Неточные совпадения
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное
желание хотя какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное
чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое
чувство: то
желание показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих.
Неужели это прекрасное
чувство было заглушено во мне любовью к Сереже и
желанием казаться перед ним таким же молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и
желание казаться молодцом! Они произвели единственные темные пятна на страницах моих детских воспоминаний.
Сколько раз это
желание — не быть похожим на маленького, в моих отношениях с Сережей, останавливало
чувство, готовое излиться, и заставляло лицемерить.
— Ничего, мы подстелем и подхватим тебя. Я понимаю тебя, понимаю, что ты не можешь взять на себя, чтобы высказать свое
желание, свое
чувство.
Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее, восхищающийся братом и унижающий себя пред ним, был неискренен. Кити знала, что эта неискренность его происходила от любви к брату, от
чувства совестливости за то, что он слишком счастлив, и в особенности от неоставляющего его
желания быть лучше, — она любила это в нем и потому улыбалась.
Вся жизнь его сливалась в одно
чувство страдания и
желания избавиться от него.
«Но знаю ли я ее мысли, ее
желания, ее
чувства?» вдруг шепнул ему какой-то голос. Улыбка исчезла с его лица, и он задумался. И вдруг на него нашло странное
чувство. На него нашел страх и сомнение, сомнение во всем.
Он испытывал в первую минуту
чувство подобное тому, какое испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и
желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил себя, что сердиться не на кого и надо перенести и утишить боль.
Оставшись один и вспоминая разговоры этих холостяков, Левин еще раз спросил себя: есть ли у него в душе это
чувство сожаления о своей свободе, о котором они говорили? Он улыбнулся при этом вопросе. «Свобода? Зачем свобода? Счастие только в том, чтобы любить и желать, думать ее
желаниями, ее мыслями, то есть никакой свободы, — вот это счастье!»
Для нее весь он, со всеми его привычками, мыслями,
желаниями, со всем его душевным и физическим складом, был одно — любовь к женщинам, и эта любовь, которая, по ее
чувству, должна была быть вся сосредоточена на ней одной, любовь эта уменьшилась; следовательно, по ее рассуждению, он должен был часть любви перенести на других или на другую женщину, — и она ревновала.
После обычных вопросов о
желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла.
Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда всё больше и больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.
И, получив утвердительный ответ, Степан Аркадьич, забыв и о том, что он хотел просить Лидию Ивановну, забыв и о деле сестры, с одним
желанием поскорее выбраться отсюда, вышел на цыпочках и, как из зараженного дома, выбежал на улицу и долго разговаривал и шутил с извозчиком, желая привести себя поскорее в
чувства.
Но
чувство это заменилось другим:
желанием, чтоб она не только не торжествовала, но получила возмездие за свое преступление.
Вся жизнь ее, все
желания, надежды были сосредоточены на одном этом непонятном еще для нее человеке, с которым связывало ее какое-то еще более непонятное, чем сам человек, то сближающее, то отталкивающее
чувство, а вместе с тем она продолжала жить в условиях прежней жизни.
Со смешанным
чувством досады, что никуда не уйдешь от знакомых, и
желания найти хоть какое-нибудь развлечение от однообразия своей жизни Вронский еще раз оглянулся на отошедшего и остановившегося господина; и в одно и то же время у обоих просветлели глаза.
Ее спокойствие не было потрясено; но она опечалилась и даже всплакнула раз, сама не зная отчего, только не от нанесенного оскорбления. Она не чувствовала себя оскорбленною: она скорее чувствовала себя виноватою. Под влиянием различных смутных
чувств, сознания уходящей жизни,
желания новизны она заставила себя дойти до известной черты, заставила себя заглянуть за нее — и увидала за ней даже не бездну, а пустоту… или безобразие.
Мальчики сидели вокруг их; тут же сидели и те две собаки, которым так было захотелось меня съесть. Они еще долго не могли примириться с моим присутствием и, сонливо щурясь и косясь на огонь, изредка рычали с необыкновенным
чувством собственного достоинства; сперва рычали, а потом слегка визжали, как бы сожалея о невозможности исполнить свое
желание. Всех мальчиков было пять: Федя, Павлуша, Ильюша, Костя и Ваня. (Из их разговоров я узнал их имена и намерен теперь же познакомить с ними читателя.)
Когда она ушла, он почувствовал, что его охватило, точно сквозной ветер, неизведанное им, болезненное
чувство насыщенности каким-то горьким дымом, который, выедая мысли и
желания, вызывал почти физическую тошноту.
Враждебное
чувство к ней, опьяняя его, возбуждало чувственность, вызывало мстительное
желание.
Понимая, как трагична судьба еврейства в России, он подозревал, что психика еврея должна быть заражена и обременена
чувством органической вражды к русскому,
желанием мести за унижения и страдания.
Решил, но — задумался; внезапному
желанию идти к Маргарите мешало
чувство какой-то неловкости, опасение, что он, не стерпев, спросит ее о Дронове и вдруг окажется, что Дронов говорил правду. Этой правды не хотелось.
Теперь она говорила вопросительно, явно вызывая на возражения. Он, покуривая, откликался осторожно, междометиями и вопросами; ему казалось, что на этот раз Марина решила исповедовать его, выспросить, выпытать до конца, но он знал, что конец — точка, в которой все мысли связаны крепким узлом убеждения. Именно эту точку она, кажется, ищет в нем. Но
чувство недоверия к ней давно уже погасило его
желание откровенно говорить с нею о себе, да и попытки его рассказать себя он признал неудачными.
Этот смех, вообще — неуместный, задевал в Самгине его
чувство собственного достоинства, возбуждал
желание спорить с нею, даже резко спорить, но воле к сопротивлению мешали грустные мысли...
Они воскрешали в памяти Самгина забытые им речи Серафимы Нехаевой о любви и смерти, о космосе, о Верлене, пьесах Ибсена, открывали Эдгара По и Достоевского, восхищались «Паном» Гамсуна, утверждали за собою право свободно отдаваться зову всех
желаний, капризной игре всех
чувств.
Не без труда и не скоро он распутал тугой клубок этих
чувств: тоскливое ощущение утраты чего-то очень важного, острое недовольство собою,
желание отомстить Лидии за обиду, половое любопытство к ней и рядом со всем этим напряженное
желание убедить девушку в его значительности, а за всем этим явилась уверенность, что в конце концов он любит Лидию настоящей любовью, именно той, о которой пишут стихами и прозой и в которой нет ничего мальчишеского, смешного, выдуманного.
Считая неспособность к сильным взрывам
чувств основным достоинством интеллигента, Самгин все-таки ощущал, что его антипатия к Безбедову разогревается до ненависти к нему, до острого
желания ударить его чем-нибудь по багровому, вспотевшему лицу, по бешено вытаращенным глазам, накричать на Безбедова грубыми словами. Исполнить все это мешало Самгину
чувство изумления перед тем, что такое унизительное, дикое
желание могло возникнуть у него. А Безбедов неистощимо бушевал, хрипел, задыхаясь.
А вслед за тем вспыхивало и обжигало
желание увеличить его до последних пределов, так, чтоб он, заполнив все в нем, всю пустоту, и породив какое-то сильное, дерзкое
чувство, позволил Климу Самгину крикнуть людям...
Раньше почти равнодушный к деньгам, теперь он принял эти бумажки с
чувством удовлетворения, — они обещали ему независимость, укрепляли его
желание поехать за границу.
Рассказывая Спивак о выставке, о ярмарке, Клим Самгин почувствовал, что умиление, испытанное им, осталось только в памяти, но как
чувство — исчезло. Он понимал, что говорит неинтересно. Его стесняло
желание найти свою линию между неумеренными славословиями одних газет и ворчливым скептицизмом других, а кроме того, он боялся попасть в тон грубоватых и глумливых статеек Инокова.
Чувство новизны, радости и
желания что-то сделать согревало ее.
Если же злодейство людей возмутит тебя негодованием и скорбью уже необоримою, даже до
желания отомщения злодеям, то более всего страшись сего
чувства; тотчас же иди и ищи себе мук так, как бы сам был виновен в сем злодействе людей.
Нехлюдову вспомнилось всё это и больше всего счастливое
чувство сознания своего здоровья, силы и беззаботности. Легкие, напруживая полушубок, дышат морозным воздухом, на лицо сыплется с задетых дугой веток снег, телу тепло, лицу свежо, и на душе ни забот, ни упреков, ни страхов, ни
желаний. Как было хорошо! А теперь? Боже мой, как всё это было мучительно и трудно!..
Были среди них люди, ставшие революционерами потому, что искренно считали себя обязанными бороться с существующим злом; но были и такие, которые избрали эту деятельность из эгоистических, тщеславных мотивов; большинство же было привлечено к революции знакомым Нехлюдову по военному времени
желанием опасности, риска, наслаждением игры своей жизнью —
чувствами, свойственными самой обыкновенной энергической молодежи.
«Хоть бы красоты ее пожалел… пожалела… пожалело… кто? зачем? за что?» — думал он и невольно поддавался мистическому влечению верить каким-то таинственным, подготовляемым в человеческой судьбе минутам, сближениям, встречам, наводящим человека на роковую идею, на мучительное
чувство, на преступное
желание, нужное зачем-то, для цели, неведомой до поры до времени самому человеку, от которого только непреклонно требуется борьба.
Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником нечего говорить, и потому прямо стала говорить о
чувствах, что она была огорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия родительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, а когда дело пошло о материнских
чувствах и огорчениях, то, натурально, разговор стал представлять для обеих сторон более только тот интерес, что, дескать, нельзя же не говорить и об этом, так приличие требует; удовлетворили приличию, поговорили, — Марья Алексевна, что она, как любящая мать, была огорчена, — Лопухов, что она, как любящая мать, может и не огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о
чувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда желали своей дочери счастья, — с одной стороны, а с другой стороны отвечалось, что это, конечно, вещь несомненная; когда разговор был доведен до приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями такой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всего оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит Марью Алексевну теперь же дать дочери позволения видеться с нею, потому что теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем, конечно, всегда и состояло единственное
желание Марьи Алексевны, и тогда материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в состоянии видеться с дочерью, не огорчаясь.
Ибо есть в природе души нашей нечто властительное и начальственное (το ήγεμονικόν τε και οίρχικόν), и есть нечто рабствующее и покорное:
желание, возбуждение,
чувство…
Я не знаю, почему дают какой-то монополь воспоминаниям первой любви над воспоминаниями молодой дружбы. Первая любовь потому так благоуханна, что она забывает различие полов, что она — страстная дружба. С своей стороны, дружба между юношами имеет всю горячность любви и весь ее характер: та же застенчивая боязнь касаться словом своих
чувств, то же недоверие к себе, безусловная преданность, та же мучительная тоска разлуки и то же ревнивое
желание исключительности.
Главная черта всех их — глубокое
чувство отчуждения от официальной России, от среды, их окружавшей, и с тем вместе стремление выйти из нее — а у некоторых порывистое
желание вывести и ее самое.
По вечерам ходил и я в сад по тому табунному
чувству, по которому люди без всякого
желания делают то же, что другие.
Но она любила совсем не так, как любят другие женщины: в ее
чувстве не было и тени самопожертвования,
желания отдать себя в чужие руки, — нет, это была гордая любовь, одним взглядом покорявшая все кругом.
Галактион молча усадил Харитину на извозчика и, кажется, готов был промолчать всю дорогу.
Чувство страха, охватившее ее у Стабровских, сменилось теперь мучительным
желанием освободиться от его присутствия и остаться одной, совершенно одной. Потом ей захотелось сказать ему что-нибудь неприятное.
Затевались, правда, разные коммунистические общежития, на брак и сожительство стали смотреть по-своему, стояли за все виды свободы, но и в этой сфере
чувств, понятий и правил тогда и слыхом не слыхать было об умышленном цинизме, о порнографии, о
желании вводить в литературу разнузданность воинствующего эротизма.
Потому что этакая насильственная, дикая любовь действует как припадок, как мертвая петля, как болезнь, и — чуть достиг удовлетворения — тотчас же упадает пелена и является противоположное
чувство: отвращение и ненависть,
желание истребить, раздавить.
Не гаденькое
чувство похвалиться моим умом заставило меня у них разбить лед и заговорить, но и
желание «прыгнуть на шею».
Тут-то мы еще больше сжились с милой моей сестрицей, хотя она была так еще мала, что я не мог вполне разделять с ней всех моих мыслей,
чувств и
желаний.
Она с большим
чувством и нежностью вспоминала о покойной бабушке и говорила моему отцу: «Ты можешь утешаться тем, что был всегда к матери самым почтительным сыном, никогда не огорчал ее и всегда свято исполнял все ее
желания.
Желание скорее переехать в Сергеевку сделалось у меня болезненным устремлением всех помышлений и
чувств к одному предмету; я уже не мог ничем заниматься, скучал и привередничал.
Несмотря на увлечение разнородными суетливыми занятиями,
чувство самосохранения и
желания выбраться как можно скорее из этого страшного места смерти присутствовало в душе каждого.
Если бы мог когда-нибудь юнкер Александров представить себе, какие водопады
чувств, ураганы
желаний и лавины образов проносятся иногда в голове человека за одну малюсенькую долю секунды, он проникся бы священным трепетом перед емкостью, гибкостью и быстротой человеческого ума. Но это самое волшебство с ним сейчас и происходило.