Неточные совпадения
— Однако ж это позор: я не поддамся! — твердил он, стараясь ознакомиться с этими призраками, как и трус силится, сквозь зажмуренные веки, взглянуть на призраки и
чувствует только
холод у сердца и слабость в руках и ногах.
Хорошо. Отчего же, когда Обломов, выздоравливая, всю зиму был мрачен, едва говорил с ней, не заглядывал к ней в комнату, не интересовался, что она делает, не шутил, не смеялся с ней — она похудела, на нее вдруг пал такой
холод, такая нехоть ко всему: мелет она кофе — и не помнит, что делает, или накладет такую пропасть цикория, что пить нельзя — и не
чувствует, точно языка нет. Не доварит Акулина рыбу, разворчатся братец, уйдут из-за стола: она, точно каменная, будто и не слышит.
Утомленный физически, Клим шел не торопясь,
чувствуя, как светлый
холод ночи вымораживает из него неясные мысли и ощущения. Он даже мысленно напевал на мотив какой-то оперетки...
Тагильский вытер платком лысину и надел шляпу. Самгин, наоборот,
чувствовал тягостный сырой
холод в груди, липкую, почти ледяную мокрядь на лице. Тревожил вопрос: зачем этот толстяк устроил ему свидание с Безбедовым? И, когда Тагильский предложил обедать в ресторане, Самгин пригласил его к себе, пригласил любезно, однако стараясь скрыть, что очень хочет этого.
Он исчез. Самгин, заваривая чай и глядя, как льется из крана струя кипятка,
чувствовал, что под кожей его струится
холод.
Когда Самгин, все более застывая в жутком
холоде, подумал это — память тотчас воскресила вереницу забытых фигур: печника в деревне, грузчика Сибирской пристани, казака, который сидел у моря, как за столом, и чудовищную фигуру кочегара у Троицкого моста в Петербурге. Самгин сел и, схватясь руками за голову, закрыл уши. Он видел, что Алина сверкающей рукой гладит его плечо, но не
чувствовал ее прикосновения. В уши его все-таки вторгался шум и рев. Пронзительно кричал Лютов, топая ногами...
— А весь этот шум подняли марксисты. Они нагнали страха, они! Эдакий… очень холодный ветер подул, и все
почувствовали себя легко одетыми. Вот и я — тоже. Хотя жирок у меня — есть, но
холод — тревожит все-таки. Жду, — сказал он, исчезая.
Время шло медленно и все медленнее, Самгин
чувствовал, что погружается в
холод какой-то пустоты, в состояние бездумья, но вот золотистая голова Дуняши исчезла, на месте ее величественно встала Алина, вся в белом, точно мраморная. Несколько секунд она стояла рядом с ним — шумно дыша, становясь как будто еще выше. Самгин видел, как ее картинное лицо побелело, некрасиво выкатились глаза, неестественно низким голосом она сказала...
Выцветшее, тусклое солнце мертво торчало среди серенькой овчины облаков, освещая десятка полтора разнообразно одетых людей около баррикады, припудренной снегом; от солнца на них падали беловатые пятна
холода, и люди казались так же насквозь продрогшими, как
чувствовал себя Самгин.
Месяц, остановившийся над его головою, показывал полночь; везде тишина; от пруда веял
холод; над ним печально стоял ветхий дом с закрытыми ставнями; мох и дикий бурьян показывали, что давно из него удалились люди. Тут он разогнул свою руку, которая судорожно была сжата во все время сна, и вскрикнул от изумления,
почувствовавши в ней записку. «Эх, если бы я знал грамоте!» — подумал он, оборачивая ее перед собою на все стороны. В это мгновение послышался позади его шум.
— Что тебе за дело, Вера? Не отвечай мне, но и не отталкивай, оставь меня. Я
чувствую, что не только при взгляде твоем, но лишь — кто-нибудь случайно назовет тебя — меня бросает в жар и
холод…
Немного погодя Володя и его друг Чечевицын, ошеломленные шумной встречей и все еще розовые от
холода, сидели за столом и пили чай. Зимнее солнышко, проникая сквозь снег и узоры на окнах, дрожало на самоваре и купало свои чистые лучи в полоскательной чашке. В комнате было тепло, и мальчики
чувствовали, как в их озябших телах, не желая уступать друг другу, щекотались тепло и мороз.
Даже у огня
холод давал себя
чувствовать.
Игра в штос туманит головы, как дурман, и каторжный, проигрывая пищу и одежду, не
чувствует голода и
холода и, когда его секут, не
чувствует боли, и, как это ни странно, даже во время такой работы, как нагрузка, когда баржа с углем стучит бортом о пароход, плещут волны и люди зеленеют от морской болезни, в барже происходит игра в карты, и деловой разговор мешается с картежным: «Отваливай!
По гримасам и ужимкам жидовского лица видно было, что в душе Нафтулы Соловейчика кипит какой-то смелый, опасный план, заставляющий его не слыхать ругательств соседей и не
чувствовать немилосердного
холода пустой горницы.
Прошло еще несколько томительных секунд. Княгиня перестала биться. Княжна
почувствовала под своей рукой
холод. Перед ней лежал труп. Глаза его пристально смотрели на нее.
Тесно обнявшись, они шептались, как заговорщики, касаясь лицами и руками друг друга, слыша дыхание друг друга. Но Ромашов
почувствовал, как между ними незримо проползало что-то тайное, гадкое, склизкое, от чего пахнуло
холодом на его душу. Он опять хотел высвободиться из ее рук, он она его не пускала. Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, он сказал сухо...
И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской
холод;
К привычкам бытия вновь
чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят — я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн — таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).
Хоть в это время наступила уже осень, и морозцы стояли порядочные, но он не
чувствовал даже
холода.
Сама Татьяна
чувствовала то же, что испытывает окоченевший на
холоде человек, когда попадает прямо с мороза в теплую комнату.
Сани уже скрылись в лесу, а Таисья все стояла за воротами и не
чувствовала леденившего
холода, пока сама Анфиса Егоровна не увела ее в горницы.
«Я ни в чем не виноват, — думал я упорно и мучительно, — у меня есть диплом, я имею пятнадцать пятерок. Я же предупреждал еще в том большом городе, что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: «Освоитесь». Вот тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с нею освоюсь? И в особенности каково будет себя
чувствовать больной с грыжей у меня под руками? Освоится он на том свете (тут у меня
холод по позвоночнику…).
«Он понимает… все», — мелькнула у нее мысль, быстрая, как молния, и девушка
почувствовала какой-то
холод.
Она верила в то время, что переможет первую любовь свою, верила, что будет счастлива за Морозовым; а теперь… Елена вспомнила о поцелуйном обряде, и ее обдало
холодом. Боярин вошел, не примеченный ею, и остановился на пороге. Лицо его было сурово и грустно. Несколько времени смотрел он молча на Елену. Она была еще так молода, так неопытна, так неискусна в обмане, что Морозов
почувствовал невольную жалость.
Не колеблясь ни минуты, князь поклонился царю и осушил чашу до капли. Все на него смотрели с любопытством, он сам ожидал неминуемой смерти и удивился, что не
чувствует действий отравы. Вместо дрожи и
холода благотворная теплота пробежала по его жилам и разогнала на лице его невольную бледность. Напиток, присланный царем, был старый и чистый бастр. Серебряному стало ясно, что царь или отпустил вину его, или не знает еще об обиде опричнины.
Гаврило бросается к ее креслу, стулья шумят, и,
чувствуя, как по спине пробегает какой-то
холод — предвестник аппетита, берешься за сыроватую крахмаленную салфетку, съедаешь корочку хлеба и с нетерпеливой и радостной жадностью, потирая под столом руки, поглядываешь на дымящие тарелки супа, которые по чинам, годам и вниманию бабушки разливает дворецкий.
— Нет.
Холод, как и вообще всякую боль, можно не
чувствовать. Марк Аврелий сказал: «Боль есть живое представление о боли: сделай усилие воли, чтоб изменить это представление, откинь его, перестань жаловаться, и боль исчезнет». Это справедливо. Мудрец или попросту мыслящий, вдумчивый человек отличается именно тем, что презирает страдание; он всегда доволен и ничему не удивляется.
Да; бедная Дарья Николаевна Бизюкина не только была влюблена, но она была неисцелимо уязвлена жесточайшею страстью: она на мгновение даже потеряла сознание и, закрыв веки,
почувствовала, что по всему ее телу разливается доселе неведомый, крепящий
холод; во рту у корня языка потерпло, уста похолодели, в ушах отдаются учащенные удары пульса, и слышно, как в шее тяжело колышется сонная артерия.
У меня что-то заныло под ложечкой, и я начал
чувствовать, что постепенно теряю свою оригинальность, как человек, попавший на
холод, теряет постепенно живую теплоту собственного тела.
Мои спутники стали уставать, и я сам
почувствовал себя очень утомленным. Мы пробовали садиться, но
холод и сырость вынуждали нас итти дальше.
Он
почувствовал могильный
холод, трупный запах поразил его обоняние, и он проснулся, обливаясь холодным потом. На дворе было позднее утро. Сделав спешно свой туалет, он поехал к аббату Груберу.
Он стоял так до поры, пока не
почувствовал, что мороз сжимает ему череп ледяным обручем и ноги его ломит от
холода.
Прочитав, он
почувствовал, что всё внутри его дрожит и сжимается, точно от
холода. Перед ним встало пренебрежительное лицо любовницы, и в ушах его зазвучали её резкие, обидные слова...
Не двигая тяжелой с похмелья головой, Фома
чувствовал, что в груди у него тоже как будто безмолвные тучи ходят, — ходят, веют на сердце сырым
холодом и теснят его. В движении туч по небу было что-то бессильное и боязливое… и в себе он
чувствовал такое же… Не думая, он вспоминал пережитое за последние месяцы.
Дождь смочил его платье; он
почувствовал дрожь
холода и ушел в дом…
Через пять минут Татьяна Власьевна, задыхаясь, бежала к колобовскому дому, не
чувствуя тридцатиградусного
холода, щипавшего ей лицо и руки.
С самых первых тактов стремительно-страстного allegro, начала сонаты, я
почувствовал то оцепенение, тот
холод и сладкий ужас восторга, которые мгновенно охватывают душу, когда в нее неожиданным налетом вторгается красота.
Очнулся он на дворе, в луже,
чувствуя боль во всем теле. Что с ним случилось? Он не мог отдать себе отчета. Лихорадочная дрожь, боль во всем теле, страшный
холод; он понемногу начал приходить в себя.
Он и в самом деле
чувствовал нестерпимый озноб во всех членах —
чувствовал, что
холод прохватил его до самого мозга.
Ветер чуть не сбивал ее с ног и силы покидали ее с каждым шагом. Несчастная
чувствовала, как дрожал ее ребенок от
холода.
Однако
холод давал себя
чувствовать. Мы поплыли дальше и не успели сделать десятка ударов веслами, как подошли к песчаной косе. Волны с шипением взбегали на пологий берег и беззвучно отходили назад.
Так прошло два месяца, пришла зима с своими
холодами и метелями, и я, несмотря на то, что он был со мной, начинала
чувствовать себя одинокою, начинала
чувствовать, что жизнь повторяется, а нет ни во мне, ни в нем ничего нового, а что, напротив, мы как будто возвращаемся к старому.
Прошло около полугода. Был декабрьский морозный вечер.
Холод при сильном ветре особенно давал себя
чувствовать на окраинах Петербурга, где помещались заводы. Знакомый нам Виктор Аркадьевич Бобров занимал не последнее место в администрации одного из петербургских заводов, расположенных на окраине города.
Я
чувствовал — да, господа! я
чувствовал, как кровь застывала понемногу в моих жилах, как
холод смерти переливался из бездушного трупа во все оледеневшие мои члены…
Вдова, не веря себе, начала
чувствовать, что с некоторой поры враждебное отношение к Артамоновым обижает её, неприязнь к ним окутывает и её
холодом.
Пётр поворачивается, как волк, не сгибая шеи, приподнимает фату и сухими губами, носом тычется в щёку,
чувствуя атласный
холод её кожи, пугливую дрожь плеча; ему жалко Наталью и тоже стыдно, а тесное кольцо подвыпивших людей орёт...
В первую же минуту, убедившись в этом, Игорь
почувствовал ледяной
холод во всем теле. Он смертельно испугался за своего друга. Холодные мурашки забегали по спине и липкие капли пота внезапно выступили на лбу юноши… Что, если Мила умирает? Что, если шальная пуля сразила ее на смерть? Он по-прежнему
чувствовал на своем плече заметно отяжелевшую головку девушки, и сердце его сжалось больнее…
Наконец он
почувствовал, что на него надевают шинель, что ему нахлобучили на глаза шляпу; что, наконец, — он
почувствовал себя в сенях, в темноте и на
холоде, наконец и на лестнице.
Буланин вдруг
почувствовал странный, раздражающий
холод в груди, и кисти его рук, мгновенно похолодев, сделались влажными и слабыми. Ему представилось, что на его собственное лицо наложили мягкую подушку и что он задыхается под ней.
И, прислушиваясь к своему ощущению, он
чувствовал, что начинал дрожать, сам не зная, отчего он дрожит — от
холода или от страха.