Неточные совпадения
Она зари не замечает,
Сидит
с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.
Но, дверь тихонько отпирая,
Уж ей Филипьевна седая
Приносит на подносе
чай.
«Пора, дитя мое, вставай:
Да ты, красавица, готова!
О пташка ранняя моя!
Вечор уж как боялась я!
Да, слава Богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет...
Но
чай несут: девицы чинно
Едва за блюдечки взялись,
Вдруг из-за двери в зале длинной
Фагот и флейта раздались.
Обрадован музыки громом,
Оставя чашку
чаю с ромом,
Парис окружных городков,
Подходит к Ольге Петушков,
К Татьяне Ленский; Харликову,
Невесту переспелых лет,
Берет тамбовский мой поэт,
Умчал Буянов Пустякову,
И в залу высыпали все,
И бал блестит во всей красе.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить
с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом
с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером
чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
Однако же, встречаясь
с ним, он всякий раз ласково жал ему руку и приглашал его на
чай, так что старый повытчик, несмотря на вечную неподвижность и черствое равнодушие, всякий раз встряхивал головою и произносил себе под нос: «Надул, надул, чертов сын!»
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сём испивать свою известную пару
чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа
с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда не видывал.
Чай, все губернии исходил
с топором за поясом и сапогами на плечах, съедал на грош хлеба да на два сушеной рыбы, а в мошне,
чай, притаскивал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и государственную [Государственная — ассигнация в тысячу рублей.] зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог, — где тебя прибрало?
Наконец подымался он
с постели, умывался, надевал халат и выходил в гостиную затем, чтобы пить
чай, кофий, какао и даже парное молоко, всего прихлебывая понемногу, накрошивая хлеба безжалостно и насоривая повсюду трубочной золы бессовестно.
Я
с удовольствием поговорю, коли хороший человек;
с человеком хорошим мы всегда свои други, тонкие приятели: выпить ли
чаю или закусить —
с охотою, коли хороший человек.
— Ну, нечего
с вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я
чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.
— Вот говорит пословица: «Для друга семь верст не околица!» — говорил он, снимая картуз. — Прохожу мимо, вижу свет в окне, дай, думаю себе, зайду, верно, не спит. А! вот хорошо, что у тебя на столе
чай, выпью
с удовольствием чашечку: сегодня за обедом объелся всякой дряни, чувствую, что уж начинается в желудке возня. Прикажи-ка мне набить трубку! Где твоя трубка?
Два часа просиживал он за
чаем; этого мало: он брал еще холодную чашку и
с ней подвигался к окну, обращенному на двор.
Чичиков, как уж мы видели, решился вовсе не церемониться и потому, взявши в руки чашку
с чаем и вливши туда фруктовой, повел такие речи...
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться сказать, не охотник до
чаю: напиток дорогой, да и цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были
с ним однокорытниками!
— Да ведь соболезнование в карман не положишь, — сказал Плюшкин. — Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а как начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги.
С лица весь красный: пеннику,
чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует!
Купцы первые его очень любили, именно за то, что не горд; и точно, он крестил у них детей, кумился
с ними и хоть драл подчас
с них сильно, но как-то чрезвычайно ловко: и по плечу потреплет, и засмеется, и
чаем напоит, пообещается и сам прийти поиграть в шашки, расспросит обо всем: как делишки, что и как.
В другой раз Александра Степановна приехала
с двумя малютками и привезла ему кулич к
чаю и новый халат, потому что у батюшки был такой халат, на который глядеть не только было совестно, но даже стыдно.
Еще до
чаю <хозяин> успел раздеться и выпрыгнуть в реку, где барахтался и шумел
с полчаса
с рыбаками, покрикивая на Фому Большого и Кузьму, и, накричавшись, нахлопотавшись, намерзнувшись в воде, очутился на катере
с аппетитом и так пил
чай, что было завидно.
На катере они пили
с калачами
чай, подходя ежеминутно под протянутые впоперек реки канаты для ловли рыбы снастью.
Следствием этого было то, что губернатор сделал ему приглашение пожаловать к нему того же дня на домашнюю вечеринку, прочие чиновники тоже,
с своей стороны, кто на обед, кто на бостончик, кто на чашку
чаю.
— Необыкновенные? — воскликнул я
с видом любопытства, подливая ему
чая.
— А,
чай, много
с вами бывало приключений? — сказал я, подстрекаемый любопытством.
Расставшись
с Максимом Максимычем, я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке,
чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Избавлю вас от описания гор, от возгласов, которые ничего не выражают, от картин, которые ничего не изображают, особенно для тех, которые там не были, и от статистических замечаний, которые решительно никто читать не станет.
— Да все можно давать… Супу,
чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать, ну и говядины тоже не надо, и… ну, да чего тут болтать-то! — Он переглянулся
с Разумихиным. — Микстуру прочь, и всё прочь, а завтра я посмотрю… Оно бы и сегодня… ну, да…
— Катай скорей и
чаю, Настасья, потому насчет
чаю, кажется, можно и без факультета. Но вот и пивцо! — он пересел на свой стул, придвинул к себе суп, говядину и стал есть
с таким аппетитом, как будто три дня не ел.
Оборванец, воротившийся
с чаем и
с телятиной, не мог удержаться, чтобы не спросить еще раз: «не надо ли еще чего-нибудь?» и, выслушав опять ответ отрицательный, удалился окончательно.
— Чай-то от хозяйки, что ль? — спросил он, медленно и
с болезненным видом приподнимаясь на софе.
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну да и не протестую. А вот и Настасья
с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
К пище почти равнодушен, но что эта пища, кроме воскресных и праздничных дней, так дурна, что, наконец, он
с охотой принял от нее, Сони, несколько денег, чтобы завести у себя ежедневный
чай; насчет всего же остального просил ее не беспокоиться, уверяя, что все эти заботы о нем только досаждают ему.
Впрочем, он не совладал
с своим отвращением: схлебнув ложек десять
чаю, он вдруг высвободил свою голову, капризно оттолкнул ложку и повалился опять на подушку.
На столе догорала свеча, стоял почти пустой графин водки, рюмки, хлеб, стаканы, огурцы и посуда
с давно уже выпитым
чаем.
Старые газеты и
чай явились. Раскольников уселся и стал отыскивать: «Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола — Массимо — Ацтеки — Излер… фу, черт! а, вот отметки: провалилась
с лестницы — мещанин сгорел
с вина — пожар на Песках — пожар на Петербургской — еще пожар на Петербургской — еще пожар на Петербургской — Излер — Излер — Излер — Излер — Массимо… А, вот…»
Через две минуты Настасья воротилась
с супом и объявила, что сейчас и
чай будет. К супу явились две ложки, две тарелки и весь прибор: солонка, перечница, горчица для говядины и прочее, чего прежде, в таком порядке, уже давно не бывало. Скатерть была чистая.
Из яств, кроме кутьи, было три-четыре блюда (между прочим, и блины), всё
с кухни Амалии Ивановны, да сверх того ставились разом два самовара для предполагавшихся после обеда
чаю и пуншу.
Она поставила перед ним свой собственный надтреснутый чайник,
с спитым уже
чаем, и положила два желтых кусочка сахару.
Она вошла опять в два часа
с супом. Он лежал как давеча.
Чай стоял нетронутый. Настасья даже обиделась и
с злостью стала толкать его.
Право,
чаю с ложечки давали.
По прежнему обхватил он левою рукой голову больного, приподнял его и начал поить
с чайной ложечки
чаем, опять беспрерывно и особенно усердно подувая на ложку, как будто в этом процессе подувания и состоял самый главный и спасительный пункт выздоровления.
Она была не одна; кругом нее было четверо маленьких детей Капернаумова. Софья Семеновна поила их
чаем. Она молча и почтительно встретила Свидригайлова,
с удивлением оглядела его измокшее платье, но не сказала ни слова. Дети же все тотчас убежали в неописанном ужасе.
На свете дивные бывают приключенья!
В его лета
с ума спрыгну́л!
Чай, пил не по летам.
— Уж и дело! Труслив ты стал, кум! Затертый не первый раз запускает лапу в помещичьи деньги, умеет концы прятать. Расписки, что ли, он дает мужикам:
чай,
с глазу на глаз берет. Погорячится немец, покричит, и будет
с него. А то еще дело!
И письмо
с очками было спрятано под замок. Все занялись
чаем. Оно бы пролежало там годы, если б не было слишком необыкновенным явлением и не взволновало умы обломовцев. За
чаем и на другой день у всех только и разговора было что о письме.
Впрочем, Илье Ильичу снятся больше такие понедельники, когда он не слышит голоса Васьки, приказывающего закладывать пегашку, и когда мать встречает его за
чаем с улыбкой и
с приятною новостью...
Остальной день подбавил сумасшествия. Ольга была весела, пела, и потом еще пели в опере, потом он пил у них
чай, и за
чаем шел такой задушевный, искренний разговор между ним, теткой, бароном и Ольгой, что Обломов чувствовал себя совершенно членом этого маленького семейства. Полно жить одиноко: есть у него теперь угол; он крепко намотал свою жизнь; есть у него свет и тепло — как хорошо жить
с этим!
— Вот у вас все так: можно и не мести, и пыли не стирать, и ковров не выколачивать. А на новой квартире, — продолжал Илья Ильич, увлекаясь сам живо представившейся ему картиной переезда, — дня в три не разберутся, все не на своем месте: картины у стен, на полу, галоши на постели, сапоги в одном узле
с чаем да
с помадой. То, глядишь, ножка у кресла сломана, то стекло на картине разбито или диван в пятнах. Чего ни спросишь, — нет, никто не знает — где, или потеряно, или забыто на старой квартире: беги туда…
Когда он
с Тарантьевым отправлялся на тоню, в пальто у него всегда спрятана была бутылка высокого сорта мадеры, а когда пили они «в заведении»
чай, он приносил свой ром.
А мужики разошлись оттого, что сам же он,
чай, содрал
с них что-нибудь, да и распустил, а исправнику и не думал жаловаться.
Хотя было уже не рано, но они успели заехать куда-то по делам, потом Штольц захватил
с собой обедать одного золотопромышленника, потом поехали к этому последнему на дачу пить
чай, застали большое общество, и Обломов из совершенного уединения вдруг очутился в толпе людей. Воротились они домой к поздней ночи.
С полчаса он все лежал, мучась этим намерением, но потом рассудил, что успеет еще сделать это и после
чаю, а
чай можно пить, по обыкновению, в постели, тем более что ничто не мешает думать и лежа.
С полгода по смерти Обломова жила она
с Анисьей и Захаром в дому, убиваясь горем. Она проторила тропинку к могиле мужа и выплакала все глаза, почти ничего не ела, не пила, питалась только
чаем и часто по ночам не смыкала глаз и истомилась совсем. Она никогда никому не жаловалась и, кажется, чем более отодвигалась от минуты разлуки, тем больше уходила в себя, в свою печаль, и замыкалась от всех, даже от Анисьи. Никто не знал, каково у ней на душе.
В роще
чай бы стали пить, в ильинскую пятницу на Пороховые бы Заводы пошли, за нами бы телега
с припасами да
с самоваром ехала.