Неточные совпадения
Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной
смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец
считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.
Захар умер бы вместо барина,
считая это своим неизбежным и природным долгом, и даже не
считая ничем, а просто бросился бы на
смерть, точно так же, как собака, которая при встрече с зверем в лесу бросается на него, не рассуждая, отчего должна броситься она, а не ее господин.
У батюшки, у матушки
С Филиппом побывала я,
За дело принялась.
Три года, так
считаю я,
Неделя за неделею,
Одним порядком шли,
Что год, то дети: некогда
Ни думать, ни печалиться,
Дай Бог с работой справиться
Да лоб перекрестить.
Поешь — когда останется
От старших да от деточек,
Уснешь — когда больна…
А на четвертый новое
Подкралось горе лютое —
К кому оно привяжется,
До
смерти не избыть!
Он не
считал себя премудрым, но не мог не знать, что он был умнее жены и Агафьи Михайловны, и не мог не знать того, что, когда он думал о
смерти, он думал всеми силами души.
— Старо, но знаешь, когда это поймешь ясно, то как-то всё делается ничтожно. Когда поймешь, что нынче-завтра умрешь, и ничего не останется, то так всё ничтожно! И я
считаю очень важной свою мысль, а она оказывается так же ничтожна, если бы даже исполнить ее, как обойти эту медведицу. Так и проводишь жизнь, развлекаясь охотой, работой, — чтобы только не думать о
смерти.
Несколько недель спустя я узнал, что Лукерья скончалась.
Смерть пришла-таки за ней… и «после Петровок». Рассказывали, что в самый день кончины она все слышала колокольный звон, хотя от Алексеевки до церкви
считают пять верст с лишком и день был будничный. Впрочем, Лукерья говорила, что звон шел не от церкви, а «сверху». Вероятно, она не посмела сказать: с неба.
Такие мысли являлись у нее неожиданно, вне связи с предыдущим, и Клим всегда чувствовал в них нечто подозрительное, намекающее. Не
считает ли она актером его? Он уже догадывался, что Лидия, о чем бы она ни говорила, думает о любви, как Макаров о судьбе женщин, Кутузов о социализме, как Нехаева будто бы думала о
смерти, до поры, пока ей не удалось вынудить любовь. Клим Самгин все более не любил и боялся людей, одержимых одной идеей, они все насильники, все заражены стремлением порабощать.
— Ну, что уж… Вот, Варюша-то… Я ее как дочь люблю, монахини на бога не работают, как я на нее, а она меня за худые простыни воровкой
сочла. Кричит, ногами топала, там — у черной сотни, у быка этого. Каково мне? Простыни-то для раненых. Прислуга бастовала, а я — работала, милый! Думаешь — не стыдно было мне? Опять же и ты, — ты вот здесь, тут —
смерти ходят, а она ушла, да-а!
И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа, страшного духа
смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к
смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы
считали себя счастливыми.
Компрометирующие первые восклицания свои он спешит, предупреждая вопросы наши, объяснить тем, что
считает себя виновным лишь в
смерти слуги Григория.
— А хотя бы даже и
смерти? К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят друг друга»? Позволь и тебя спросить в таком случае:
считаешь ты и меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
Уже Фрейд
считал инстинкт
смерти самым благородным в человеке, о котором он мыслил очень низко.
Они
считают, что достоинство человека в бесстрашном принятии
смерти, как последней истины.
И что за поддельную боль я
считал,
То боль оказалась живая —
О Боже, я раненный насмерть — играл,
Гладиатора
смерть представляя!
Вы
считаете это недозволительным, ваша дочь воспитана в таких же понятиях, для вас и для нее это, действительно, безвозвратная потеря, и прежде, чем она перевоспитается, она с таким человеком измучится до
смерти, которая хуже, чем от чахотки.
Наоборот, я любил их,
считал хорошими людьми, но относился к ним скорее как отец к детям, заботился о них, боялся, чтобы они не заболели, и мысль об их
смерти переживал очень мучительно.
Мне говорили, что были и бессмертники-сатанисты, это те, которые верили лишь в собственную бессмертность, всех же остальных людей
считали обреченными на
смерть.
Он
считал время победимым и проповедывал, что нужно «завернуться в мгновении», тогда все входит в вечную жизнь, победится
смерть.
Смерть я
считал событием более глубоким, более основным для жизни, более метафизическим, чем рождение.
Исповедовать религию
смерти (такой он
считал Христианство) значит исповедовать религию жизни, вечной, победившей
смерть, жизни.
После
смерти друзья его напечатали в двух томах его «Философию общего дела», которую раздавали даром небольшому кругу людей, так как Н. Федоров
считал недопустимой продажу книг.
Он
считал сынов виновными в
смерти отцов.
В октябре за последние десять лет
смерть от крупозной пневмонии была только один раз; этот месяц на Сахалине можно
считать самым здоровым.]
— Что, сынок, барыши
считаешь? Так… Прикинь на счетах еще трех мужиков, опившихся до
смерти твоею-то дешевкой.
Богатства росли с каждым годом — десяти лет после братниной
смерти не минуло, а Марка Данилыча стали уж
считать в миллионе, и загремело по Волге имя его.
Были, впрочем, и либеральные помещики. Эти не выслеживали девичьих беременностей, но замуж выходить все-таки не позволяли, так что, сколько бы ни было у «девки» детей, ее продолжали
считать «девкою» до
смерти, а дети ее отдавались в дальние деревни, в детикрестьянам. И все это хитросплетение допускалось ради лишней тальки пряжи, ради лишнего вершка кружева.
Он высказывался так обо мне в одной статье о беллетристике незадолго до своей
смерти. Я помню, что он еще в редакции"Библиотеки для чтения", когда печатался мой"В путь-дорогу", не раз сочувственно отзывался о моем"письме". В той же статье, о какой я сейчас упомянул, он
считает меня в особенности выдающимся как"новеллист", то есть как автор повестей и рассказов.
Христианство не
считает страдание сущностью бытия, видит в страдании лишь болезнь бытия, лишь уклон к небытию (
смерть), и победу над страданием видит в утверждении высшего бытия, в освобождении от болезненного небытия.
У маркизы хранилось шесть больших стихотворений: на
смерть Пушкина, который во время ее детства посадил ее однажды к себе на колени; на
смерть Лермонтова, который однажды, во время ее детства, подарил ей бонбоньерку; на
смерть двух-трех московских ученых, которых она знала и
считала своими друзьями, и на
смерть Шарлотты Кордай, Марии-Антуанетты и madame Ролан, которых она хотя лично не знала, но тоже
считала своими друзьями.
Считая своего единственного сына за человека серьезного и теперь даже дельного советника по торговым делам, он спокойно оставлял его баловаться по фешенебельным гостиным, вполне уверенный, что его миллионное дело перейдет после его
смерти в надежные и не только опытные, но и образованные руки.
Он передал ей в коротких словах сцену обручения у постели умирающего и то, что Шатов после
смерти князя Дмитрия
счел нужным объявить всем о его положении в его доме.
Самоубийством князя Виктора и
смертью княгини Зои она
сочла себя по справедливости отомщенной.
— Ничего я не вижу ужасного. Если мы с тобой выше предрассудков
считать позорным для достижения богатства и блеска решиться на убийство мешающих нам людей, то ускорить естественную
смерть и подавно должно для нас быть по меньшей мере безразличным.
Шатов не
счел нужным скрывать ни от кого, что он состоит ее женихом, и многим даже передал обстановку их печального обручения, и то, что покойный князь, за день до его
смерти, уведомил своего брата письмом о предстоящей свадьбе и что Лидия Дмитриевна тоже написала об этом в письме дяде и сестре.
В
смерти дочери он, конечно, нисколько не будет себя
считать виновным, а между тем сам лично избавится от множества огорчений, которые Катрин, особенно последнее время, делала ему каждоминутно и — что обиднее всего — нарочно и с умыслом.
Прося об отпущении ему этого греха, Егор Егорыч вместе с тем умолял свою супругу предаться всем радостям земной жизни, прелесть которой может оценить только человек, уже лежащий на одре
смерти, и первою из земных радостей Егор Егорыч
считал любовь.
В молодости я знал одну почтенную старушку (фамилия ее была Терпугова), обладательницу значительного имения и большую охотницу до гражданских процессов, которая до
смерти своей прожила в полном неведении о «государстве», несмотря на то, что сам губернатор, встречаясь с нею,
считал долгом целовать у нее ручку.
Значит, исцелить сердечную рану графа можно было лишь доказав, что Настасья была далеко не идеалом верного друга, ему одному безраздельно принадлежавшей преданной женщиной, какою идеалист Аракчеев
считал ее до самой
смерти и какую неутешно оплакивал после трагической кончины.
Кудрин и Зееман несколько раз были легко ранены, Зарудин же, несмотря на то, что выказывал положительно чудеса храбрости, — храбрости отчаяния и как бы искал
смерти там, где она кругом него косила ежеминутно десятки жизней, провел всю кампанию не получив царапины, если не
считать легкой контузии руки в Бородинской битве, — контузии, продержавшей его в лазарете около трех недель. Он искал, повторяем, опасности и
смерти, а они, казалось, настойчиво избегали его.
«Он откажет, и что тогда? Перенести такое унижение… нет, ни за что… Но если бы даже не отказал, если бы это было в его средствах, — Сергей Дмитриевич был уверен, что Зыбин не откажет ему в чем может, — то быть всю жизнь ему обязанным,
считать себя облагодетельствованным — это невыносимо. Но если бы даже допустить и это, уплата долгов не очистит его в Петербурге — имя Талицкого слишком скомпрометировано, Талицкий не должен существовать… одна
смерть может дать ему спокойствие…
смерть».
По
смерти Александра Павловича в его бумагах нашли список главных начальников заговора, и барон Дибич, убежденный, что этот заговор мог не сегодня-завтра вспыхнуть,
счел себя вправе привести в исполнение последние приказания своего августейшого повелителя. Он послал в Тульчин генерала Чернышева, чтобы уведомить обо всем князя Витгенштейна, главнокомандующего южной армией, и чтобы арестовать нескольких штаб-офицеров, между прочим, и Павла Пестеля.
Он задумчиво согласился. И вообще я с большим удивлением узнал потом от Варвары Петровны, что нисколько не испугался
смерти. Может быть, просто не поверил и продолжал
считать свою болезнь пустяками.
— Собственно говоря, я никому напрасной
смерти не желаю, и если сейчас высказался не в пользу немца, то лишь потому, что полагал, что таковы требования современной внутренней политики. Но если вашим превосходительствам, по обстоятельствам службы, представляется более удобным, чтоб подох русский, а немец торжествовал, то я противодействовать предначертаниям начальства даже в сем крайнем случае не
считаю себя вправе.
Фамилия моя Филоверитов. Это достаточно объясняет вам, что я не родился ни в бархате, ни в злате Нынешний начальник мой, искавший для своих домашних потребностей такую собаку, которая
сочла бы за удовольствие закусать до
смерти других вредоносных собак, и видя, что цвет моего лица отменно желт, а живот всегда подобран, обратил на меня внимание.
Всегда одинокий, больной и угрюмый, Василий Федорыч
считал себя оброшенным и не видел иного выхода из этой оброшенности, кроме
смерти.
Произошло ли это от того, что она все же привыкла
считать графа близким себе человеком, или же от расстройства нервов, чем графиня особенно стала страдать после
смерти своего сына, родившегося больным и хилым ввиду перенесенных во время беременности нравственных страданий матери и умершего на третьем месяце после своего рождения — вопрос этот решить было трудно.
Так что если
смерть — такой сон, то я, по крайней мере,
считаю ее благом.
Думаем мы, что при
смерти кончается жизнь потому, что мы
считаем жизнью жизнь тела от рождения до
смерти. Думать так о жизни, всё равно что думать, что пруд это не вода в пруду, а его берега, и что если бы ушла вода из пруда, уничтожилась бы та вода, которая была в пруду.
Мы боимся
смерти только потому, что
считаем собою то орудие, которым мы призваны работать, — свое тело. А стоит привыкнуть
считать собою то, что работает орудием, — дух, и не может быть страха. Человек, считающий свое тело только данным ему для работы орудием, испытает в минуту
смерти только сознание неловкости, которое испытал бы работник, когда у него отнято прежнее орудие, которым он привык работать, а новое не дано еще.
Учение о том, что человек никогда не может и не должен делать насилия ради того, что он
считает добром, справедливо уже по одному тому, что то, чтò считается добром и злом, не одно и то же для всех людей. То, что один человек
считает злом, есть зло сомнительное (другие
считают его добром); насилие же, которое он совершает во имя уничтожения этого зла — побои, увечья, лишение свободы,
смерть — уже наверное зло.