Исторически «гуманность» возникает в процессе секуляризации
христианской этики, но, конечно, оторванная от своей основы, она получает характер двусмысленный и даже извращенный, почему и дела ее не могут почитаться безусловным благом (как одно время допускал, по-видимому, Вл. Соловьев [В очерке «Об упадке средневекового мировоззрения»; напротив, в «Трех разговорах» он освобождается от этой точки зрения, ибо героем гуманизма является у него здесь антихрист.]).
Неточные совпадения
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу
этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот путь указуют люди
христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
Все, мной написанное, относится к философии истории и
этике, я более всего — историософ и моралист, может быть, теософ в смысле
христианской теософии Фр.
И в этом обнаруживается глубокая противоположность идеалистической
этики этике христианской.
[Очень тонкие есть замечания в книге М. Шелера «Wesen und Formen der Sympatie».] Руководиться в своих нравственных актах любовью к добру, а не к человеку, к живым существам и значит практиковать
этику, противоположную
христианской, евангельской, быть фарисеем и законником.
Христианское учение о благодати и было всегда учением о восстановлении здоровья, которое не может восстановить закон, но из этой истины не была построена
этика.
Персоналистическая метафизика и персоналистическая
этика обосновываются
христианским учением о Св.
Этика христианская нередко отождествляется с сотериологией, с учением о путях спасения.
Таково бесспорное положение
этики, и особенно
этики христианской.
Высушенная законническая добродетельность, лишенная благодатной и благостной энергии, дающей жизнь в изобилии, часто встречается в
христианской аскетике, которая может оказаться формой
этики закона внутри христианства.
Этими книжниками полон
христианский мир, для которого
этика закона легче и доступнее
этики благодати.
И вместе с тем
этика закона есть вечное начало, которое признает и
христианский мир, ибо в нем грех и зло не побеждены.
Обоснование брака, которое утверждает социальная обыденность устами многих
христианских мыслителей и теологов, поражает своим извращением нравственного сознания и своим несоответствием
христианской персоналистической
этике.
Христианская религия поставила человека выше субботы, и
этика творчества целиком принимает эту абсолютную истину.
Этика же
христианская более индивидуальна, чем социальна, для нее человеческая душа стоит больше, чем все царства мира.
С точки зрения
этики христианской и
этики творческой решение социального вопроса означает улучшение жизни масс, привлечение их к творческому процессу, подъем их, усиление значения труда, но не господство масс, не власть коллектива.
И вот между
этикой, выработанной войной и воинами, когда борьба с оружием в руках была самым благородным занятием,
этикой, распространенной на всю благородную породу человечества, и
этикой евангельской,
христианской существует глубочайшее противоположение и конфликт, который должен был бы переживаться мучительно и трагически христианами, если бы личное сознание и личная совесть были в них сильнее и острее и не подавлялись родовыми инстинктами.
Такого рода доктрина, очень распространенная, совершенно не соответствует ни современной психологии, ни
христианскому откровению и приводит к рабской
этике.
Но
христианский мир сумел жить и строить свое учение так, как будто бы
этика евангельская и
этика закона никогда не сталкивались.
Поразительно, что именно внутри
христианского мира наиболее развилась воинская, рыцарская
этика, столь сталкивающаяся с
этикой евангельской.
Христианство есть откровение благодати, и
этика христианская есть
этика искупления, а не закона,
этика благодатной силы.
Можно сказать, как относится к сексуальному акту и его последствиям
христианское богословие, и
этика, и научная биология, и социология, но неизвестно, как они относятся к любви.
В чем вечная ценность
христианской морали, в чем ценность для грядущей
этики жизни,
этики творческой?
Социализм как проблема социальной политики и социальной
этики, как социальный реформизм, как реальное улучшение положения трудящихся, дающее хлеб насущный, религиозно нейтрален и может составить неотъемлемую часть
христианского отношения к жизни.
То, что называется
этикой — нравственным учением, совершенно исчезло в нашем псевдо-христианском обществе.