, что ее детство умерло.

Лето превратилось в настоящий ад. Школа не могла послужить ей хоть каким-то отвлечением. Ежедневно приходилось заново переживать эту мерзость — мама выходила к завтраку, сюсюкая с Селией, которую практически не спускала с рук, — и ежеминутно бороться с зовом бездны в груди, стараясь не возненавидеть младенца, не виноватого в разгуле материнских чувств, и даже подыскивая ему оправдания — где гарантия, что на месте этого младенца она не вела бы себя так же; она старалась не возненавидеть и маму, которая предавалась излишествам без всякого стеснения перед близкими — все то же беспощадное отсутствие такта.

Диана доказала, что в состоянии понять многое, выходящее за рамки нормальных человеческих чувств. То, что мать предпочитает ей брата, она приняла с исключительным великодушием. Обычно дети в штыки встречают саму мысль, что они не на первом месте в материнском сердце, особенно если речь идет о старших детях. Но Мари надругалась над благородством Дианы, перегнув палку настолько, что девочка уже никогда не сумела бы ее простить.

К середине августа Диана не выдержала и попросила бабушку забрать ее к себе.

— Что случилось, моя дорогая? — спросила та.

Девочка не смогла ответить. Бабушка посмотрела ей в глаза и увидела, что дело плохо. Она любила внучку и не стала добиваться объяснений. Хотя по той легкости, с какой Мари передоверила ей своего первенца, она многое поняла.

Николя тоже быстро почувствовал, что в доме неладно. Мать по-прежнему любила его, но это не шло ни в какое сравнение с тем безоглядным обожанием, которое она приберегала исключительно для Селии. Когда он узнал, что Диана попросила убежища у бабушки, то заявил старшей сестре, что сам останется дома, «чтобы не дать маме съесть Селию, как кокосовый торт».

И это не было образным выражением: избыток любви, которую Мари питала к Селии, напоминал то обморочное состояние, в которое впадали некоторые средневековые святые в момент, когда глотали просфору. Это было священное лакомство.

Оливье не обеспокоило желание старшей дочери переехать к дедушке и бабушке: он знал, что девочка к ним очень привязана, к тому же она приходила домой каждые выходные. Он разделял страсть Мари к Селии: хоть он и не растворялся в этой любви, как жена, но находил новое пополнение семейства на редкость аппетитным. Когда супруга прижимала малышку к себе, он обнимал неделимую пару и таял.

Он был хорошим отцом в том смысле, что искренне любил всех троих детей и постоянно демонстрировал им свои чувства. Но жену он любил так, что это делало его слепым и не позволяло замечать ни ее недостатки, ни то, какие страдания она причиняла Диане. Он всегда находил способ объяснить ее домашние странности каким-нибудь разумным и приемлемым образом.

Когда его мать поинтересовалась, почему его старшая дочь всю неделю проводит у дедушки с бабушкой, он ответил, что это снимает нагрузку с Мари, у которой полно забот с младенцем, а у Дианы всегда были самые теплые отношения с родителями супруги. И добавил, что Диана уже большая и проявляет стремление к независимости.

Когда его отец удивился, что Мари не спешит вернуться на работу в аптеку, хотя после рождения Николя она вышла почти сразу, он ответил:

— Она не хочет больше детей. Так что на этот раз она осознает, что у нее последняя возможность понянчиться, и не хочет ни на что отвлекаться.

Нянчиться: этот смешной глагол в самой слабой степени описывал поведение его жены. Только боязнь пересудов заставляла ее класть младенца на ночь в кроватку, иначе она устраивала бы ее рядом с собой. Утром, едва она просыпалась, одержимость собственным отпрыском накатывала на нее с неудержимой силой: она бросалась к кроватке и хватала свою обожаемую малютку, постанывая от нежности, «конфетка моя шоколадная, пирожок мой теплый», и начинала пожирать ее поцелуями. И это постоянное поглощение не прерывалось ни на минуту. Когда Мари пила кофе, между двумя глотками, как другие затягиваются сигаретой, она закусывала щечкой дочери. На протяжении дня, чем бы она ни занималась, она держала Селию при себе, чаще всего в подаренной на рождение Дианы сумке-кенгуру, которую она так и не обновила раньше. Теперь она обожала эту сбрую, которая позволяла постоянно ощущать на своем животе любовь ее жизни.

Как ни странно, грудью она ее не кормила. У нее и в мыслях не было самой вскармливать Диану или Николя, а вот с Селией она задумалась. Но ей показалось, что в 1977 году подобная процедура омрачит ее образ современной матери, а сама малышка будет за нее краснеть из-за столь доисторического кормления.

Сумка-кенгуру оказалась гениальным изобретением. Если бы она не боялась выглядеть сумасшедшей мамашей, она бы вышла на работу с ребенком на животе. Но ей было слишком важно иметь уверенный вид, вид состоявшейся женщины.

И тем не менее Селия стала для нее своеобразной формой искупления. Когда она держала ребенка в объятиях, она наконец-то прекращала смотреть на себя со стороны. Какой бы безумной ни была ее материнская нежность, она позволила ей видеть вещи не только под углом ревности и зависти.

Мари вернулась к работе в аптеке лишь через два с половиной года, когда Селия пошла в детский сад. Насколько старшие ее дети были идеальными воспитанниками, послушными и вдумчивыми, настолько малышка оказалась невыносимой, непризнававшей никаких запретов. Воспитательница заговорила об этом с Мари, но та только пожала плечами.

В один прекрасный день, когда Селия билась в рыданиях, катаясь по полу, у воспитательницы мелькнула мысль сходить за Дианой, вызвав ту прямо с урока. Девочка сразу же поняла, в чем суть проблемы, и пошла за бывшей воспитательницей. Она обнаружила младшую сестренку в невменяемом состоянии и решительно направилась к ней.

— Ну хватит, — заявила она. — Ты уже не маленькая, Селия. В детском саду так себя не ведут.

Малышка мгновенно послушалась. Теперь, едва с ней случался припадок, на помощь звали Диану.

Селия преклонялась перед восьмилетней сестрой, уже большой, такой серьезной и красивой. Диана питала к избалованному ребенку привязанность, смешанную с раздражением, которую скрывала за благожелательной строгостью мудрой старшей воспитательницы.

Она часто говорила об этом с Николя:

— Ты же рядом с ней всю неделю, ты должен без всяких колебаний брать на себя роль старшего брата. Селия не виновата, что мама по ней с ума сходит.

— Легко сказать, не виновата.

— Она ничего другого никогда не знала.

Тем не менее Диане трудно было держать себя в руках. Когда в выходные она видела, как Селия купается в любви в объятиях матери, она вспоминала ласку той, кого считала богиней, и чувствовала, как в ее душе снова распахивается бездна отчаяния.

В воскресный полдень она с нетерпением ждала прихода тети, который означал спасительное отвлечение. А воскресным вечером, отправляясь в дом дедушки и бабушки, она с облегчением выдыхала: испытание закончилось. Она возвращалась к обычной жизни.

Прекрасная ученица, она нравилась как преподавателям, так и одноклассникам. Хороший товарищ, она не имела ни врагов, ни закадычных друзей. Это была уравновешенная девочка, прекрасно скрывавшая свою рану.

Хотя в этом не было никакого умысла, ее вполне устраивало, что у нее нет близких друзей. Она достаточно насмотрелась на такого рода отношения: положено делиться секретами, ходить друг к другу ночевать, иногда даже рыдать в объятиях избранной наперсницы. Подобная практика Диане тем более не нравилась, ведь она не могла себе ее позволить. Разве она посмела бы доверить свою тайну кому бы то ни было?

Дедушка иногда пытался заговорить с ней на эту тему:

— Знаешь, твоя мать была капризным ребенком. В школе она никогда не получала хороших отметок, зато имела кучу замечаний за поведение из-за своей рассеянности и легкомыслия. А дома могла дуться часами, и никто не мог понять почему. Конечно, ей не нравится, что ты первая ученица в классе, все время улыбаешься и все тебя любят.

Диана не отвечала. Этим ли объяснялись ее мучения? Мать не осознавала своей жестокости. Казалось, она пребывала в уверенности, что она замечательная мать. Как многие посредственности, Мари любила изрекать глупости вроде: «Вы же меня знаете, я всегда поступаю по справедливости» или «Любовь моих детей для меня важнее всего остального». Девочка наблюдала за ней, когда она пускалась в такие разглагольствования: мать верила в то, что говорит.

В глубине души Диана полагала, что все люди сумасшедшие. По каким-то загадочным причинам дедушка и бабушка избежали общей участи. В конце концов она пришла к заключению, что даже отец и брат не отличаются от всех прочих: один не замечал ничего патологического в поведении жены, а другой к нему приспособился. Что до остальных, как могла не удивлять их женщина, которую, за исключением школьных часов, никто никогда не видел без Селии? Оливье довольствовался тем, что убедил жену не таскать постоянно на руках четырехлетнего ребенка:

— Это вредно для твоей спины, дорогая.

На самом деле Диана пожалела, что мать прислушалась к совету. Если бы она продолжала при посторонних носить на себе слишком большую девочку, ненормальность ее поведения стала бы заметна.

Можно подумать, что бабушка читает ее мысли, потому что она как-то сказала:

— А что поделать? У твоей матери не такое сильное расстройство, чтобы имело смысл вмешиваться. Ее нельзя назвать хорошей матерью ни для тебя, ни для Селии. Закон здесь бессилен.

Тем более что Николя мог служить ходячей справкой о психическом здоровье: с ним Мари вела себя как нормальная мать, любящая и сдержанная. Как можно было счесть потенциально пагубным семейное окружение, в котором вырос столь уравновешенный мальчик?

В пятницу вечером, когда Диана присоединялась к семье, отец жарко обнимал ее и называл «моя принцесса». Брат целовал и показывал свои новые сокровища: кроссовки, комиксы, Лего. Мать довольствовалась тем, что бормотала сквозь зубы: «А, это ты», и продолжала свой путь в сопровождении неизменного сателлита — Селии. Та обожала сестру, но не осмеливалась выказать это в присутствии матери.

Когда Диана расспрашивала Николя, тот только пожимал плечами:

— Мама просто помешалась на Селии, вот и все. В остальном порядок.

— А что она обо мне говорит, когда меня нет?

— Она никогда о тебе не говорит.

Когда Селии исполнилось шесть лет, Оливье заявил, что хватит ей спать в родительской спальне. Ее устроили в комнате Дианы, теперь там стояло две кровати.

Диана насупилась, когда ее поставили перед свершившимся фактом. Сначала пришлось выдержать прощание, достойное Фонтенбло[1], мамы с дочуркой: «Нет, моя дорогая, я тебя не бросаю. Это только на ночь, она быстро пройдет. Ты уже большая, ты больше не можешь спать с папой и мамой. Старшая сестра приглядит за тобой». Все это повторялось раз десять и орошалось слезами и ребенка, и матери.

В конце концов Оливье пришел за женой, сказав, что детям пора уже спать. Стоит ли уточнять, что Диана не получила от мамы никакого пожелания доброй ночи?

Едва они остались одни, как Селия бросилась к сестре.

— Мама сказала, что ты приглядишь за мной.

— Оставь меня в покое, я сплю.

— Я закричу, мама будет тебя ругать.

— Можешь начинать.

Ошеломленная такой твердостью, к которой она была совершенно непривычна, младшая сестра обняла старшую:

— Я люблю тебя, Диана.

— Что на тебя нашло?

— Почему тебя нет всю неделю? Я так тебя люблю. Мне лучше, когда ты здесь.

— Чепуха какая-то.

— Нет, это правда. Мама слишком меня любит, она никогда не оставляет меня в покое.

— Тебе это нравится, ты только и просишь еще.

— Я не знаю, что делать.

Диана почувствовала долю истины в ее словах и повернулась к сестре:

— Ты должна сказать ей, что так нехорошо.

— Но я люблю маму.

— Конечно. Именно потому, что ты ее любишь, ты и должна ей сказать. Ты должна сказать, чтобы она оставила тебя в покое, что тебе плохо от ее поцелуйчиков, что она мешает тебе расти.

— Скажи ей сама.

— Если это скажу я, она не поймет. А теперь возвращайся к себе в кровать.

— Пожалуйста, можно я посплю рядом?

— Ладно, но только эту ночь.

Малышка прильнула к старшей сестре. Диана не могла сдержать умиление. Следовало признать, что Селия была прелестна. Она заснула, обнимая девчушку.

На следующее утро, когда мать позвала Селию, чтобы искупать ее, Диана подумала, что сестра воспользуется случаем, чтобы поговорить, и спряталась за дверью.

— Мама, ты должна оставить меня в покое, — услышала она.

— Что ты такое говоришь, дорогая? — В голосе Мари звучала паника.

— Ты должна оставить меня в покое. Мне плохо от твоих поцелуев.

— Тебе не нравятся мои поцелуи?

— Нравятся, но их слишком много.

— Прости, дорогая, — сказала мать на грани слез.

Диана затаила дыхание. Неужели сработало? В этот момент она услышала:

— Это Диана мне велела так тебе сказать.

— А! Понимаю. Твоя сестра просто ревнует.

— А почему она ревнует?

— Потому что я не целую ее так часто, как тебя.

— А почему ты не целуешь ее так часто, как меня?

— Потому что она холодна. И всегда такой была. Тебя действительно раздражают мои поцелуи?

— Нет, мама, я их обожаю.

Старшая сестра, которая выслушала достаточно, ушла в полной растерянности. Она уселась на кровать и подумала: «Это я ревную? Мир перевернулся. Если я холодна с тобой, мама, то только потому, что ты сама меня заставила стать такой».

В одиннадцать лет Диана почувствовала, как рушится ее вселенная. Она продержалась до сих пор только потому, что верила, будто мать не осознает ее мучений. И вдруг обнаружила, что по материнской версии именно сама Диана и была виновата в том, что ей доставалось так мало ласки. Обвинение в ревности выглядело комичным по сравнению с этим. Как ей продолжать жить с удушающим чувством чудовищной несправедливости?

Остаток субботы она провела как автомат. Ночью Селия залезла к ней в постель. Диана не шевельнулась.

— Я поговорила с мамой.

— Знаю, я слышала.

— Подслушивать под дверью нехорошо.

— Ты права, иди наябедничай маме.

— Она сказала, что…

— Я в курсе. Ты дура, Селия, потому что сказала, будто это я тебе велела. Ты соврала. Это ты сама мне пожаловалась. Ты навсегда лишилась моего доверия.

— Что такое доверие?

— Это то, чего ты мне больше не внушаешь. Возвращайся в свою кровать.

Селия с хныканьем послушалась. Диана понимала, что слишком строга: что может шестилетняя малышка понимать в таких вещах? Но она так страдала, что судьба сестренки ее не волновала.

Несколькими днями позже, возвращаясь из школы, Диана обходила место строительных работ и поневоле вышла на проезжую часть. Она увидела, как прямо на нее летит грузовик. Загипнотизированная стремительным движением, она не отступила в сторону. Он затормозил слишком поздно, сбив ее. Ужаснувшийся водитель вызвал помощь. Он рассказал медикам, что девочка повела себя странно, и это счастье, что все обошлось сравнительно легко.

Из больницы позвонили Оливье. Он примчался на четвертой скорости и сжал дочь в объятиях:

— Дорогая, что случилось?

Диана сказала, что испугалась и не успела добежать до тротуара.

— Обещай мне, что теперь будешь очень внимательна.

Врач присутствовал при этой беседе. Когда Оливье спросил, когда сможет забрать дочь, тот ответил, что предпочел бы оставить ее под наблюдением до завтрашнего дня. После ухода отца доктор пришел осмотреть свою очень юную пациентку. Он почувствовал, что она достаточно умна, чтобы он мог говорить с ней без обиняков.

— Ты хочешь жить или ты хочешь умереть? — спросил он крайне серьезно.

Изумленная Диана распахнула глаза. Она почувствовала, что вопрос требует настоящего ответа, и задумалась. Минуту спустя она сказала:

— Я хочу жить.

Врач обдумал это заявление, взвесил его и в результате сказал:

— Я тебе верю. Завтра можешь возвращаться домой.

Лежа в больничной палате, Диана всю ночь прокручивала в голове этот диалог. Доктор задал ей единственный вопрос. Вопрос, который она не осмеливалась задать самой себе. А он всего лишь услышал короткий разговор с отцом и, понаблюдав за ней, все понял. Одним вопросом он изменил ее судьбу, потому что она решила, что будет жить, но еще и потому, что у нее появилась цель: выбрать ту же профессию, что и этот человек.

Она станет врачом. Внимательно глядя и выслушивая людей, она будет прощупывать их тела и души. Без лишней болтовни, как вчерашний доктор, она определит, где сбой, и будет спасать людей. Молниеносность ее диагнозов всех поразит.

Когда в одиннадцать лет ты находишь свое предназначение — это все меняет. Искалеченное детство становится не столь уж важным. Отныне она хотела одного: стать взрослой, чтобы добиться высокого статуса врача. Жизнь устремилась к чему-то важному, она больше не сводилась к тому, чтобы терпеть абсурдные мучения, потому что даже страдание могло послужить лучшему пониманию больных. Оставалось только вырасти.

В коллеже Диана видела, как ее соученики делают первые шаги, открывая для себя любовь. В одночасье девочки и мальчики, годами вместе гонявшие мяч, вдруг начинали смотреть друг на друга иными глазами. Вначале отношения отличались евангельской простотой. Потом пришли разрывы, обозначив наступление эры сложностей. Сердца разбивались не оттого, что любовная история заканчивалась, а оттого, как стремительно бывший возлюбленный влюблялся вновь. Некоторые, из чисто дипломатических соображений, пытались скрыть свои забавы. Ситуация начинала отдавать интригами флорентийского двора, и выпутаться из нее было непросто.

Так возникали сплетни. Кто с кем? Причем с уверенностью утверждалось, что такой-то у всех на виду целовал такую-то. Да, но это же было вчера. С той поры много воды утекло.

Диана задавалась вопросом, не права ли была мать, упрекая ее в холодности. Когда подружки поверяли ей свои секреты, она говорила: «Вот видишь, все это было одно притворство!» Те парировали: «Погоди, придет и твой черед, тогда поймешь!»

Поскольку она была самой красивой девочкой в классе, недостатка в претендентах не было. Всех их ждал неизбежный отказ. Свое время Диана без остатка отдавала учебе. Ее постоянно видели в библиотеке за штудированием увесистых томов по биологии.

Дедушка и бабушка немного беспокоились:

— Ты такая серьезная. Тебе следует развлекаться с друзьями.

— Я не люблю развлекаться. Мне это скучно.

— Ты вся иссохнешь над книгами.

— Мне не кажется, что я сохну.

И действительно, в четырнадцать лет с каждым утром красота Дианы расцветала все ярче. Избежав подростковых прыщей и сыпи, она росла, становясь все стройнее и разумнее. Те, кто ее не знал, думали, что она занимается балетом, настолько каждое ее движение было хореографически выверенным. Она, с ее темными волосами, собранными в аккуратный пучок, всегда выглядела очень ухоженной. В том возрасте, когда девочки считают «суперклассным» являться на занятия в дырявых джинсах и рубахах, как у лесоруба, она носила строгие одежды ученицы балетной школы.

— Ты почти зануда, — говорила ей Карина, наиболее здравомыслящая из ее подруг.

— Почему «почти»? — неизменно спрашивала Диана.

Сбитые с толку подростки относились к ней с уважением, хотя все реже с ней заговаривали. Но никто никогда не осмеливался, даже исподтишка, смеяться над Дианой: было в ней что-то настораживающее и не допускающее низости.

Мать оставалась единственной, на кого ее прелести не действовали. Прогресс заключался в том, что Диана больше и не старалась ей понравиться. Встречаясь на выходных, они лишь обменивались вежливым приветствием. Не то чтобы девушка достигла того безразличия, о котором мечтала и которое уберегло бы ее от страданий, не то чтобы Мари перестала испытывать приступы ревности при всяком лестном слове в адрес своей старшей дочери, просто их связь превращала их обеих в зрительниц, а никоим образом не в собеседниц.

Любовь Дианы к дедушке с бабушкой все росла, тем более что старики начали слабеть. Бабушка кашляла с утра до вечера, а у деда опасно подскочил уровень холестерина. Девушка сожалела, что еще не стала врачом и не может позаботиться о них. Она боялась их смерти, тревожась, что не успеет получить диплом к моменту, когда эта трагедия надвинется вплотную.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Тайны сердца
Из серии: Азбука-бестселлер

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тайны сердца. Загадка имени предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Автор имеет в виду знаменитую картину Ораса Верне «Прощание Наполеона с императорской гвардией в Фонтенбло».

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я