— Какие
страшные трагедии устраивает с людьми реализм! — проговорил Митя в совершенном отчаянии. Пот лился с его лица. Воспользовавшись минутой, батюшка весьма резонно изложил, что хотя бы и удалось разбудить спящего, но, будучи пьяным, он все же не способен ни к какому разговору, «а у вас дело важное, так уж вернее бы оставить до утреца…». Митя развел руками и согласился.
Неточные совпадения
Война есть
страшное зло и глубокая
трагедия, но зло и
трагедия не во внешне взятом факте физического насилия и истребления, а гораздо глубже.
Если
трагедия понимающего свои границы хозяйства состоит в сознании прозаичности, порабощенности, бескрылости своей, то
трагедия искусства — в сознании своего бессилия, в
страшном разладе между открывшейся ему истинной велелепотой мира и наличной его безобразностью и безобразием.
Перед нами вдруг как будто отдернулась какая-то завеса, мир потемнел, и из мрачных, холодных его глубин зазвучал железный голос судьбы. И вот сейчас, кажется, невидимые трагические хоры в мистическом ужасе зачнут свою песню о жалком бессилии и ничтожестве человека, об его обреченности, о
страшных силах, стоящих над жизнью. Но… но
трагедия на Элладе еще не родилась.
Основою же этой бестрагичной гармонии может быть только одно — сила жизни, та сила жизни, которая поборет всякую
трагедию, для которой «на свете нет ничего
страшного».
Я лежал в темноте и все прислушивался, не идет ли Магнус с своими белыми руками? И чем тише было в этом проклятом домишке, тем
страшнее Мне становилось, и Я ужасно сердился, что даже Топпи не храпит, как всегда. Потом у Меня начало болеть все тело, быть может, Я ушибся при катастрофе, не знаю, или устал от бега. Потом то же тело стало самым собачьим образом чесаться, и Я действовал даже ногами: появление веселого шута в
трагедии!
Его жизнь —
страшная, безобразная
трагедия.
Но в греческой
трагедии и греческой философии не раскрывалась еще фаустовская душа, эта новая,
страшная свобода.
Костры инквизиции были
страшными свидетельствами этой
трагедии свободы, трудности разрешить ее даже для христианского сознания, просвещенного светом Христовым.
Привыкая ко всем воинским упражнениям, они в то же самое время слушают и нравоучение, которое доказывает им необходимость гражданского порядка и законов; исполняя справедливую волю благоразумных Начальников, сами приобретают нужные для доброго Начальника свойства; переводя Записки Юлия Цесаря, Монтекукулли или Фридриха, переводят они и лучшие места из Расиновых
трагедий, которые раскрывают в душе чувствительность; читая Историю войны, читают Историю и государств и человека; восхищаясь славою Тюрена, восхищаются и добродетелию Сократа; привыкают к грому
страшных орудий смерти и пленяются гармониею нежнейшего Искусства; узнают и быстрые воинские марши, и живописную игру телодвижений, которая, выражая действие музыки, образует приятную наружность человека.