Неточные совпадения
Решил, но — задумался; внезапному
желанию идти к Маргарите мешало
чувство какой-то неловкости, опасение, что он, не стерпев, спросит ее о Дронове и вдруг окажется, что Дронов говорил правду. Этой правды не хотелось.
Не без труда и не скоро он распутал тугой клубок этих
чувств: тоскливое ощущение утраты чего-то очень важного, острое недовольство собою,
желание отомстить Лидии за обиду, половое любопытство к ней и рядом со всем этим напряженное
желание убедить девушку в его значительности, а за всем этим явилась уверенность, что в конце концов он любит Лидию настоящей любовью, именно той, о которой пишут стихами и прозой и в которой нет ничего мальчишеского, смешного, выдуманного.
Когда она ушла, он почувствовал, что его охватило, точно сквозной ветер, неизведанное им, болезненное
чувство насыщенности каким-то горьким дымом, который, выедая мысли и
желания, вызывал почти физическую тошноту.
А вслед за тем вспыхивало и обжигало
желание увеличить его до последних пределов, так, чтоб он, заполнив все в нем, всю пустоту, и породив какое-то сильное, дерзкое
чувство, позволил Климу Самгину крикнуть людям...
Рассказывая Спивак о выставке, о ярмарке, Клим Самгин почувствовал, что умиление, испытанное им, осталось только в памяти, но как
чувство — исчезло. Он понимал, что говорит неинтересно. Его стесняло
желание найти свою линию между неумеренными славословиями одних газет и ворчливым скептицизмом других, а кроме того, он боялся попасть в тон грубоватых и глумливых статеек Инокова.
Они воскрешали в памяти Самгина забытые им речи Серафимы Нехаевой о любви и смерти, о космосе, о Верлене, пьесах Ибсена, открывали Эдгара По и Достоевского, восхищались «Паном» Гамсуна, утверждали за собою право свободно отдаваться зову всех
желаний, капризной игре всех
чувств.
Понимая, как трагична судьба еврейства в России, он подозревал, что психика еврея должна быть заражена и обременена
чувством органической вражды к русскому,
желанием мести за унижения и страдания.
Враждебное
чувство к ней, опьяняя его, возбуждало чувственность, вызывало мстительное
желание.
Считая неспособность к сильным взрывам
чувств основным достоинством интеллигента, Самгин все-таки ощущал, что его антипатия к Безбедову разогревается до ненависти к нему, до острого
желания ударить его чем-нибудь по багровому, вспотевшему лицу, по бешено вытаращенным глазам, накричать на Безбедова грубыми словами. Исполнить все это мешало Самгину
чувство изумления перед тем, что такое унизительное, дикое
желание могло возникнуть у него. А Безбедов неистощимо бушевал, хрипел, задыхаясь.
Раньше почти равнодушный к деньгам, теперь он принял эти бумажки с
чувством удовлетворения, — они обещали ему независимость, укрепляли его
желание поехать за границу.
Теперь она говорила вопросительно, явно вызывая на возражения. Он, покуривая, откликался осторожно, междометиями и вопросами; ему казалось, что на этот раз Марина решила исповедовать его, выспросить, выпытать до конца, но он знал, что конец — точка, в которой все мысли связаны крепким узлом убеждения. Именно эту точку она, кажется, ищет в нем. Но
чувство недоверия к ней давно уже погасило его
желание откровенно говорить с нею о себе, да и попытки его рассказать себя он признал неудачными.
Этот смех, вообще — неуместный, задевал в Самгине его
чувство собственного достоинства, возбуждал
желание спорить с нею, даже резко спорить, но воле к сопротивлению мешали грустные мысли...
Он хотел решиться, но с ужасом чувствовал, что не было у него в этом случае той решимости, которую он знал в себе и которая действительно была в нем. Пьер принадлежал к числу тех людей, которые сильны только тогда, когда они чувствуют себя вполне чистыми. А с того дня, как им овладело то
чувство желания, которое он испытал над табакеркой у Анны Павловны, несознанное чувство виноватости этого стремления парализировало его решимость.
Неточные совпадения
— Нет, учусь… — отвечал молодой человек, отчасти удивленный и особенным витиеватым тоном речи, и тем, что так прямо, в упор, обратились к нему. Несмотря на недавнее мгновенное
желание хотя какого бы ни было сообщества с людьми, он при первом, действительно обращенном к нему, слове вдруг ощутил свое обычное неприятное и раздражительное
чувство отвращения ко всякому чужому лицу, касавшемуся или хотевшему только прикоснуться к его личности.
Прежде и после погребения я не переставал плакать и был грустен, но мне совестно вспомнить эту грусть, потому что к ней всегда примешивалось какое-нибудь самолюбивое
чувство: то
желание показать, что я огорчен больше всех, то заботы о действии, которое я произвожу на других, то бесцельное любопытство, которое заставляло делать наблюдения над чепцом Мими и лицами присутствующих.
Неужели это прекрасное
чувство было заглушено во мне любовью к Сереже и
желанием казаться перед ним таким же молодцом, как и он сам? Незавидные же были эти любовь и
желание казаться молодцом! Они произвели единственные темные пятна на страницах моих детских воспоминаний.
Сколько раз это
желание — не быть похожим на маленького, в моих отношениях с Сережей, останавливало
чувство, готовое излиться, и заставляло лицемерить.
— Ничего, мы подстелем и подхватим тебя. Я понимаю тебя, понимаю, что ты не можешь взять на себя, чтобы высказать свое
желание, свое
чувство.