Неточные совпадения
Давным-давно как зародилась в нем вся эта теперешняя
тоска, нарастала, накоплялась и в последнее время созрела и концентрировалась, приняв форму
ужасного, дикого и фантастического вопроса, который замучил его сердце и ум, неотразимо требуя разрешения.
— Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная,
ужасная судьба, что оба Алексеи, не правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы забыла, он бы простил… Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр. Ах! Боже мой, какая
тоска! Дайте мне поскорей воды! Ах, это ей, девочке моей, будет вредно! Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу. Ну, я согласна, это даже лучше. Он приедет, ему больно будет видеть ее. Отдайте ее.
Но и эта мысль о тлетворном духе, казавшаяся ему еще только давеча столь
ужасною и бесславною, не подняла теперь в нем давешней
тоски и давешнего негодования.
Мне стало отчего-то страшно, какой-то ужас напал на меня; воображение мое взволновано было
ужасным сном;
тоска сдавила мое сердце…
Гретхен в
тоске, сначала речитатив, тихий, но
ужасный, мучительный, а хоры гремят мрачно, строго, безучастно...
—
Тоска ужасная! вот пока вы здесь были, было отлично, а теперь опять.
Только вдруг начинает чувствовать
тоску ужасную — день, два, месяц, так что он рассказал об этом своему другу, тоже офицеру.
Но едва только Ашанин стал на ноги, придерживаясь, чтобы не упасть, одной рукой за койку, как внезапно почувствовал во всем своем существе нечто невыразимо томительное и бесконечно больное и мучительное. Голова, казалось, налита была свинцом, в виски стучало, в каюте не хватало воздуха, и было душно, жарко и пахло, казалось, чем-то отвратительным.
Ужасная тошнота, сосущая и угнетающая, словно бы вытягивала всю душу и наводила смертельную
тоску.
Его связанного вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный, замученный
тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-то
ужасное, шел вслед…
Или неправильны, болезненны были мои впечатления, или чувства мои были потрясены всем, чему я была свидетельницей, подготовлены были на впечатления страшные, неисходимо мучительные, — но я твердо уверена, что слышала стоны, крик человеческий, плач; целое отчаяние выливалось в этих звуках, и наконец, когда загремел
ужасный финальный аккорд, в котором было все, что есть
ужасного в плаче, мучительного в муках и тоскливого в безнадежной
тоске, — все это как будто соединилось разом… я не могла выдержать, — я задрожала, слезы брызнули из глаз моих, и, с страшным, отчаянным криком бросившись к батюшке, я обхватила его руками.
В неистощимой
тоске, затаив дыхание, я вслушивалась в эти звуки: что-то знакомое раздавалось в ушах моих, как будто я где-то слышала это; какое-то предчувствие жило в этих звуках, предчувствие чего-то
ужасного, страшного, что разрешалось и в моем сердце.
Я никогда не видал таких
ужасных порывов душевного страдания, такой бешеной, палящей
тоски, такого пожирающего отчаяния, какие волновали несчастного любовника.
— Ах, ужасно! — вырвалось у меня, — ужасно у вас тут, Николай! Мариам выла всю ночь до рассвета и не давала спать. Бабушка заставляет разбираться в старых бумагах и искать какого-то таинственного родственника царского происхождения из рода Джаваха. Словом,
ужасная у вас здесь
тоска.
Действительно, мне необходимо было пережить смену впечатлений. Хотелось испытать что-нибудь самое необычайное, но такое, что разом потеснило бы в моей душе это
ужасное, невыразимо тяжелое ощущение гнетущей
тоски.
Кое-как прожила я этот
ужасный день. Вечер провела у Люды и ее седьмушек, но и словом не обмолвилась о своей ссоре с классом. Душу грызла нестерпимая
тоска. Я едва дождалась звонка, призывающего к вечерней молитве, и была почти счастлива, что можно, наконец, отправиться в дортуар и юркнуть в постель.
Фридрих Шульц возвратился совсем отцом и покровителем. Маня, по его мнению, была пристроена прекрасно, и сама она два или три раза писала мне и Иде Ивановне, что ей хорошо. «Одно только, — добавляла она в последнем письме, — тяжкие бывают минуты
тоски, хочется куда-то бежать, куда-то броситься и все представляется, будто я еще сделаю что-то
ужасное».
Я должен был не останавливаясь и, главное, в привычных условиях жить, как ученик по привычке не думая сказывает выученный наизусть урок, так я должен был жить, чтобы не попасть опять во власть этой
ужасной, появившейся в первый раз в Арзамасе
тоски.
В Туле и Орле мы были беспокойны, как бы наш Кирилл опять не повел медведя, так как он нам уже рассказывал, что это такое значило, — и мы из слов его узнали, что в вождении медведя, никакой настоящий зверь этой породы не участвовал, а что это было не что иное, как то, что Кирилл, встретясь в Москве с своими земляками, так сильно запил, что впал в потемнение рассудка и не помнит, где ходил и что делал, пока его кто-то из тех же земляков отколотил и бросил у ворот постоялого двора, где мы его ждали в таком
ужасном перепуге и
тоске.
Давно уже не припоминал я этих
ужасных подробностей, почти стертых рукою времени; и теперь, восстановляя их перед потрясенными слушателями, не хотевшими верить, что такие ужасы возможны, я чувствовал, как бледнело мое лицо и волосы шевелились на моей голове. В
тоске и гневе я поднялся с кресла и, выпрямившись во весь рост, воскликнул...
— Анета! — крикнула она. — Что это Теодор нейдет?
Тоска грызет мое сердце. Меня душит какое-то тяжелое предчувствие. О, Анета! Сходи за ним. Он, наверно, кутит теперь вместе с безбожным,
ужасным Антонио!.. Боже, кого я вижу?! Антонио!
Сколько горя, сколько
тоски самой прозаической, но оттого не меньше тягостной и
ужасной!
И то, что
тоска приходила вместе со сном, сливалась с ним воедино, делало ее непреодолимой и
ужасной.