Неточные совпадения
Было хорошо видно, что люди с иконами и
флагами строятся
в колонну, и
в быстроте, с которой толпа очищала им путь, Самгин почувствовал страх толпы. Он рассмотрел около Славороссова аккуратненькую фигурку историка Козлова с зонтиком
в одной
руке, с фуражкой
в другой; показывая толпе эти вещи, он, должно быть, что-то говорил, кричал. Маленький на фоне массивных дверей собора, он был точно подросток, загримированный старичком.
Самгин подвинулся к решетке сада как раз
в тот момент, когда солнце, выскользнув из облаков, осветило на паперти собора фиолетовую фигуру протоиерея Славороссова и золотой крест на его широкой груди. Славороссов стоял, подняв левую
руку в небо и простирая правую над толпой благословляющим жестом. Вокруг и ниже его копошились люди, размахивая трехцветными
флагами, поблескивая окладами икон, обнажив лохматые и лысые головы. На минуту стало тихо, и зычный голос сказал, как
в рупор...
Особенно звонко и тревожно кричали женщины. Самгина подтолкнули к свалке, он очутился очень близко к человеку с
флагом, тот все еще держал его над головой, вытянув
руку удивительно прямо:
флаг был не больше головного платка, очень яркий, и струился
в воздухе, точно пытаясь сорваться с палки. Самгин толкал спиною и плечами людей сзади себя, уверенный, что человека с
флагом будут бить. Но высокий, рыжеусый, похожий на переодетого солдата, легко согнул
руку, державшую
флаг, и сказал...
Бешено грохочут по Тверской один за другим дьявольские поезда мимо генерал-губернаторского дома, мимо Тверской части, на которой развевается красный
флаг — сбор всех частей. Сзади пожарных, стоя
в пролетке и одной
рукой держась за плечо кучера, лихо несется по Тверской полковник Арапов на своей паре и не может догнать пожарных…
Привычка нюхать табак сказывалась
в том, что старик никогда не выпускал из левой
руки шелкового носового платка и
в минуты волнения постоянно размахивал им, точно
флагом, как было и сейчас.
Курзал прибодряется и расцвечивается
флагами и фонарями самых причудливых форм и сочетаний; лужайки около него украшаются вычурными цветниками, с изображением официальных гербов; армия лакеев стоит, притаив дыхание, готовая по первому знаку ринуться вперед;
в кургаузе, около источников, появляются дородные вассерфрау 12; всякий частный дом превращается
в Privat-Hotel, напоминающий невзрачную провинциальную русскую гостиницу (к счастию, лишенную клопов), с дерюгой вместо постельного белья и с какими-то нелепыми подушками, которые расползаются при первом прикосновении головы; владельцы этих домов, зимой ютившиеся
в конурах ради экономии
в топливе, теперь переходят
в еще более тесные конуры ради прибытка; соседние деревни, не покладывая
рук, доят коров, коз, ослиц и щупают кур; на всяком перекрестке стоят динстманы, пактрегеры 13 и прочий подневольный люд, пришедший с специальною целью за грош продать душу; и тут же рядом ржут лошади, ревут ослы и без оглядки бежит жид, сам еще не сознавая зачем, но чуя, что из каждого кармана пахнет талером или банковым билетом.
— Гляди — с
флагом!
В руке-то —
флаг!
Когда капитан и вахтенный начальник отрапортовали адмиралу о благополучном состоянии «Коршуна», адмирал, протянув
руку капитану, тихой походкой, с приложенной у козырька белой фуражки
рукой, прошел вдоль фронта офицеров, затем прошел мимо караульных матросов, державших ружья «на караул», и,
в сопровождении капитана и флаг-офицера, направился к матросам.
Почти
в ту же секунду подбежал на рысях молодой мичман, флаг-офицер адмирала, и замер
в ожидании, приложив
руку к козырьку фуражки.
— Я не угадала, я слышала, — сказала эта скуластая барышня (уже я был готов взреветь от тоски, что она скажет: «Это — я, к вашим услугам»), двигая перед собой
руками, как будто ловила паутину, — так вот, что я вам скажу: ее здесь действительно нет, а она теперь
в бордингаузе, у своей сестры. Идите, — девица махнула
рукой, — туда по берегу. Всего вам одну милю пройти. Вы увидите синюю крышу и
флаг на мачте. Варрен только что убежал и уж наверно готовит пакость, поэтому торопитесь.
Над головами людей реяли
флаги, подобно красным птицам, и, оглушённый кипящим шумом, Климков видел
в первых рядах толпы бородатую фигуру Мельникова, — он держал обеими
руками короткое древко, взмахивал им, и порою материя
флага окутывала ему голову красной чалмой.
За ним, подпрыгивая и вертя шеями, катились по мостовой какие-то тёмные и серые растрёпанные люди, они поднимали головы и
руки кверху, глядя
в окна домов, наскакивали на тротуары, сбивали шапки с прохожих, снова подбегали к Мельникову и кричали, свистели, хватались друг за друга, свиваясь
в кучу, а Мельников, размахивая
флагом, охал и гудел, точно большой колокол.
Люди толкались, забегая один вперёд другого, размахивали
руками, кидали
в воздух шапки, впереди всех, наклонив голову, точно бык, шёл Мельников с тяжёлою палкой
в руках и национальным
флагом на ней. Он смотрел
в землю, ноги поднимал высоко и, должно быть, с большой силою топал о землю, — при каждом ударе тело его вздрагивало и голова качалась. Его рёв густо выделялся из нестройного хаоса жидких, смятённых криков обилием охающих звуков.
Стоит Семен над отвороченным рельсом, палки свои выронил. Поезд идет не товарный, пассажирский. И не остановишь его ничем:
флага нет. Рельса на место не поставишь; голыми
руками костылей не забьешь. Бежать надо, непременно бежать
в будку за каким-нибудь припасом. Господи, помоги!
И стало черно
в глазах его и пусто
в душе его, и выронил он
флаг. Но не упало кровавое знамя на землю: чья-то
рука подхватила его и подняла высоко навстречу подходящему поезду. Машинист увидел его, закрыл регулятор и дал контрпар. Поезд остановился.
Ударил себя ножом
в левую
руку повыше локтя, брызнула кровь, полила горячей струей; намочил он
в ней свой платок, расправил, растянул, навязал на палку и выставил свой красный
флаг.
А кровь все льет и льет; прижимает рану к боку, хочет зажать ее, но не унимается кровь; видно, глубоко поранил он
руку. Закружилось у него
в голове,
в глазах черные мухи залетали; потом и совсем потемнело;
в ушах звон колокольный. Не видит он поезда и не слышит шума: одна мысль
в голове: «Не устою, упаду, уроню
флаг; пройдет поезд через меня… помоги, Господи, пошли смену…»
Нет, это было совсем не похоже на ту марсельезу, которую скрепя сердце разрешил играть градоначальник
в неделю франко-русских восторгов. По улицам ходили бесконечные процессии с красными
флагами и пением. На женщинах алели красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакомые люди и вдруг, светло улыбнувшись, пожимали
руки друг другу…
В этом было что-то фантастическое: две тройки мчались, как птицы, с смертельным ужасом
в глазах, ямщик походил на мертвеца, застывшего на облучке с вожжами
в руках; седок стоял, сверкал глазами и размахивал
флагом…
Но Марья Васильевна не смеялась. Она стала красная и
в одну секунду вырвала злополучный рисунок из тетради. Потом, бросив на свою не
в меру расходившуюся ученицу уничтожающий взгляд и высоко подняв
руку с злополучным листком, она, помахивая им, как
флагом, двинулась к двери.
При приближении частного парохода, они было остановились, опершись на свои вилы и грабли, но точно получили издали условный, побудительный знак и опять продолжали работать. Но зато, когда вслед затем
в заливе показался митрополичий
флаг и на колокольне раздался встречный звон, все эти «трудники» покидали на месте свои вилы и грабли и, бросив недокопненное сено
в валах, бросились бегом к пристани, опережая друг друга, чтобы принять благословение и поцеловать
руку любимого архипастыря.