Неточные совпадения
Еще во времена Бородавкина летописец упоминает о некотором Ионке Козыре, который, после продолжительных странствий по
теплым морям и кисельным берегам, возвратился в родной город и привез с собой собственного сочинения книгу под названием:"
Письма к другу о водворении на земле добродетели". Но так как биография этого Ионки составляет драгоценный материал для истории русского либерализма, то читатель, конечно, не посетует, если она будет рассказана здесь с некоторыми подробностями.
Он не договорил и задумался. А он ждал ответа на свое
письмо к жене. Ульяна Андреевна недавно написала к хозяйке квартиры, чтобы ей прислали…
теплый салоп, оставшийся дома, и дала свой адрес, а о муже не упомянула. Козлов сам отправил салоп и написал ей горячее
письмо — с призывом, говорил о своей дружбе, даже о любви…
Но вот прошло четыре года. В одно тихое,
теплое утро в больницу принесли
письмо. Вера Иосифовна писала Дмитрию Ионычу, что очень соскучилась по нем, и просила его непременно пожаловать к ней и облегчить ее страдания, и кстати же сегодня день ее рождения. Внизу была приписка: «К просьбе мамы присоединяюсь и я. Я.».
Выспавшись в пуховой пропасти, я на другой день пошел посмотреть город: на дворе был
теплый зимний день», [«
Письма из Франции и Италии».
Когда я пришел в лавочку, то фельдфебель принял меня, вероятно, за очень важного чиновника, потому что вдруг без всякой надобности доложил мне, что он был когда-то замешан в чем-то, но оправдан, и стал торопливо показывать мне разные одобрительные аттестации, показал, между прочим, и
письмо какого-то г. Шнейдера, в конце которого, помнится, есть такая фраза: «А когда
потеплеет, жарьте талые».
Она недавно еще отослала в монастырь две
теплых бараньи шубы и деньги с
письмом к отцу Памфилию, прося его облегчить по возможности участь обоих слепцов.
"По получении твоего
письма, голубчик Николенька, сейчас же послала за отцом Федором, и все вместе соединились в
теплой мольбе всевышнему о ниспослании тебе духа бодрости, а начальникам твоим долголетия и нетленных наград. И когда все это исполнилось, такое в душе моей сделалось спокойствие, как будто тихий ангел в ней пролетел!
Он вышел из дому.
Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью. Из-за заборов густо и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи и лиловые — сирени. Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как будто бы он собирался летать. Оглянувшись кругом и видя, что на улице никого нет, он вынул из кармана Шурочкино
письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.
К тому же он понимал, что
письмо с воли в закрытое заведение всегда дает радость и
тепло, а тронутое чужими руками как-то вянет и охладевает.
Но от этих мелких чёрненьких слов, многократно перечёркнутых, видимо писанных наспех, веяло знакомым приятным
теплом её голоса и взгляда. Прочитав
письмо ещё раз, он вспомнил что-то, осторожно, концами пальцев сложил бумагу и позвал...
Степан Михайлыч под влиянием
теплого и ласкового
письма взял сам перо в руки и вопреки всяким церемониям написал следующее...
Софья Николавна перепугалась, что так небережно поступают с ее бесценным сокровищем, а повивальная бабка испугалась, чтоб новорожденного не сглазил немец; она хотела было его отнять, но Клоус буянил; он бегал с ребенком по комнате, потребовал корыто, губку, мыло, пеленок,
теплой воды, засучил рукава, подпоясался передником, сбросил парик и принялся мыть новорожденного, приговаривая: «А, варваренок, теперь не кричишь: тебе хорошо в тепленькой-то водице!..» Наконец, прибежал не помнивший себя от восхищения Алексей Степаныч; он отправлял нарочного с радостным известием к Степану Михайлычу, написал
письмо к старикам и к сестре Аксинье Степановне, прося ее приехать как можно скорее крестить его сына.
В 1908 году, в мой юбилей, я получил от него на полутора листах поздравление: «В. А. Гиляровскому, старому театралу«. Вот
письмо,
теплое и милое, написанное под его диктовку...
Письмо было холодно; она со слезами несколько раз перечитывала его, и мяла и комкала, но оно не стало
теплее от этого, а только взмокло.
Анна Михайловна бледнела от своих догадок и ужасно страдала, но
письма в Италию писала ровные,
теплые, без горечи и упрека.
–…вот как все сложилось несчастно. Я его, как он уехал, два года не любила, а только вспоминала очень
тепло. Потом я опять начала любить, когда получила
письмо, потом много
писем. Какие же это были хорошие
письма! Затем — подарок, который надо, знаете, хранить так, чтобы не увидели, — такие жемчужины…
Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее
письма.
Письма умные,
теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в
письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.
Лаптев(покосясь на него, читает). «Прощай, Шура. Ни о чём не жалею. Только с тобой, иногда, мне было
тепло и ласково». (Помолчал.) Шурке об этом
письме прошу не говорить. Я передам его Шуре, когда найду это удобным. Глафира — у вас?
Он вернулся назад, чтобы опустить
письма. Услышав, как они стукнулись о железное дно ящика, он еще плотнее запахнул
теплую шубу и пошел дальше. И для того чтобы опять вернуться к прежним отрадным мыслям о доме, о процентах, о сладости молитв, о людских грехах и о своей чистоте, он еще раз с чувством прошептал, растроганно покачивая головой...
Хвалынцев сообщил ей о ее муже те небольшие сведения, которые были ему известны из
письма Устинова, и графиня, казалось, с такою радостью, с таким
теплым участием и интересом выслушала его сообщения, что можно было подумать, будто она из Славнобубенска не получает никаких известий.
Меня обуревали самые смешанные чувства: я был рад, что ненавистное
письмо, которого я так долго ждал и опасался, — теперь мне уже более не страшно; я чувствовал прилив самых
теплых и благодарных чувств к матери за деликатность, с которою она освободила меня от тяжких самобичеваний за это
письмо, представив все дело совсем не в том свете, как оно мне представлялось, — а главное: я ощущал неодолимые укоры совести за те недостойные мысли, какие я было начал питать насчет материного характера.
Они недаром были так долго друзьями и во многом единомышленниками и только под конец разошлись, причем размолвка эта была для Кавелина очень тяжкой, что так симпатично для него проявляется в его
письмах, гораздо более
теплых и прямодушных, чем
письма к Герцену на такую же тему Тургенева.
Елочка у меня самая скромненькая, и украсила я ее совсем маленькими дешевыми безделушками. Но маленькому принцу, которому десять дней тому назад стукнул год, она, разумеется, должна казаться роскошной. От рыцаря Трумвиля под елкой лежит
письмо и подарок — белая, как снег, сибирская доха для принца и
теплый беличий голубовато-серый меховой жакет для меня. Тут же беленькая, как пух, детская папаха и мое подношение сынишке: заводной зайчик на колесах, барабан, волчок. Саше и Анюте по свертку шерстяной материи…
Задумчиво прошел Александр Васильевич прямо к себе в спальню. Убранство этой комнаты было более чем просто. На полу было положено сено, покрытое простыней и
теплым одеялом; у изголовья лежали две подушки. У окна стоял стол для
письма и два кресла. В одном углу маленький столик с рукомойником, в другом еще стол с чайным прибором.
От жениха князя Андрея получено было четвертое
письмо, из Рима, в котором он писал, что он уже давно бы был на пути в Россию, ежели бы неожиданно в
теплом климате не открылась его рана, чтó заставляет его отложить свой отъезд до начала будущего года.