Неточные совпадения
— Бей его,
ребята! — рявкнул человек в черном полушубке, толкая людей на кудрявого. — Бейте! Это — Сашка Судаков, вор! — Самгин
видел, как Сашка сбил с ног Игната, слышал, как он насмешливо крикнул...
— И ты прав, ей-богу прав! — сказал самозванец. — Ты
видел, что мои
ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты
видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья.
— «Лети-ка, Летика», — сказал я себе, — быстро заговорил он, — когда я с кабельного мола
увидел, как танцуют вокруг брашпиля наши
ребята, поплевывая в ладони. У меня глаз, как у орла. И я полетел; я так дышал на лодочника, что человек вспотел от волнения. Капитан, вы хотели оставить меня на берегу?
— Свадьбу? Дал бы я тебе свадьбу!.. Ну, да для именитого гостя… завтра вас поп и обвенчает. Черт с вами! Пусть комиссар
увидит, что значит исправность! Ну,
ребята, теперь спать! Ступайте по домам!.. Сегодняшний случай припомнил мне то время, когда я… — При сих словах голова пустил обыкновенный свой важный и значительный взгляд исподлобья.
Вы встречали, Марья Алексевна, людей, которые говорили очень хорошо, и вы
видели, что все эти люди, без исключения, — или хитрецы, морочащие людей хорошими словами, или взрослые глупые
ребята, не знающие жизни и не умеющие ни за что приняться.
Один раз пошел я с
ребятами на большую дорогу лошадей стеречь и
вижу — идет солдат с сумочкой за плечами.
Вдруг один человек присмотрелся к царевичу, приметил, что он говорит не чисто по-ихнему и одет не так, как все в городе, и крикнул: «
Ребята! этот человек подослан к нам от наших злодеев разузнавать про наш город. Может, он сам отравил царя.
Видите, он и говорит не по-нашему, и смеется, когда мы все плачем. Хватайте его, ведите в тюрьму!»
У Костромы было чувство брезгливости к воришкам, слово — «вор» он произносил особенно сильно и, когда
видел, что чужие
ребята обирают пьяных, — разгонял их, если же удавалось поймать мальчика — жестоко бил его. Этот большеглазый, невеселый мальчик воображал себя взрослым, он ходил особенной походкой, вперевалку, точно крючник, старался говорить густым, грубым голосом, весь он был какой-то тугой, надуманный, старый. Вяхирь был уверен, что воровство — грех.
В Забайкалье мне случилось
видеть, как в реке купались вместе мужчины, женщины и дети; конвойные, ставши возле полукругом, не позволяли выходить за границы этого полукруга никому, даже
ребятам.
— Поляки подожгли город!..
Видишь, как ловко наклались уезжать!
Ребята, не пущай!
Побродивши по лугу с полчаса, он чувствует, что зной начинает давить его.
Видит он, что и косцы позамялись, чересчур часто косы оттачивают, но понимает, что сухую траву и коса неспоро берет: станут торопиться, — пожалуй, и покос перепортят. Поэтому он не кричит: «Пошевеливайся!» — а только напоминает: «Чище,
ребята! чище косите!» — и подходит к рядам косцов, чтобы лично удостовериться в чистоте работы.
Она решается не
видеть и удаляется в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «Шли наши
ребята»; около матушки сменяются дамы одна за другой и поздравляют ее с успехами дочери. Попадаются и совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб не слышать пересудов и не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с места на место. Хозяйка дома даже сочла нужным извиниться перед нею.
— Девица,
вижу, ты хорошая, — молвила та женщина, глядя с любовью на Таню. — Не тебе б по зарям ходить, молоды
ребята здесь бессовестные, старые люди обидливые — как раз того наплетут на девичью голову, что после не открестишься, не отмолишься.
— Так их надо долой скосить… Лишнего нам не надо, — молвил дядя Онуфрий. —
Ребята,
видели волочки-то?
Он отказался и стушевался минут через пять,
увидев, на каких
ребят он наскочил.
— А, так ты польский император? Эге,
ребята! Вот какой зверь нам попался. Это не простой какой-нибудь полячишка — бродяга, а,
видишь, вздумал уже приехать в Россию и губить людей сам их нехристь-император! Нечего же на него смотреть, давайте веревку. Повесить проклятого!
Вот как
видят, что время уходит — полевая-то работа не ждет, — ну, и начнут засылать сотского: „Нельзя ли, дескать, явить милость, спросить, в чем следует?“ Тут и смекаешь: коли
ребята сговорчивые, отчего ж им удовольствие не сделать, а коли больно много артачиться станут, ну и еще погодят денек-другой.
—
Ребята! — сказал князь, — а если поколотим поганых да
увидит царь, что мы не хуже опричников, отпустит он нам вины наши, скажет: не нужна мне боле опричнина; есть у меня и без нее добрые слуги!
—
Ребята! — сказал он, —
видите, как проклятая татарва ругается над Христовою верой?
Видите, как басурманское племя хочет святую Русь извести? Что ж,
ребята, разве уж и мы стали басурманами? Разве дадим мы святые иконы на поругание? Разве попустим, чтобы нехристи жгли русские села да резали наших братьев?
Ну, а зимой, бог даст, в Петербург переедем,
увидите людей, связи сделаете; вы теперь у меня
ребята большие, вот я сейчас Вольдемару говорил: вы теперь стоите на дороге, и мое дело кончено, можете идти сами, а со мной, коли хотите советоваться, советуйтесь, я теперь ваш не дядька, а друг, по крайней мере, хочу быть другом и товарищем и советчиком, где могу, и больше ничего.
Бой был окончен. Благодаря Лелькиной речи он закончился ярко, крепким аккордом. Штаб сидел кружком под большим дубом и подводил итоги боя. Солнце садилось, широкие лучи пронизывали сбоку чащу леса.
Ребята сидели, ходили, оживленно обсуждали результаты боя. Лелька
увидела: Юрка о чем-то горячо спорил с Ведерниковым и Оськой. Ведерников как будто нападал, Юрка защищался.
Только Юрка не совсем подходил к общей компании. Что с ним такое сталось? Работал вместе со всеми с полною добросовестностью, но никто уже больше не
видел сверкающей его улыбки. По вечерам, после работы, когда
ребята пили чай, смеялись и бузили, Юрка долго сидел задумавшись, ничего не слыша. Иногда пробовал возражать Ведерникову. Раз Ведерников послал
ребят в соседнюю деревню раскулачить крестьянина, сына кулака. Юрка поехал,
увидел его хозяйство и не стал раскулачивать. Сказал Ведерникову...
— Из всех
ребят! Из всех девчат! Больше всех я уважаю тебя! Только тебя уважаю, больше н-и-к-о-г-о! Ле-ель!
Видишь транвай идет? Скажи одно слово, — сейчас же лягу на рельсы!
— Меня ждут
ребята! Пока. Рада была тебя
видеть.
Вот за что,
ребята, вперед! И полюбить нужно эту работу, найти в ней счастье, поэзию и красоту,
увидеть величайшую нашу гордость в том, чтоб работа наша была без брака, была бы ладная и быстрая. Помните, товарищи, что в этих производственных боях мы завоевываем не условия для создания социализма, а уже самый социализм, не передовые там какие-нибудь позиции, а главную, основную крепость.
Вдруг вокруг него выросли фигуры парней, бросились на Спирьку. Он зарычал.
Ребята схватили его за руки и стали их закручивать назад. Он вывертывался, рвался, но подбежали еще парни. Так закрутили ему назад руки, что Спирька застонал. И вдруг Лелька
увидела: Оська Головастов теперь, когда Спирька был беззащитен, яростно бил его кулаком по шее.
На широкой площади, с шеренгою ларьков у собора, кипел базар. Но, собственно, не базар это был, а сплошная мясная лавка. Площадь краснела горами мяса, — говядиной, свининой, бараниной. Никогда
ребята не
видели столько мяса, и чтоб оно было так дешево.
Иногда взрослые,
видя это, стыдили
ребят...
— Это все хорошо… помилуй бог, как хорошо. Впотьмах нас никто не
увидит, гром заглушает топот лошадей, дождь их освежает, а молния служит нам проводником. С Богом,
ребята, перекрестимся и в путь.
— Помилуй бог, как хорошо, помилуй бог, как хорошо. Вы,
ребята, — обратился он к казакам, — возьмите моего коня и засядьте в чащу за кустарником, там вас никто не
видит.
— Молчи, жена! — шепнул священник. — Утро вечера мудренее… Хорошо,
ребята! пусть она здесь переночует, а завтра
увидим.
Ты
видишь сам, — продолжал Кирша, взглянув с удовольствием на своих казаков, — у меня под началом вот этаких молодцов до сотни наберется; и кабы я знал да ведал, кто эти душегубцы, которые по-теряли Юрия Дмитрича, так я бы их с моими
ребятами на дне морском нашел!..
— Ну так и есть! — вскричал Суета. —
Видите ли,
ребята?..
Подхалюзин. Известное дело-с, стараюсь, чтобы все было в порядке и как следует-с. Вы, говорю,
ребята, не зевайте:
видишь, чуть дело подходящее, покупатель, что ли, тумак какой подвернулся, али цвет с узором какой барышне понравился, взял, говорю, да и накинул рубль али два на аршин.
— Эвона? Да это тот самый мужик, которого я утром встрел! — воскликнул он, указывая Глебу на пьяного. — Ведь вот, подумаешь, Глеб Савиныч, зачем его сюда притащило. Я его знаю: он к нам молоть ездил; самый беднеющий мужик, сказывают, десятеро
ребят! Пришел за десять верст да прямо в кабак, выпил сразу два штофа, тут и лег… Подсоби-ка поднять; хошь голову-то прислоним к завалинке, а то, пожалуй, в тесноте-то не
увидят — раздавят… подсоби…
Не приводил он в исполнение своих угроз потому лишь, что не
видел в этом пока надобности — жилось так, как хотелось: в кабак Герасима являлся он одним из первых, уходил чуть ли не последним; так не могли располагать собою многие фабричные
ребята, у которых хозяева были построже.
— Глупая! Разве не
видишь: смеются! Хошь бы и встретили, они нешто наших
ребят знают? Чай, на лбу не написано!..
— Ну, живо! Живо! Вздуешь огня, сама
увидишь, какие такие… Крепче держи его,
ребята: извернется — уйдет; давай кушак… вяжи его.
К тому, что я стал рабочим, уже привыкли и не
видят ничего странного в том, что я, дворянин, ношу ведра с краской и вставляю стекла; напротив, мне охотно дают заказы, и я считаюсь уже хорошим мастером и лучшим подрядчиком, после Редьки, который хотя и выздоровел и хотя по-прежнему красит без подмостков купола на колокольнях, но уже не в силах управляться с
ребятами; вместо него я теперь бегаю по городу и ищу заказов, я нанимаю и рассчитываю
ребят, я беру деньги взаймы под большие проценты.
— Вон, старший врач антилеристу грозится, под суд отдам, — заметил другой. — А нам что говорил? Тащите, говорит,
ребята, что хотите, только чтобы я не
видел. Почему же он нас не грозится под суд отдать?
Лицо Перновского становилось совсем красным, влажное от чая и душевного волнения. Глаза бегали с одной стороны на другую; чуть заметные брови он то подымал, то сдвигал на переносице. Злобность всплыла в нем и держала его точно в тисках, вместе с предчувствием скандала. Он
видел, что попался в руки «теплых
ребят», что они неспроста обсели его и повели разговор в таком тоне.
Но что же! он ее
увидел 6 лет спустя… увы! она сделалась дюжей толстой бабою, он
видел, как она колотила слюнявых
ребят, мела избу, бранила пьяного мужа самыми отвратительными речами… очарование разлетелось как дым; настоящее отравило прелесть минувшего, с этих пор он не мог вообразить Анюту, иначе как рядом с этой отвратительной женщиной, он должен был изгладить из своей памяти как умершую эту живую, черноглазую, чернобровую девочку… и принес эту жертву своему самолюбию, почти безо всякого сожаления.
Рубаха на Василье была одна розовая ситцевая, и та в дырах, на ногах ничего не было, но тело было сильное, здоровое, и, когда котелок с кашей снимали с огня, Василий съедал за троих, так что старик-караульщик только дивился на него. По ночам Василий не спал и либо свистал, либо покрикивал и, как кошка, далеко в темноте
видел. Paз забрались с деревни большие
ребята трясти яблоки. Василий подкрался и набросился на них; хотели они отбиться, да он расшвырял их всех, а одного привел в шалаш и сдал хозяину.
— Не бойся, братец! Бой будет равный.
Видишь, один эскадрон принимает направо, прямехонько на нас. Милости просим, господа! мы вас попотчеваем! Смотри,
ребята! без приказа не стрелять, задним шеренгам передавать передней заряженные ружья; не торопиться и слушать команды. Господа офицеры! прошу быть внимательными. По первому взводу строй каре!
— А мы с тобой, сослуживец моего батюшки, — примолвил Рославлев, взяв за руку сержанта, — с остальными встретим неприятеля у самой деревни, и если я отступлю хоть на шаг, так назови мне по имени прежнего твоего командира, и ты
увидишь — сын ли я его! Ну,
ребята, с богом!
— Теперь слушайте,
ребята! — продолжал Рославлев. — Ты, я
вижу, господин церковник, молодец! Возьми-ка с собой человек пятьдесят с ружьями да засядь вон там в кустах, за болотом, около дороги, и лишь только неприятель вас минует…
— Главнокомандующий генерал Кутузов,
видя, что дело идет худо, выехал сам на коне и закричал: «
Ребята, не выдавай!» Наши солдаты ободрились, в штыки, началась резня — и турок попятили назад.
Был Настин черед стряпаться, но она ходила домой нижней дорогой, а не рубежом. На другое утро
ребята, ведя раненько коней из ночного,
видели, что Степан шел с рубежа домой, и спросили его: «Что, дядя Степан, рано поднялся?» Но Степан им ничего не отвечал и шибко шел своей дорогой. Рубашка на нем была мокра от росы, а свита была связана кушаком. Он забыл ее развязать, дрожа целую ночь в ожидании Насти.
—
Видишь что… ничего! Скажи
ребятам, чтоб вышли.
— Пойдем, — сказал Степан, — а то
ребята из ночного поедут,
увидят нас.