Неточные совпадения
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с
природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может, в мысли нам приходит
Средь поэтического сна
Иная, старая весна
И в трепет сердце нам приводит
Мечтой о дальней
стороне,
О чудной ночи, о луне…
По обеим
сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди этого мертвого сна
природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякивание русского колокольчика.
Ему весело, легко. В
природе так ясно. Люди всё добрые, все наслаждаются; у всех счастье на лице. Только Захар мрачен, все
стороной смотрит на барина; зато Анисья усмехается так добродушно. «Собаку заведу, — решил Обломов, — или кота… лучше кота: коты ласковы, мурлычат».
Ленивый от
природы, он был ленив еще и по своему лакейскому воспитанию. Он важничал в дворне, не давал себе труда ни поставить самовар, ни подмести полов. Он или дремал в прихожей, или уходил болтать в людскую, в кухню; не то так по целым часам, скрестив руки на груди, стоял у ворот и с сонною задумчивостью посматривал на все
стороны.
— Меня эти вопросы не задевают, я смотрю с иной
стороны и вижу:
природа — бессмысленная, злая свинья! Недавно я препарировал труп женщины, умершей от родов, — голубчик мой, если б ты видел, как она изорвана, искалечена! Подумай: рыба мечет икру, курица сносит яйцо безболезненно, а женщина родит в дьявольских муках. За что?
Я опять не мог защититься от досады, глядя на места, где
природа сделала с своей
стороны все, чтоб дать человеку случай приложить и свою творческую руку и наделать чудес, и где человек ничего не сделал.
Он — гениальный выразитель какой-то
стороны русской
природы, русской стихии.
И он еще больше, чем на службе, чувствовал, что это было «не то», а между тем, с одной
стороны, не мог отказаться от этого назначения, чтобы не огорчить тех, которые были уверены, что они делают ему этим большое удовольствие, а с другой
стороны, назначение это льстило низшим свойствам его
природы, и ему доставляло удовольствие видеть себя в зеркале в шитом золотом мундире и пользоваться тем уважением, которое вызывало это назначение в некоторых людях.
Три фигуры следовали за ним и по ту
сторону Альп, когда перед ним встали другие три величавые фигуры:
природа, искусство, история…
Ему пришла в голову прежняя мысль «писать скуку»: «Ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, — думал он, — и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в
природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из
сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись в меня, будут красками и колоритом… картина будет верна…»
Он родился, учился, вырос и дожил до старости в Петербурге, не выезжая далее Лахты и Ораниенбаума с одной, Токсова и Средней Рогатки с другой
стороны. От этого в нем отражались, как солнце в капле, весь петербургский мир, вся петербургская практичность, нравы, тон,
природа, служба — эта вторая петербургская
природа, и более ничего.
С одной
стороны, фантазия обольщает, возводит все в идеал: людей,
природу, всю жизнь, все явления, а с другой — холодный анализ разрушает все — и не дает забываться, жить: оттуда вечное недовольство, холод…
Лудевую фанзу мы прошли мимо и направились к Сихотэ-Алиню. Хмурившаяся с утра погода стала понемногу разъясняться. Туман, окутавший горы, начал клубиться и подыматься кверху; тяжелая завеса туч разорвалась, выглянуло солнышко, и улыбнулась
природа. Сразу все оживилось; со
стороны фанзы донеслось пение петухов, засуетились птицы в лесу, на цветах снова появились насекомые.
Я весь ушел в созерцание
природы и совершенно забыл, что нахожусь один, вдали от бивака. Вдруг в
стороне от себя я услышал шорох. Среди глубокой тишины он показался мне очень сильным. Я думал, что идет какое-нибудь крупное животное, и приготовился к обороне, но это оказался барсук. Он двигался мелкой рысцой, иногда останавливался и что-то искал в траве; он прошел так близко от меня, что я мог достать его концом ружья. Барсук направился к ручью, полакал воду и заковылял дальше. Опять стало тихо.
На земле и на небе было еще темно, только в той
стороне, откуда подымались все новые звезды, чувствовалось приближение рассвета. На землю пала обильная роса — верный признак, что завтра будет хорошая погода. Кругом царила торжественная тишина. Казалось,
природа отдыхала тоже.
Долго мы бродили около озера и стреляли птиц. Время летело незаметно. Когда вся долина залилась золотистыми лучами заходящего солнца, я понял, что день кончился. Вслед за трудовым днем приближался покой; вся
природа готовилась к отдыху. Едва солнце успело скрыться за горизонтом, как с другой
стороны, из-за моря, стала подыматься ночь.
Природа, жизнь, рассудок ведут в одну
сторону, книги тянут в другую, говорят: это дурно, низко.
При недолжном, неправом к ним отношении силы души мира становятся чарами
природы, орудием для колдовства, отсюда при магическом отношении к
природе получается уклон в
сторону религиозных извращений.].
«Поэтому должна быть принята такая причинность, чрез которую нечто совершается, без того, чтобы эта причина не определялась далее еще через какую-либо предшествующую причину по необходимым законам, т. е. через абсолютную спонтанность причин, которые бы от себя начинали ряд явлений, протекающих по законам
природы, следовательно, трансцендентальную свободу, без которой даже в развитии
природы порядок явлений со
стороны причин никогда не является полным» (370).
Федоровский «проект» одной своей
стороной, именно поскольку он связан с хозяйственной «регуляцией
природы», есть экономический материализм, проведенный с такой решительностью, которая оказалась далеко не по плечу Марксу.
Он не имеет в себе ничего большего или низшего, но есть — с какой угодно
стороны — μονάς и, так сказать, ένας [Неделимое… единое (греч.).]… сложностью до некоторой степени ограничивалась бы и нарушалась бы простота божественной
природы» [Ibid, § 6.].
«Так утверждает оно (благочестие) свою собственную область и свой самобытный характер лишь тем, что оно всецело выходит за пределы и науки, и практики, и лишь когда оно стоит рядом с последними, общая сфера духа всецело заполнена, и человеческая
природа с этой
стороны завершена» (38).
Двоякою
природой религиозной веры — с одной
стороны, ее интимно-индивидуальным характером, в силу которого она может быть пережита лишь в глубочайших недрах личного опыта, и, с другой
стороны, пламенным ее стремлением к сверхличной кафоличности — установляется двойственное отношение и к религиозной эмпирии, к исторически-конкретным формам религиозности.
У этого энтузиаста
природы, как только этот энтузиазм ведет его в
сторону пантеизма, к отождествлению мировой души с Божеством, мир с своею множественностью теряет свою самобытность, получая значение акциденций единой неподвижной субстанции [Дж.
Что вы знаете или мните о
природе вещей, лежит далеко в
стороне от области религии: воспринимать в нашу жизнь и вдохновляться в этих воздействиях (вселенной) и в том, что они пробуждают в нас, всем единичным не обособленно, а в связи с целым, всем ограниченным не в его противоположности иному, а как символом бесконечного — вот что есть религия; а что хочет выйти за эти пределы и, напр., глубже проникнуть в
природу и субстанцию вещей, есть уже не религия, а некоторым образом стремится быть наукой…
Жертва дисгармонии человеческой
природы, она чувствовала себя очень несчастной, и в день присуждения ей премии Парижской Академией наук она писала одному из друзей: «Со всех
сторон я получаю поздравительные письма, но в силу непонятной иронии судьбы. я еще никогда не чувствовала себя столь несчастной».
Поэтому речь идет здесь о формальной или, так сказать, «трансцендентальной»
природе религии, а не о том либо ином содержании религиозных представлений; далее, не о психологической
стороне религии, но об условиях объективной значимости ее содержания, по отношению к которому психология представляет собой только среду, обстановку, фактическую наличность.
Здесь величайшая духовная трудность нашего времени: с одной
стороны, явно пришла пора для восприятия
природы более духовного, нежели оно свойственно было новому времени с его «естествознанием», потребность «оккультного» постижения в широком смысле слова становится все глубже и шире, но вместе с тем и религиозная опасность этого пути, приводящего к измене Христу и к лжехристианству, к погружению в язычество и природную магию, чрезвычайно велика.
«Для души стыдом является то, что ей сопротивляется тело, — это низшая
сторона человеческой
природы, подчиненная ей», в раю же оно было послушно духу, и «похоть не приводила в возбужденное состояние вопреки воле известные члены».
В самой
природе — хотя не Бога, а человека и вообще твари — заложена возможность не только блаженства, но и муки, причем индивидуальная неповторяемость человеческой личности простирается и на это: всякий лик бытия имеет не только свою светлую
сторону, но и свою особую изнанку или тень.
Но это еще мало, надобно было самую гору превратить в нижнюю часть храма, поле до реки обнять колоннадой и на этой базе, построенной с трех
сторон самой
природой, поставить второй и третий храмы, представлявшие удивительное единство.
Безличность математики, внечеловеческая объективность
природы не вызывают этих
сторон духа, не будят их; но как только мы касаемся вопросов жизненных, художественных, нравственных, где человек не только наблюдатель и следователь, а вместе с тем и участник, там мы находим физиологический предел, который очень трудно перейти с прежней кровью и прежним мозгом, не исключив из них следы колыбельных песен, родных полей и гор, обычаев и всего окружавшего строя.
Дорога эта великолепно хороша с французской
стороны; обширный амфитеатр громадных и совершенно непохожих друг на друга очертаниями гор провожает до самого Безансона; кое-где на скалах виднеются остатки укрепленных рыцарских замков. В этой
природе есть что-то могучее и суровое, твердое и угрюмое; на нее-то глядя, рос и складывался крестьянский мальчик, потомок старого сельского рода — Пьер-Жозеф Прудон. И действительно, о нем можно сказать, только в другом смысле, сказанное поэтом о флорентийцах...
Прелесть, обаяние толстовского художественного творчества связаны с тем, что он изображает двойную жизнь: с одной
стороны, жизнь его героев в обществе с его условностями, в цивилизации, с ее обязательной ложью, с другой
стороны, то, что думают его герои, когда они не стоят перед обществом, когда они поставлены перед тайной бытия, перед Богом и
природой.
Я спешно оделся и вышел наружу. В
природе творилось что-то невероятное. И дождь, и туман, и тучи — все это перемешалось между собой. Огромные кедры качались из
стороны в
сторону, сердито шумели и словно жаловались на свою судьбу.
Человеческой
природе свойственно забывать недостатки умерших и припоминать их хорошие
стороны: это одно из самых светлых проявлений человеческой натуры.
Холодные течения, идущие от северных островов, где даже в конце лета бывает ледоход, омывают Сахалин с обеих
сторон, причем восточному берегу, как более открытому течениям и холодным ветрам, приходится принимать наибольшую долю страданий;
природа его безусловно суровая, и флора его носит настоящий полярный характер.
Я знаю, что страдания и неудачи, описанные в сейчас приведенном примере, настолько малозначительны, что не могут считаться особенно убедительными. Но ведь дело не в силе страданий, а в том, что они падают на голову неожиданно, что творцом их является слепой случай, не признающий никакой надобности вникать в
природу воспитываемого и не встречающий со
стороны последнего ни малейшего противодействия.
Это сознание, всегда покорное разуму малому и несогласное совершить мистический акт самоотречения, которым стяжается разум большой, утверждает одну
сторону истины и упускает другую ее
сторону, оставляет раздельным то, в соединении чего вся тайна Христова, не постигает претворения одной
природы в другую.
Напряженно хватаясь за утверждение жизни в
природе, угрожающей со всех
сторон уничтожением, человек теряет сознание и ощущение смысла жизни, он ищет просто жизни и умирает.
Александр был избалован, но не испорчен домашнею жизнью.
Природа так хорошо создала его, что любовь матери и поклонение окружающих подействовали только на добрые его
стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества. Это же самое, может быть, расшевелило в нем и самолюбие; но ведь самолюбие само по себе только форма; все будет зависеть от материала, который вольешь в нее.
Странное положение Любоньки в доме Негрова вы знаете; она, от
природы одаренная энергией и силой, была оскорбляема со всех
сторон двусмысленным отношением ко всей семье, положением своей матери, отсутствием всякой деликатности в отце, считавшем, что вина ее рождения падает не на него, а на нее, наконец, всей дворней, которая, с свойственным лакеям аристократическим направлением, с иронией смотрела на Дуню.
Смерть существует лишь по сю
сторону, в овремененном бытии, в порядке «
природы», и раскрытие духовности, введение человека в иной порядок бытия, утверждение вечного в жизни есть преодоление смерти и победа над ней.
Именно техника решает ту
сторону социального вопроса, которая связана с отношением человека к
природе.
Она совсем не есть отдельная
сторона человеческой
природы и специальная функция, она есть целость духовной
природы человека, ее сердцевина или сердце в онтологическом, а не психологическом смысле слова.
Это есть оправдание «культуры» против посягательств на нее со
стороны «
природы».
Другая же
сторона социального вопроса связана с отношением человека к
природе и с ростом его власти над
природой.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом, так как его молодая жена была далеко не такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную
сторону мужской
природы.
Природа раскинулась кругом, точно великий храм, приготовленный к празднику. Но для слепого это была только необъятная тьма, которая необычно волновалась вокруг, шевелилась, рокотала и звенела, протягиваясь к нему, прикасаясь к его душе со всех
сторон не изведанными еще, необычными впечатлениями, от наплыва которых болезненно билось детское сердце.
Плод краснее на той
стороне, где больше света; в нем как будто сосредоточена вся сила жизни, вся страсть растительной
природы.