Неточные совпадения
Между тем Крейцберг поселился в доме Гурьева, в комнате при зверинце, вместе с ручной пантерой. В первую же ночь пантера забеспокоилась. Проснулся укротитель и услышал
страшный вой
зверей, обычно мирно спавших по ночам.
Два врага, обезображенные голодом, умерли, их съели какие-нибудь ракообразные животные… корабль догнивает — смоленый канат качается себе по мутным волнам в темноте, холод
страшный,
звери вымирают, история уже умерла, и место расчищено для новой жизни: наша эпоха зачислится в четвертую формацию, то есть если новый мир дойдет до того, что сумеет считать до четырех.
Потом Михею Зотычу сделалось страшно уже не за себя, а за других, за потемневший разум, за
страшное зверство, которое дремлет в каждом человеке. Убитому лучше — раз потерпеть, а убивцы будут всю жизнь казниться и муку мученическую принимать. Хуже всякого
зверя человек, когда господь лишит разума.
И услышала она, ровно кто вздохнул, за беседкою, и раздался голос
страшный, дикой и зычный, хриплый и сиплый, да и то говорил он еще вполголоса; вздрогнула сначала молодая дочь купецкая, красавица писаная, услыхала голос
зверя лесного, чуда морского, только со страхом своим совладала и виду, что испужалася, не показала, и скоро слова его ласковые и приветливые, речи умные и разумные стала слушать она и заслушалась, и стало у ней на сердце радошно.
С той поры, с того времечка пошли у них разговоры, почитай целый день, во зеленом саду на гуляньях, во темных лесах на катаньях и во всех палатах высокиих. Только спросит молода дочь купецкая, красавица писаная: «Здесь ли ты, мой добрый, любимый господин?» Отвечает лесной
зверь, чудо морское: «Здесь, госпожа моя прекрасная, твой верный раб, неизменный друг». И не пугается она его голоса дикого и
страшного, и пойдут у них речи ласковые, что конца им нет.
В тое ж минуту, безо всяких туч, блеснула молонья и ударил гром, индо земля зашаталась под ногами, — и вырос, как будто из земли, перед купцом
зверь не
зверь, человек не человек, а так какое-то чудовище,
страшное и мохнатое, и заревел он голосом дикиим: «Что ты сделал?
Рассказала она своему батюшке родимому и своим сестрам старшиим, любезныим про свое житье-бытье у
зверя лесного, чуда морского, все от слова слова, никакой крохи не скрываючи, и возвеселился честной купец ее житью богатому, царскому, королевскому, и дивился, как она привыкла смотреть на свово хозяина
страшного и не боится
зверя лесного, чуда морского; сам он, об нем вспоминаючи, дрожкой-дрожал.
С раннего утра передняя была полна аристократами Белого Поля; староста стоял впереди в синем кафтане и держал на огромном блюде
страшной величины кулич, за которым он посылал десятского в уездный город; кулич этот издавал запах конопляного масла, готовый остановить всякое дерзновенное покушение на целость его; около него, по бортику блюда, лежали апельсины и куриные яйца; между красивыми и величавыми головами наших бородачей один только земский отличался костюмом и видом: он не только был обрит, но и порезан в нескольких местах, оттого что рука его (не знаю, от многого ли письма или оттого, что он никогда не встречал прелестное сельское утро не выпивши, на мирской счет, в питейном доме кружечки сивухи) имела престранное обыкновение трястись, что ему значительно мешало отчетливо нюхать табак и бриться; на нем был длинный синий сюртук и плисовые панталоны в сапоги, то есть он напоминал собою известного
зверя в Австралии, орниторинха, в котором преотвратительно соединены
зверь, птица и амфибий.
Людмила же вся жила в образах: еще в детстве она, по преимуществу, любила слушать
страшные сказки, сидеть по целым часам у окна и смотреть на луну, следить летним днем за облаками, воображая в них фигуры гор,
зверей, птиц.
Но вы не будете там жить:
Тот климат вас убьет!
Я вас обязан убедить,
Не ездите вперед!
Ах! вам ли жить в стране такой,
Где воздух у людей
Не паром — пылью ледяной
Выходит из ноздрей?
Где мрак и холод круглый год,
А в краткие жары —
Непросыхающих болот
Зловредные пары?
Да…
Страшный край! Оттуда прочь
Бежит и
зверь лесной,
Когда стосуточная ночь
Повиснет над страной…
Зверь почуял своего
страшного врага — человека — и теперь старался выбраться из засады.
Я было начал снимать винчестер, как вдруг раздался
страшный рев, треск — и бедный, оборвавшийся
зверь вместе с кустом, в клубах пыли сверкнул мимо нас, перелетел через нашу тропинку и загромыхал в бездну, где шум падения был заглушен ревом Черека.
Сознание своего одиночества в присутствии такого
страшного и дерзкого
зверя наполнило мое сердце страхом.
Был он
страшный: иссох в посте и молитве и весь, как
зверь, оброс волосами.
Тот был дикий
зверь вполне, и вы, стоя возле него и еще не зная его имени, уже инстинктом предчувствовали, что подле вас находится
страшное существо.
И вдруг мне представилось: кто-то разломал клетку и выпустил на волю мудрого
зверя с разбуженною, человеческою мыслью. Ливийская пустыня — сейчас за городом. И
зверь пришел в родную пустыню, к родным
зверям, вольным детям песков. И собрались дети песков, бегающие, летающие и ползающие, и окружили мудрого
зверя, с удивлением и страхом вглядываясь в его
страшные, говорящие глаза, полные темного знания.
— Были леса по дороге, да, это — было! Встречались вепри, медведи, рыси и
страшные быки, с головой, опущенной к земле, и дважды смотрели на меня барсы, глазами, как твои. Но ведь каждый
зверь имеет сердце, я говорила с ними, как с тобой, они верили, что я — Мать, и уходили, вздыхая, — им было жалко меня! Разве ты не знаешь, что
звери тоже любят детей и умеют бороться за жизнь и свободу их не хуже, чем люди?
Тютчеву, однако, не было суждено смирить бешеный нрав даже любившей его женщины-зверя. На следующее после знакомства лето, заподозрив его в неверности, Дарья Николаевна приказала запереть его в «волчью погребицу», где несчастный инженер провел
страшную ночь и лишь к утру какими-то судьбами успел убежать от рассвирепевшей мегеры — Салтыковой, готовившейся наказать своего «изменщика» розгами.
Князь задыхался от ярости. Перед крыльцом и на конюшне наказывали гонцов и других людей, виновных в упуске из рук дерзкого янки, а князь, как дикий
зверь, с пеною у рта и красными глазами метался по своему кабинету. Он рвал на себе волосы, швырял и ломал вещи, ругался
страшными словами.
Во-вторых, наступила ранняя зима, оказался недостаток в съестных припасах.
Страшные морозы, вьюги и метели не позволили казакам ловить
зверей и рыбу, мешали и доставлять хлеб из соседних юрт, где некоторые жители занимались скудным землепашеством.
Хоть и говорила она Ксении Яковлевне, что легче было бы ей, если бы умер он, но все же сильно сжимала ее сердце мысль, что, быть может, действительно лежит где-нибудь ее Яшенька мертвым, вороны черные глаза ему клюют,
звери дикие косточки обгладывают белые. Холодом всю обдавало девушку. «Пусть лучше в Москве погуляет, да сюда вернется, чем такое
страшное приключится с ним», — думала она.
Иногда, уставая от забот о деле, он чувствовал себя в холодном облаке какой-то особенной, тревожной скуки, и в эти часы фабрика казалась ему каменным, но живым
зверем,
зверь приник, прижался к земле, бросив на неё тени, точно крылья, подняв хвост трубою, морда у него тупая,
страшная, днём окна светятся, как ледяные зубы, зимними вечерами они железные и докрасна раскалены от ярости.
В разговорах о людях, которых они выслеживали, как
зверей, почти никогда не звучала яростная ненависть, пенным ключом кипевшая в речах Саши. Выделялся Мельников, тяжёлый, волосатый человек с густым ревущим голосом, он ходил странно, нагибая шею, его тёмные глаза всегда чего-то напряжённо ждали, он мало говорил, но Евсею казалось, что этот человек неустанно думает о
страшном. Был заметен Красавин холодной злобностью и Соловьев сладким удовольствием, с которым он говорил о побоях, о крови и женщинах.
— И я говорила о вас, Роберт, — вставила свое слово молодая девушка. — Я удивлялась, что вы совсем забыли нас. Неужели вам приятнее гоняться по лесами за
страшными дикими
зверями?
Молодая девушка что-то шепчет старухе, та грозит на нее пальцем, который больному кажется
страшным когтем необыкновенного
зверя.
— Так-с, теперь и
Страшный суд не надо! Для Сашеньки с Петенькой, может быть, и Бога не надо? Нет-с, ваш Сашенька
зверь, и больше ничего! Вы читали, нет, вы читали, что этот самый Сашка Жегулев на днях помещика пытал, на огне, подлец, жег подошвы, допытывался денег. Это как вы назовете?
— И я говорила о вас, Роберт, — вставила свое слово молодая девушка. — Я удивилась, что вы совсем забыли нас. Неужели вам приятнее гоняться по лесам за
страшными дикими
зверями?
И снова быстро заходил, огромный и
страшный в своем отчаянии, как
зверь, у которого отнимают детей. Лицо его исступленно дергалось, и прыгающие губы ломали отрывистые, беспредельно скорбные слова...
А Михайла опять: «Просыпайся, что ли, нечистая душа! Вот мы вдвоем пришли тебя раздевать!» Да с этими словами моментально хвать у него одну подушку из-под головы. Тот ничего, только головой, как теленок, мотнул, всхлипнул и опять давай воздух ловить. Обернулся ко мне Михайла,
страшный такой, точно
зверь. «Садись, говорит, на ноги и держи». А сам подушку ему на лицо и — навалился.
…Он опять орет, и я не могу больше писать. Как ужасно, когда человек воет. Я слышал много
страшных звуков, но этот всех
страшнее, всех ужаснее. Он не похож ни на что другое, этот голос
зверя, проходящий через гортань человека. Что-то свирепое и трусливое; свободное и жалкое до подлости. Рот кривится на сторону, мышцы лица напрягаются, как веревки, зубы по-собачьи оскаливаются, и из темного отверстия рта идет этот отвратительный, ревущий, свистящий, хохочущий, воющий звук…
А старуха сидела молча, сгорбившись, и о чем-то думала; Фекла качала люльку… Видимо, сознавая себя
страшным и довольный этим, Кирьяк схватил Марью за руку, потащил ее к двери и зарычал
зверем, чтобы казаться еще
страшнее, но в это время вдруг увидел гостей и остановился.
— А то, что прекрасная Магна никаких бедствий жизни не знает, и я не понимаю, почему ты отметил в ней такую черту, как бесстрашие и стойкость перед яростью
зверя? Если это иносказанье, то жизнь ведь гораздо
страшнее всякого
зверя и может заставить сробеть кого хочешь.
«Владыко многомилостиво! — думаю, — это, верно,
зверь, и сейчас он нас растерзает!» И уже Левонтия не зову, потому что вижу, что он точно сам из себя куда-то излетел и витает, а только молюсь: «Ангеле Христов, соблюди нас в сей
страшный час!» А трескот все ближе и ближе слышится, и вот-вот уже совсем подходит…
Я не стану подробно рассказывать вам о чудовищном преступлении, в котором меня обвинили: есть события, которых люди не должны ни помнить, ни знать, дабы не получить отвращения к самим себе; но, вероятно, существуют еще в живых многие, которые помнят этот
страшный процесс и «человека-зверя», каким называли меня тогда газеты.
Очень возможно, впрочем, — даже и злодеям нужно отдавать справедливость, — что человек этот, опьяненный видом крови стольких невинных жертв, временно перестал быть человеком и стал
зверем, сыном изначального хаоса, детищем темных и
страшных вожделений.
Чародей расхохотался таким
страшным хохотом, от которого гул пошел по лесу, и земля затряслась, и пушные
звери задрожали от страха в своих берлогах.
Ведь он
страшнее всякого
зверя».
Этот, к которому меня теперь привели, на вид был ужасно какой
страшный — ростом огромнейший и с лица смугл и дик и действительно на всех
зверей похож.