Неточные совпадения
Собаки залаяли, и ворота, разинувшись наконец, проглотили,
хотя и с большим трудом, это неуклюжее дорожное произведение.
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся при мысли, что этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности,
хотел меня убить как
собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
Стало быть, уж и скрывать не
хотят, что следят за мной, как стая
собак!
— Как же ты: вошел в город, да еще и долг
хотел выправить? — сказал Бульба. — И не велел он тебя тут же повесить, как
собаку?
Пойдём-ка, я тебя на стадо наведу,
Где сбережём верней мы наши шкуры:
Хотя при стаде том и множество
собак,
Да сам пастух дурак...
Аммос Федорович. Ну, не
хотите, на другой
собаке сойдемся.
Деньги бы только были, а жизнь тонкая и политичная: кеятры,
собаки тебе танцуют, и все что
хочешь.
Судья тоже, который только что был пред моим приходом, ездит только за зайцами, в присутственных местах держит
собак и поведения, если признаться пред вами, — конечно, для пользы отечества я должен это сделать,
хотя он мне родня и приятель, — поведения самого предосудительного.
— А я понимаю, — отвечала maman, — он мне рассказывал, что какой-то охотник нарочно на него пускал
собак, так он и говорит: «
Хотел, чтобы загрызли, но бог не попустил», — и просит тебя, чтобы ты за это не наказывал его.
—
Хотел, чтобы загрызли… Бог не попустил. Грех
собаками травить! большой грех! Не бей, большак, [Так он безразлично называл всех мужчин. (Примеч. Л.Н. Толстого.)] что бить? Бог простит… дни не такие.
— Да, это всё может быть верно и остроумно… Лежать, Крак! — крикнул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую всё сено
собаку, очевидно уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо. — Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю жалованья больше, чем мой столоначальник,
хотя он лучше меня знает дело, — это бесчестно?
— Нет, зачем; скажи, что кланяться велел, больше ничего не нужно. А теперь я опять к моим
собакам. Странно!
хочу остановить мысль на смерти, и ничего не выходит. Вижу какое-то пятно… и больше ничего.
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай мне, дескать, твою
собаку: возьми, что
хочешь». — «Нет, граф, говорит, я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
Ему привиделся нехороший сон: будто он выехал на охоту, только не на Малек-Аделе, а на каком-то странном животном вроде верблюда; навстречу ему бежит белая-белая, как снег, лиса… Он
хочет взмахнуть арапником,
хочет натравить на нее
собак, а вместо арапника у него в руках мочалка, и лиса бегает перед ним и дразнит его языком. Он соскакивает с своего верблюда, спотыкается, падает… и падает прямо в руки жандарму, который зовет его к генерал-губернатору и в котором он узнает Яффа…
Долго противился я искушению прилечь где-нибудь в тени хоть на мгновение; долго моя неутомимая
собака продолжала рыскать по кустам,
хотя сама, видимо, ничего не ожидала путного от своей лихорадочной деятельности.
Я
хотела уже собираться спать, вдруг слышим мы — стучат в ворота,
собаки лают и голоса кричат.
Собаки хотели схватить котенка, но Вася упал животом на котенка и закрыл его от
собак.
Вдруг они услыхали, что кто-то громко кричит: «Назад, назад!» — и увидали, что скачет охотник, а впереди его две
собаки увидали котенка и
хотят схватить его.
— Нет — глупо! Он — пустой. В нем все — законы, все — из книжек, а в сердце — ничего, совершенно пустое сердце! Нет, подожди! — вскричала она, не давая Самгину говорить. — Он — скупой, как нищий. Он никого не любит, ни людей, ни
собак, ни кошек, только телячьи мозги. А я живу так: есть у тебя что-нибудь для радости? Отдай, поделись! Я
хочу жить для радости… Я знаю, что это — умею!
— Она будет очень счастлива в известном, женском смысле понятия о счастье. Будет много любить; потом, когда устанет, полюбит
собак, котов, той любовью, как любит меня. Такая сытая, русская. А вот я не чувствую себя русской, я — петербургская. Москва меня обезличивает. Я вообще мало знаю и не понимаю Россию. Мне кажется — это страна людей, которые не нужны никому и сами себе не нужны. А вот француз, англичанин — они нужны всему миру. И — немец,
хотя я не люблю немцев.
Бердников
хотел что-то сказать, но только свистнул сквозь зубы: коляску обогнал маленький плетеный шарабан, в нем сидела женщина в красном, рядом с нею, высунув длинный язык, качала башкой большая
собака в пестрой, гладкой шерсти, ее обрезанные уши торчали настороженно, над оскаленной пастью старчески опустились кровавые веки, тускло блестели рыжие, каменные глаза.
Если он не
хотел, чтобы подстригали деревья, деревья оставались нетронутыми, если он просил простить или наградить кого-либо, заинтересованное лицо знало, что так и будет; он мог ездить на любой лошади, брать в замок любую
собаку; рыться в библиотеке, бегать босиком и есть, что ему вздумается.
Давно ли все крайневосточные народы, японцы особенно, считали нас, европейцев, немного хуже
собак? не
хотели знаться, дичились, чуждались?
Дети услыхали, что кричал отец, но не видали
собаки и бежали ей прямо навстречу. Бешеная
собака хотела броситься на одного из детей, но в это время Дружок кинулся на
собаку и стал с ней грызться.
Наконец он не выдержал. В одну темную ночь, когда не только будочники, но и
собаки спали, он вышел, крадучись, на улицу и во множестве разбросал листочки, на которых был написан первый, сочиненный им для Глупова, закон. И
хотя он понимал, что этот путь распубликования законов весьма предосудителен, но долго сдерживаемая страсть к законодательству так громко вопияла об удовлетворении, что перед голосом ее умолкли даже доводы благоразумия.
— Черт! Он ко мне повадился. Два раза был, даже почти три. Он дразнил меня тем, будто я сержусь, что он просто черт, а не сатана с опаленными крыльями, в громе и блеске. Но он не сатана, это он лжет. Он самозванец. Он просто черт, дрянной, мелкий черт. Он в баню ходит. Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный, гладкий, как у датской
собаки, в аршин длиной, бурый… Алеша, ты озяб, ты в снегу был,
хочешь чаю? Что? холодный?
Хочешь, велю поставить? C’est а ne pas mettre un chien dehors…
— Дюфар-француз, может слыхали. Он в большом театре на ахтерок парики делает. Дело хорошее, ну и нажился. У нашей барышни купил всё имение. Теперь он нами владеет. Как
хочет, так и ездит на нас. Спасибо, сам человек хороший. Только жена у него из русских, — такая-то
собака, что не приведи Бог. Грабит народ. Беда. Ну, вот и тюрьма. Вам куда, к подъезду? Не пущают, я чай.
Потом он вспомнил, как он
хотел усмирить страсть постепенно, поддаваясь ей, гладя ее по шерсти, как гладят злую
собаку, готовую броситься, чтоб задобрить ее, — и, пятясь задом, уйти подобру-поздорову. Зачем она тогда не открыла ему имени своего идола, когда уверена была, что это мигом отняло бы все надежды у него и страсть остыла бы мгновенно?
В сырой чаще около речки ютились рябчики. Испуганные приближением
собак, они отлетели в глубь леса и стали пересвистываться. Дьяков и Мелян
хотели было поохотиться за ними, но рябчики не подпускали их близко.
Собака заснула за двором. Голодный волк набежал и
хотел съесть ее.
Собака и говорит: «Волк! подожди меня есть, — теперь я костлява, худа. А вот, дай срок, хозяева будут свадьбу играть, тогда мне еды будет вволю, я разжирею, — лучше тогда меня съесть». Волк поверил и ушел. Вот приходит он в другой раз и видит —
собака лежит на крыше. Волк и говорит: «Что ж, была свадьба?» А
собака и говорит: «Вот что, волк: коли другой раз застанешь меня сонную перед двором, не дожидайся больше свадьбы».
Когда незнающий охотник
хочет навесть
собаку на след зверя и ткнет
собаку носом в самый след, то
собака всегда отскочит в сторону.
Бакай
хотел мне что-то сказать, но голос у него переменился и крупная слеза скатилась по щеке —
собака умерла; вот еще факт для изучения человеческого сердца. Я вовсе не думаю, чтоб он и мальчишек ненавидел; это был суровый нрав, подкрепляемый сивухою и бессознательно втянувшийся в поэзию передней.
— А ты что из-за прилавка лаешься,
собака?
Хочешь в сибирку? Сквернослов эдакой, да лапу еще подымать — а березовых, горячих…
хочешь?
Притаившись, я соображал: пороть — значит расшивать платья, отданные в краску, а сечь и бить — одно и то же, видимо. Бьют лошадей,
собак, кошек; в Астрахани будочники бьют персиян, — это я видел. Но я никогда не видал, чтоб так били маленьких, и
хотя здесь дядья щелкали своих то по лбу, то по затылку, — дети относились к этому равнодушно, только почесывая ушибленное место. Я не однажды спрашивал их...
Оно бежало около береговых обрывов неловкими и тяжелыми прыжками и, казалось,
хотело обогнать
собаку.
— А ты ему,
собаке, скажи, что если он меня пугать
хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас,
собак!
Когда
собаки догоняют вас и
хотят схватить, вы поворачиваете хвостом в одну сторону;
собака круто поворачивает за хвостом, а вы тогда бежите в противную сторону».
Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это не для того, чтобы обманывать
собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда
собака догоняет нас и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, — так, как вы это делаете руками, когда
хотите на бегу поворотиться.
— А… так вы вот как!.. Вы, вероятно,
хотите замуровать меня в четыре стены, как это устраивали с своими женами ваши милые предки? Только вы забыли одно: я не русская баба, которая, как
собака, будет все переносить от мужа…
Кто Поташову становился поперек дороги: деревни, дома, лошади,
собаки, жены, дочери добром не
хотел уступить, того и в домну сажали.
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и, не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики, пес их возьми, и с живого, и с мертвого дерут что
захотят. Страху не стало на них. Знают,
собаки, что пешком не пойдешь, ну и ломят, сколько им в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
Но я не
хочу, чтобы ее зарывали, точно
собаку, где-то за оградой кладбища, молча, без слов, без пения…
Сатин. Брось! Люди не стыдятся того, что тебе хуже
собаки живется… Подумай — ты не станешь работать, я — не стану… еще сотни… тысячи, все! — понимаешь? все бросают работать! Никто, ничего не
хочет делать — что тогда будет?
Желать он боялся, зная, что часто, в момент достижения желаемого судьба вырвет из рук счастье и предложит совсем другое, чего вовсе не
хочешь — так, дрянь какую-нибудь; а если наконец и даст желаемое, то прежде измучит, истомит, унизит в собственных глазах и потом бросит, как бросают подачку
собаке, заставивши ее прежде проползти до лакомого куска, смотреть на него, держать на носу, завалять в пыли, стоять на задних лапах, и тогда — пиль!
Ну, вот, как
хотите, а я убежден, например, что у
собак есть свой язык, и, некоторым образом, весьма обширный язык.
Люди выдрессировали
собаку, приспособили, некоторым образом, лошадь, приручили кошку, а что это за существа такие — этого мы даже знать не
хотим.
— Да-а, брат. Обмишулились мы с тобой, — покачал головой старый шарманщик. — Язвительный, однако, мальчугашка… Как его, такого, вырастили, шут его возьми? Скажите на милость: двадцать пять человек вокруг него танцы танцуют. Ну уж, будь в моей власти, я бы ему прописа-ал ижу. Подавай, говорит,
собаку. Этак что же? Он и луну с неба
захочет, так подавай ему и луну? Поди сюда, Арто, поди, моя собаченька. Ну и денек сегодня задался. Удивительно!
—
Собаку! Подай
собаку!
Хочу! Дряни, черти, дураки! — выходил из себя мальчик.
— А-а-а! Хочу-у! Дайте
собаку, дайте
собаку, — взвизгивал мальчик, толкая лакея в круглый живот ногой.
— Сейчас, моя прелесть, сейчас. Итак, доктор, мы прикажем вымыть ее борной кислотой и тогда… Но, Трилли, не волнуйся же так! Старик, подведите, пожалуйста, вашу
собаку сюда. Не бойтесь, вам заплатят. Слушайте, она у вас не больная? Я
хочу спросить, она не бешеная? Или, может быть, у нее эхинококки?