Неточные совпадения
Снег сыпался на них с крыш, бросался под ноги, налетал с боков, а
солдаты шли и шли, утаптывая сугробы, шли безмолвно, неслышным
шагом, в глубокой каменной канаве, между домов, бесчисленные окна которых ослеплены снегом.
Было что-то нелепое в гранитной массе Исакиевского собора, в прикрепленных к нему серых палочках и дощечках лесов, на которых Клим никогда не видел ни одного рабочего. По улицам машинным
шагом ходили необыкновенно крупные
солдаты; один из них, шагая впереди, пронзительно свистел на маленькой дудочке, другой жестоко бил в барабан. В насмешливом, злокозненном свисте этой дудочки, в разноголосых гудках фабрик, рано по утрам разрывавших сон, Клим слышал нечто, изгонявшее его из города.
Все это совершилось удивительно быстро, а
солдаты шли все так же не спеша, и так же тихонько ехала пушка — в необыкновенной тишине; тишина как будто не принимала в себя, не хотела поглотить дробный и ленивенький шум солдатских
шагов, железное погромыхивание пушки, мерные удары подков лошади о булыжник и негромкие крики раненого, — он ползал у забора, стучал кулаком в закрытые ворота извозчичьего двора.
Но люди, стоявшие прямо против фронта, все-таки испугались, вся масса их опрокинулась глубоко назад, между ею и
солдатами тотчас образовалось пространство
шагов пять, гвардии унтер-офицер нерешительно поднял руку к шапке и грузно повалился под ноги
солдатам, рядом с ним упало еще трое, из толпы тоже, один за другим, вываливались люди.
— Ну, идемте смотреть город, — скорее приказала, чем предложила она. Клим счел невежливым отказаться и часа три ходил с нею в тумане, по скользким панелям, смазанным какой-то особенно противной грязью, не похожей на жирную грязь провинции. Марина быстро и твердо, как
солдат, отбивала
шаг, в походке ее была та же неудержимость, как в словах, но простодушие ее несколько подкупало Клима.
С Поварской вышел высокий
солдат, держа в обеих руках винтовку, а за ним, разбросанно,
шагах в десяти друг от друга, двигались не торопясь маленькие солдатики и человек десять штатских с ружьями; в центре отряда ехала пушечка — толщиной с водосточную трубу; хобот ее, немножко наклонясь, как будто нюхал булыжник площади, пересыпанный снегом, точно куриные яйца мякиной.
В сотне
шагов от Самгина насыпь разрезана рекой, река перекрыта железной клеткой моста, из-под него быстро вытекает река, сверкая, точно ртуть, река не широкая, болотистая, один ее берег густо зарос камышом, осокой, на другом размыт песок, и на всем видимом протяжении берега моются, ходят и плавают в воде
солдаты, моют лошадей, в трех местах — ловят рыбу бреднем, натирают груди, ноги, спины друг другу теплым, жирным илом реки.
В полусотне
шагов от себя он видел
солдат, закрывая вход на мост, они стояли стеною, как гранит набережной, головы их с белыми полосками на лбах были однообразно стесаны, между головами торчали длинные гвозди штыков.
— Ваша фамилия? — спросил его жандармский офицер и, отступив от кровати на
шаг, встал рядом с человеком в судейском мундире; сбоку от них стоял молодой
солдат, подняв руку со свечой без подсвечника, освещая лицо Клима; дверь в столовую закрывала фигура другого жандарма.
Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера,
солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к майору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: «Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя… Господи владыко! чем это все кончится?» Кибитка
шагом поехала за нами.
Около каждого рабочего взвода мерным
шагом ходит
солдат с ружьем и через каждые пять минут стреляет в солнце.
Несколько человек мужчин и женщин, большей частью с узелками, стояли тут на этом повороте к тюрьме,
шагах в ста от нее. Справа были невысокие деревянные строения, слева двухэтажный дом с какой-то вывеской. Само огромное каменное здание тюрьмы было впереди, и к нему не подпускали посетителей. Часовой
солдат с ружьем ходил взад и вперед, строго окрикивая тех, которые хотели обойти его.
Но братцы не милосердовали, и, когда шествие совсем поравнялось со мною, я видел, как стоявший против меня
солдат решительно выступил
шаг вперед и, со свистом взмахнув палкой, сильно шлепнул ею по спине татарина.
Шествие стало удаляться, все так же падали с двух сторон удары на спотыкающегося, корчившегося человека, и все так же били барабаны и свистела флейта, и все так же твердым
шагом двигалась высокая, статная фигура полковника рядом с наказываемым. Вдруг полковник остановился и быстро приблизился к одному из
солдат.
Сосны чрезвычайной прямизны шли мимо саней, как
солдаты, высокие и покрытые снегом, из-под которого торчали их черные хвои, как щетина, — и заснешь, и опять проснешься, а полки сосен все идут быстрыми
шагами, стряхивая иной раз снег.
Шагах в двадцати от эшафота, около которого стоял народ и
солдаты, были врыты три столба, так как преступников было несколько человек.
Русский гнет после восстания 1862–1863 годов чувствовался и на улицах, где вам на каждом
шагу попадался
солдат, казак, офицер, чиновник с кокардой, но Варшава оставалась чисто польским городом, жила бойко и даже весело, проявляла все тот же живучий темперамент, и весь край в лице интеллигенции начал усиленно развивать свои производительные силы, ударившись вместо революционного движения в движение общекультурное, что шло все в гору до настоящего момента.
Толпы
солдат несли на носилках и вели под руки раненых. На улице было совершенно темно; только редко, редко где светились окна в гошпитале или у засидевшихся офицеров. С бастионов доносился тот же грохот орудий и ружейной перепалки, и те же огни вспыхивали на черном небе. Изредка слышался топот лошади проскакавшего ординарца, стон раненого,
шаги и говор носильщиков или женский говор испуганных жителей, вышедших на крылечко посмотреть на канонаду.
Пробежав еще
шагов 30, он увидал свою роту, прижавшуюся к стенке и лицо одного из своих
солдат, но бледное, бледное, испуганное.
Солдаты шли скоро и молча и невольно перегоняя друг друга; только слышны были зa беспрестанными раскатами выстрелов мерный звук их
шагов по сухой дороге, звук столкнувшихся штыков или вздох и молитва какого-нибудь робкого солдатика: — «Господи, Господи! что это такое!» Иногда поражал стон раненого и крик: «носилки!» (В роте, которой командовал Михайлов, от одного артиллерийского огня выбыло в ночь 26 человек.)
— Ну так воля твоя, — он решит в его пользу. Граф, говорят, в пятнадцати
шагах пулю в пулю так и сажает, а для тебя, как нарочно, и промахнется! Положим даже, что суд божий и попустил бы такую неловкость и несправедливость: ты бы как-нибудь ненарочно и убил его — что ж толку? разве ты этим воротил бы любовь красавицы? Нет, она бы тебя возненавидела, да притом тебя бы отдали в
солдаты… А главное, ты бы на другой же день стал рвать на себе волосы с отчаяния и тотчас охладел бы к своей возлюбленной…
У него в роте путем долгого, упорного труда был выработан при маршировке особый, чрезвычайно редкий и твердый
шаг, причем
солдаты очень высоко поднимали ногу вверх и с силою бросали ее на землю. Это выходило громко и внушительно и служило предметом зависти для других ротных командиров.
Вся рота была по частям разбросана по плацу. Делали повзводно утреннюю гимнастику.
Солдаты стояли шеренгами, на
шаг расстояния друг от друга, с расстегнутыми, для облегчения движений, мундирами. Расторопный унтер-офицер Бобылев из полуроты Ромашова, почтительно косясь на подходящего офицера, командовал зычным голосом, вытягивая вперед нижнюю челюсть и делая косые глаза...
Часто издали,
шагов за двести, Ромашов наблюдал, как какой-нибудь рассвирепевший ротный принимался хлестать всех своих
солдат поочередно, от левого до правого фланга.
Смотр кончался. Роты еще несколько раз продефилировали перед корпусным командиром: сначала поротно
шагом, потом бегом, затем сомкнутой колонной с ружьями наперевес. Генерал как будто смягчился немного и несколько раз похвалил
солдат. Было уже около четырех часов. Наконец полк остановили и приказали людям стоять вольно. Штаб-горнист затрубил «вызов начальников».
Стряпчий взял у него бумагу и ушел. Вихров остальной день провел в тоске, проклиная и свою службу, и свою жизнь, и самого себя. Часов в одиннадцать у него в передней послышался шум
шагов и бряцанье сабель и шпор, — это пришли к нему жандармы и полицейские
солдаты; хорошо, что Ивана не было, а то бы он умер со страху, но и Груша тоже испугалась. Войдя к барину с встревоженным лицом, она сказала...
Ночь была совершенно темная, а дорога страшная — гололедица. По выезде из города сейчас же надобно было ехать проселком. Телега на каждом
шагу готова была свернуться набок. Вихров почти желал, чтобы она кувырнулась и сломала бы руку или ногу стряпчему, который начал становиться невыносим ему своим усердием к службе. В селении, отстоящем от города верстах в пяти, они, наконец, остановились.
Солдаты неторопливо разместились у выходов хорошо знакомого им дома Ивана Кононова.
Если бы следовало мне только жертвовать собой, то будьте уверены, что я не замешкаюсь ни минуты; но сохранение людей, столь драгоценных, обязывает идти верными
шагами и не делать сомнительной попытки, где может случиться, что потеря несколько тысяч пойдет не взяв, и расстроимся, так что, уменьшив старых
солдат, будем слабее на будущую кампанию.
Молодой
солдат Александр Суворов с первых же
шагов заявил себя примерным служакой, а свободное от фронтовой службы время посвящал изучению военной науки.
Войско на несколько
шагов подалось вперед, но попечитель, почтенный кавказский генерал, стал между
солдатами и толпою — и этим быстрым, удачным движением ему счастливо удалось предупредить столкновение.
Он отодвинулся на
шаг, и вдруг красное пламя ослепило меня, обожгло мне пальцы, нос, брови; серый соленый дым заставил чихать и кашлять; слепой, испуганный, я топтался на месте, а
солдаты, окружив меня плотным кольцом, хохотали громко и весело.
А сам остался, один против троих; пожарный двор был в десятке
шагов,
солдаты могли позвать помощь и Ситанова избили бы, но, на его счастье, пожарные, испугавшись, убежали во двор.
Завидев этих грозных, хотя не воюющих воинов, мужики залегли в межу и, пропустив жандармов, встали, отряхнулись и пошли в обход к господским конюшням, чтобы поразведать чего-нибудь от знакомых конюхов, но кончили тем, что только повздыхали за углом на скотном дворе и повернули домой, но тут были поражены новым сюрпризом: по огородам, вокруг села, словно журавли над болотом, стояли
шагах в двадцати друг от друга пехотные
солдаты с ружьями, а посреди деревни, пред запасным магазином, шел гул: здесь расположился баталион, и прозябшие солдатики поталкивали друг друга, желая согреться.
Казаки спрыгнули с коней и бросились на Евангела; тот не трогался, но Форов отскочил назад и прыгнул к ближайшему строению, чтобы иметь у себя за спиной защиту, но не успел он пробежать несколько
шагов, как увидел пред собою трех
солдат, державших его за руки, меж тем как третий приставил ему к груди сверкающий штык. Маленький пехотный поручик с потным лбом юлил вокруг его и, закурив тоненькую папироску у одного из двух стоявших к Форову спиной господ, крикнул...
Мерный топот
шагов на конце улицы прервал хохот. Три
солдата в шинелях, с ружьями на плечо шли в ногу на смену к ротному ящику. Ефрейтор, старый кавалер, сердито глянув на казаков, провел
солдат так, что Лукашка с Назаркой, стоявшие на самой дороге, должны были посторониться. Назарка отступил, но Лукашка, только прищурившись, оборотил голову и широкую спину и не тронулся с места.
Солдаты молча прошли мимо, мерно отбивая
шаг по пыльной дороге.
Побывав у мещанина и возвращаясь к себе домой, он встретил около почты знакомого полицейского надзирателя, который поздоровался и прошел с ним по улице несколько
шагов, и почему-то это показалось ему подозрительным, дома целый день у него не выходили из головы арестанты и
солдаты с ружьями, и непонятная душевная тревога мешала ему читать и сосредоточиться.
Солдаты Кочетова вооружены старыми «карле», винтовками с боем не более 1000
шагов.
В конце Невского, у Адмиралтейства, цесаревна вышла из саней, опасаясь, чтобы скрип полозьев не обратил внимания караульных, и пошла дальше пешком. Несмотря на все старания, ей трудно было поспевать за
солдатами, которые шли скорым
шагом.
Присяжные стали перешёптываться друг с другом: лица у них нахмурились, и на лицах судей тоже явилось что-то недовольное. В зале стало тихо; с улицы донёсся мерный и тупой шум
шагов по камням, — шли
солдаты.
Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух
солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались
шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.
Хаджи-Мурат ехал
шагом. Казаки и его нукеры, не отставая, следовали за ним. Выехали
шагом по дороге за крепостью. Встречались женщины с корзинами на головах,
солдаты на повозках и скрипящие арбы на буйволах. Отъехав версты две, Хаджи-Мурат тронул своего белого кабардинца; он пошел проездом, так, что его нукеры шли большой рысью. Так же ехали и казаки.
Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя
шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли
шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте.
Когда затихли
шаги двух
солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.
Но курить
солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались
шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.
За стеной послышались
шаги, щелкнула задвижка, и в дверях показался высокий человек, одетый в серый нанковый казакин. По усам, по полувоенному казакину и по всей манере в этом человеке нетрудно было узнать
солдата.
«Будь непререкаемо верна великой монархине, — писал Александр Васильевич. — Я ее
солдат, я умираю за отечество; чем выше возводит меня ее милость, тем слаще мне пожертвовать собою для нее. Смелым
шагом приближаюсь я к могиле, совесть моя незапятнана, мне 60 лет, тело мое изувечено ранами, и Бог оставляет меня жить для блага государства».
Бургомистр объяснил графу, что обед приготовлен в городском доме. Суворов быстро повернулся и скорыми
шагами пошел с башни. Все отправились за ним почти бегом. Он еще раз обошел ряды
солдат и, оборотясь к коменданту, приказал им выдать по чарке водки. Заметно было, что Александр Васильевич в хорошем расположении духа и всем доволен.
Солдаты бережно исполнили приказание любимого начальника. Ровным
шагом шли они, унося бесчувственного Лопухина. Суворов шел с ними рядом, по-прежнему двумя пальцами правой руки закрывая рану молодого офицера. Он не отводил глаз с бледного лица несчастного раненого. Кровавая пена покрывала губы последнего.
Над ней надвигается туча за тучей,
И слышится грома раскат:
То — медленный, верный, как буря могучий,
Шаг русских «железных
солдат».