Цитаты со словом «многословный»

Ваша слабая сторона, отрицательное начало, подтачивающее все Ваши удачи, все счастливые Ваши подступы и живые вступления к теме, это Ваши частые, почти постоянные переходы от фигур и метафор, основанных на действительно существующих ощущениях, к игре разнозначительными оттенками слова, к голой словесности, к откровенному каламбуру. Неужели и в этом виноват только я? Неужели Вы не замечаете разрушительного, обесценивающего действия этого элемента, подрывающего, подтачивающего все Ваши добрые достижения тем вернее, что почти всегда Вы начинаете Ваши длинные, зачастую растянутые стихи с обрисовки действительно виденного или пережитого, а когда этот неподдельный запас истощится (тут бы и кончить стихотворение), приписываете к нему многословное и натянутое каламбурное дополнение, производящее впечатление рассудочной неподлинности.

Будьте кратки; верное средство заставить слушать себя — это сказать много в немногих словах.

Часто неясность происходит столько же от многословия, сколько и от излишней краткости.

«Синтаксис русского предложения настолько отличается от нашего, что переводчику, для того чтобы его текст читался гладко, постоянно приходится прибегать к перефразированию».

Многословие обычно порождает скуку.

Чрезмерная краткость речи иной раз превращает её в загадку.

Мне кажется, что моя аудитория не очень-то и вникает в тексты.

Когда говорит человек в мантии и шапочке, всякая галиматья становится ученостью, а всякая глупость — разумной речью.

Людей можно исправлять, только показывая им, каковы они. Правдивая комедия полезнее лживой или академической речи.

Ложь откровенная или уклончивая, высказанная или нет, всегда остается ложью.

Возможно, вы с бо́льшим страхом произносите приговор, чем я выслушиваю его.

Неразговорчивый собеседник может довести до отчаяния, словоохотливый — до преступления.

Страсти — это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны.

Благоразумие в беседе важней, чем красноречие.

Драка в парламенте столь же нелепа, как словесная дискуссия боксеров.

Каждое предложение, произносимое мной, должно рассматриваться не как утверждение, а как вопрос.

Лживые обещания раздражают больше, чем откровенные отказы.

Болтливый человек — это распечатанное письмо, которое все могут прочесть.

Цитата — неверное повторение чужих слов.

Слова — всегда слова.

Как в политике одно меткое слово, одна острота часто воздействует решительнее целой демосфеновской речи, так и в литературе миниатюры зачастую живут дольше толстых романов.

Полное согласие — свойство для беседы весьма скучное.

Как человек с высоко развитым интеллектом, он не мог говорить вкратце о том, что не требовало долгих речей.

Но, конечно, мы не вправе скрывать от себя, что у вдохновенных переводов всегда есть опасность при малейшем ослаблении дисциплины перейти в какой-то фейерверк отсебятин и ляпсусов.

К историческому повествованию должно присовокупить лишь такие рассуждения, до которых здравомыслящий читатель не может дойти своим умом.

Бурный протест вызывает у меня еще только одна вещь: любители нравоучений. Никто не должен считать себя вправе выступать с проповедями.

В виду общей рабьей складки умов, аллегория всё ещё имеет шансы быть более понятной и убедительной и, главное, привлекательной, нежели самая понятная и убедительная речь.

Люди до крайности вежливые скоро надоедают.

Юности свойственны поспешные обобщения, и она зачастую приходит к выводу, что все на свете лживо лишь потому, что какие-то отдельные вещи оказались действительно лживыми.

Система самовосхваления может быть причиною сновидений, бесспорно весьма приятных, но вместе с тем и крайне обидного пробуждения.

На вопрос: «Чему вас научили все ваши духовные искания и практики?», писатель Олдос Хаксли ответил: «Я ограничусь всего четырьмя словами: постарайтесь быть немного добрее».

Чтобы прослыть глубокомысленным, надо долго хмуриться.

Даже вежливость бывает оскорбительна, когда подчеркивается.

Интересно, когда я пишу всякую дурашливую галиматью, это выглядит искренне, когда же пишу правду, все думают, что я шучу.

Если бессмыслицы, какие нам приходится выслушивать в разговоре, начинают сердить нас, надо вообразить, что это разыгрывается комическая сцена между двумя дураками; это испытаннейшее средство.

Нет ничего более утомительного, чем нерешительность, и ничего более бесполезного.

Письмо, достойное именоваться таковым, пишется под воздействием восхищения или негодования — в общем, крайних чувств. Понятно, почему рассудительное письмо — это письмо мертворожденное.

Как ни стыдно признавать, я весьма чувствителен к мнению окружающих обо мне, несмотря на мои заверения всех в обратном.

Слушать — это вежливость, которую умный человек часто оказывает глупцу, но на которую этот последний никогда не отвечает тем же.

Нужно ли такое обилие красок, как у Бунина? «Господин из Сан-Франциско» — просто подавляет красками, читать рассказ становится от них тягостно.

Обвинениям в адрес самого себя всегда верят, самовосхвалению — никогда.

Рассудительной критики можно ожидать только от англичан, поскольку в США разумных рецензентов нет вообще.

На большую популярность может рассчитывать только тот, кто не скупится щедро преподносить своим современникам общие места в красивых фразах.

У меня нет круга общения, я редко выхожу из дома, не поддерживаю старых знакомств и терпеть не могу пустопорожних разговоров.

Ай-ки нельзя исчерпать словами, написанными или сказанными, не веди бесполезные разговоры, познавай посредством практики.

Жизнь без споров была бы очень скучна. Всё, что живёт, взывает к обсуждению.

Я считаю невозможным сочинять музыку, которая не прочувствована мною вполне; это кажется мне ложью, ибо ноты имеют такой же определённый смысл, как и слова — быть может, ещё более определённый.

Когда я мучаюсь над концовкой стиха, то прибегаю к последнему средству — откровенной алогичности.

Для утвердительного ответа достаточно лишь одного слова — «да». Все прочие слова придуманы, чтобы сказать «нет».