Неточные совпадения
Затем, с тою же медлительностью,
стал рассматривать растрепанную, небритую и нечесаную
фигуру Разумихина, который в свою очередь дерзко-вопросительно глядел ему прямо в глаза, не двигаясь с места.
Только что он хотел отворить дверь, как вдруг она
стала отворяться сама. Он задрожал и отскочил назад. Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась
фигура — вчерашнего человека из-под земли.
Между этими заботами рисовалось ему прекрасное лицо Ольги, ее пушистые, говорящие брови и эти умные серо-голубые глаза, и вся головка, и коса ее, которую она спускала как-то низко на затылок, так что она продолжала и дополняла благородство всей ее
фигуры, начиная с головы до плеч и
стана.
В пятой
фигуре, когда моя дама перебежала от меня на другую сторону и когда я, выжидая такт, приготовлялся делать соло, Сонечка серьезно сложила губки и
стала смотреть в сторону.
«Ах, Боже мой! отчего у него
стали такие уши?» подумала она, глядя на его холодную и представительную
фигуру и особенно на поразившие ее теперь хрящи ушей, подпиравшие поля круглой шляпы.
Фигура вдруг из мертвой, выдуманной
стала живая и такая, которой нельзя уже было изменить.
Они были на другом конце леса, под старою липой, и звали его. Две
фигуры в темных платьях (они прежде были в светлых) нагнувшись стояли над чем-то. Это были Кити и няня. Дождь уже переставал, и начинало светлеть, когда Левин подбежал к ним. У няни низ платья был сух, но на Кити платье промокло насквозь и всю облепило ее. Хотя дождя уже не было, они всё еще стояли в том же положении, в которое они
стали, когда разразилась гроза. Обе стояли, нагнувшись над тележкой с зеленым зонтиком.
Я
стал пристально глядеть в ту сторону, — та же
фигура словно выросла из земли подле моих дрожек.
Приплюснутый череп, должно быть, мешал Дронову расти вверх, он рос в ширину. Оставаясь низеньким человечком, он
становился широкоплечим, его кости неуклюже торчали вправо, влево, кривизна ног
стала заметней, он двигал локтями так, точно всегда протискивался сквозь тесную толпу. Клим Самгин находил, что горб не только не испортил бы странную
фигуру Дронова, но даже придал бы ей законченность.
Он и Елизавета Спивак запели незнакомый Климу дуэт, маленький музыкант отлично аккомпанировал. Музыка всегда успокаивала Самгина, точнее — она опустошала его, изгоняя все думы и чувствования; слушая музыку, он ощущал только ласковую грусть. Дама пела вдохновенно, небольшим, но очень выработанным сопрано, ее лицо потеряло сходство с лицом кошки, облагородилось печалью, стройная
фигура стала еще выше и тоньше. Кутузов пел очень красивым баритоном, легко и умело. Особенно трогательно они спели финал...
Самгин подвинулся к решетке сада как раз в тот момент, когда солнце, выскользнув из облаков, осветило на паперти собора фиолетовую
фигуру протоиерея Славороссова и золотой крест на его широкой груди. Славороссов стоял, подняв левую руку в небо и простирая правую над толпой благословляющим жестом. Вокруг и ниже его копошились люди, размахивая трехцветными флагами, поблескивая окладами икон, обнажив лохматые и лысые головы. На минуту
стало тихо, и зычный голос сказал, как в рупор...
Но с той поры, как социал-демократия Германии получила большинство в рейхстаге и Шейдеман сел в кресло председателя, — Клим Иванович Самгин вспомнил, что он живет в эпоху, когда возможны
фигуры Жореса, Вандервельде, Брантинга, Пабло Иглезиаса, Евгения Дебса, Бебеля и еще многих, чьи имена уже
стали достоянием истории.
Казалось, что чем дальше уходит архиерей и десятки неуклюжих
фигур в ризах, — тем более плотным
становится этот живой поток золота, как бы увлекая за собою всю силу солнца, весь блеск его лучей.
День, с утра яркий, тоже заскучал, небо заволокли ровным слоем сероватые, жидкие облака, солнце, прикрытое ими,
стало, по-зимнему, тускло-белым, и рассеянный свет его утомлял глаза. Пестрота построек поблекла, неподвижно и обесцвеченно висели бесчисленные флаги, приличные люди шагали вяло. А голубоватая, скромная
фигура царя, потемнев,
стала еще менее заметной на фоне крупных, солидных людей, одетых в черное и в мундиры, шитые золотом, украшенные бляшками орденов.
Издали длинная и тощая
фигура Кумова казалась комически заносчивой, — так смешно было вздернуто его лицо, но вблизи
становилось понятно, что он «задирает нос» только потому, что широкий его затылок, должно быть, неестественно тяжел; Кумов был скромен, застенчив, говорил глуховатым баском, немножко шепеляво и всегда говорил стоя; даже произнося коротенькие фразы, он привставал со стула, точно школьник.
— Светлее
стало, — усмехаясь заметил Самгин, когда исчезла последняя темная
фигура и дворник шумно запер калитку. Иноков ушел, топая, как лошадь, а Клим посмотрел на беспорядок в комнате, бумажный хаос на столе, и его обняла усталость; как будто жандарм отравил воздух своей ленью.
Когда лысый втиснулся в цепь, он как бы покачнул, приподнял от пола людей и придал вращению круга такую быстроту, что отдельные
фигуры стали неразличимы, образовалось бесформенное, безрукое тело, — на нем, на хребте его подскакивали, качались волосатые головы; слышнее, более гулким
стал мягкий топот босых ног; исступленнее вскрикивали женщины, нестройные крики эти
становились ритмичнее, покрывали шум стонами...
Самгин вел ее берегом пруда и видел, как по воде, голубоватой, точно отшлифованная
сталь, плывет, умеренно кокетливо покачиваясь, ее стройная
фигура в синем жакете, в изящной шляпке.
Макаров стоял, сдвинув ноги, и это очень подчеркивало клинообразность его
фигуры. Он встряхивал головою, двуцветные волосы падали на лоб и щеки ему, резким жестом руки он отбрасывал их, лицо его
стало еще красивее и как-то острей.
В темно-синем пиджаке, в черных брюках и тупоносых ботинках
фигура Дронова приобрела комическую солидность. Но лицо его осунулось, глаза
стали неподвижней, зрачки помутнели, а в белках явились красненькие жилки, точно у человека, который страдает бессонницей. Спрашивал он не так жадно и много, как прежде, говорил меньше, слушал рассеянно и, прижав локти к бокам, сцепив пальцы, крутил большие, как старик. Смотрел на все как-то сбоку, часто и устало отдувался, и казалось, что говорит он не о том, что думает.
Самгин высоко поднял его и швырнул прочь, на землю, — он разбился на куски, и тотчас вокруг Самгина размножились десятки
фигур, совершенно подобных ему; они окружили его, стремительно побежали вместе с ним, и хотя все были невесомы, проницаемы, как тени, но страшно теснили его, толкали, сбивая с дороги, гнали вперед, — их
становилось все больше, все они были горячие, и Самгин задыхался в их безмолвной, бесшумной толпе.
Наконец явился какой-то старик с сонными глазами, хорошо одетый; за ним свита. Он
стал неподвижно перед нами и смотрел на нас вяло. Не знаю, торжественность ли они выражают этим апатическим взглядом, но только сначала, без привычки, трудно без смеху глядеть на эти
фигуры в юбках, с косичками и голыми коленками.
От города до монастыря было не более версты с небольшим. Алеша спешно пошел по пустынной в этот час дороге. Почти уже
стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было различать предметы. На половине дороги приходился перекресток. На перекрестке, под уединенною ракитой, завиделась какая-то
фигура. Только что Алеша вступил на перекресток, как
фигура сорвалась с места, бросилась на него и неистовым голосом прокричала...
Нехлюдов слушал и вместе с тем оглядывал и низкую койку с соломенным тюфяком, и окно с толстой железной решеткой, и грязные отсыревшие и замазанные стены, и жалкое лицо и
фигуру несчастного, изуродованного мужика в котах и халате, и ему всё
становилось грустнее и грустнее; не хотелось верить, чтобы было правда то, что рассказывал этот добродушный человек, — так было ужасно думать, что могли люди ни за что, только за то, что его же обидели, схватить человека и, одев его в арестантскую одежду, посадить в это ужасное место.
Красноватые пятна огней
становились всё больше и светлей;
стали видны пали ограды, черная
фигура движущегося часового, полосатый столб и будка.
У него в голове было свое царство цифр в образах: они по-своему строились у него там, как солдаты. Он придумал им какие-то свои знаки или физиономии, по которым они
становились в ряды, слагались, множились и делились; все
фигуры их рисовались то знакомыми людьми, то походили на разных животных.
А кругом и внизу все было тихо и темно. Вдруг, в десяти шагах от себя, он заметил силуэт приближающейся к нему от дома человеческой
фигуры. Он
стал смотреть.
Он медленно, машинально шел по улицам, мысленно разрабатывая свой новый материал. Все
фигуры становились отчетливо у него в голове, всех он видел их там, как живыми.
— Сделайте молящуюся
фигуру! — сморщившись, говорил Кирилов, так что и нос ушел у него в бороду, и все лицо казалось щеткой. — Долой этот бархат, шелк! поставьте ее на колени, просто на камне, набросьте ей на плечи грубую мантию, сложите руки на груди… Вот здесь, здесь, — он пальцем чертил около щек, — меньше свету, долой это мясо, смягчите глаза, накройте немного веки… и тогда сами
станете на колени и будете молиться…
Шествие
стало удаляться, все так же падали с двух сторон удары на спотыкающегося, корчившегося человека, и все так же били барабаны и свистела флейта, и все так же твердым шагом двигалась высокая, статная
фигура полковника рядом с наказываемым. Вдруг полковник остановился и быстро приблизился к одному из солдат.
Когда китаец убедился, что мы не хотим ему сделать зла, он сел на колодник, достал из-за пазухи тряпицу и
стал вытирать ею потное лицо. Вся
фигура старика выражала крайнее утомление.
Когда замерзает лед, то делается то же самое. Летит снежинка — в ней не видать никакой
фигуры; но как только она сядет на что-нибудь темное и холодное, на сукно, на мех, в ней можно разобрать
фигуру: увидишь звездочку или шестиугольную дощечку. На окнах пар примерзает не как попало, а как он
станет примерзать, так сейчас сложится в звездочку.
Он был очень хорош собой; высокая
фигура его, благородная осанка, красивые мужественные черты, совершенно обнаженный череп, и все это вместе, стройно соединенное, сообщали его наружности неотразимую привлекательность. Его бюст — pendant [под
стать (фр.).] бюсту А. П. Ермолова, которому его насупленный, четверо-угольный лоб, шалаш седых волос и взгляд, пронизывающий даль, придавали ту красоту вождя, состарившегося в битвах, в которую влюбилась Мария Кочубей в Мазепе.
Так прошло много времени. Начали носиться слухи о близком окончании ссылки, не так уже казался далеким день, в который я брошусь в повозку и полечу в Москву, знакомые лица мерещились, и между ними, перед ними заветные черты; но едва я отдавался этим мечтам, как мне представлялась с другой стороны повозки бледная, печальная
фигура Р., с заплаканными глазами, с взглядом, выражающим боль и упрек, и радость моя мутилась, мне
становилось жаль, смертельно жаль ее.
Не так еще давно одна добровольно следовавшая жена приходилась на 30 преступников, в настоящее же время присутствие женщин свободного состояния
стало типическим для колонии, и уже трудно вообразить, например, Рыковское или Ново-Михайловку без этих трагических
фигур, которые «ехали жизнь мужей поправить и свою потеряли».
Он сначала отворил дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Просунувшаяся голова секунд пять оглядывала комнату; потом дверь
стала медленно отворяться, вся
фигура обозначилась на пороге, но гость еще не входил, а с порога продолжал, прищурясь, рассматривать князя. Наконец затворил за собою дверь, приблизился, сел на стул, князя крепко взял за руку и посадил наискось от себя на диван.
Он облекался для этого в польский костюм, лихо стучал по полу каблуками и по окончании
фигуры становился на колени, подавая руку своей даме, которая кружилась около него, выделывая па.
Инспектор был из наших же учителей, духовного звания, как и директор; учил нас в первых двух классах латыни очень умело, хоть и по-семинарски; но, попав в инспекторы, сделался для нас «притчей во языцех», смешной
фигурой полицейского, с наслаждением ловившего мальчуганов, возглашая при этом: «
Стань столбом!» или: «Дик видом».
Впоследствии, когда я после смерти А.И.Герцена и знакомства с ним в Париже (в зиму 1868–1870 года)
стал сходиться с Кавелиным, я находил между ними обоими сходство — не по чертам лица, а по всему облику,
фигуре, манерам, а главное, голосу и языку истых москвичей и одной и той же почти эпохи.
Из той же полосы моей писательской жизни, немного позднее (когда я уже
стал издателем-редактором «Библиотеки для чтения»), всплывает в моей памяти
фигура юного сотрудника, который исключительно работал тогда у меня как переводчик.
Некрасов ценил его не меньше, чем Салтыков, и вряд ли часто ему отказывал. От самого Г. И. я слыхал, что он"в неоплатном долгу"у редакции, и, кажется, так тянулось годами, до последних дней его нормальной жизни. Но все-таки было обидно за него — видеть, как такой даровитый и душевный человек всегда в тисках и в редакции изображает собою
фигуру неизлечимого"авансиста" — слово, которое я гораздо позднее
стал применять к моим собратам, страдающим этой затяжной болезнью.
И тогда
фигура с закрытыми глазами, будто ее кто отталкивал,
стала удаляться опять по кругу, пока не сделалась маленьким белым пятном под лесом.
Мне нравились его крутой лоб, светлые глаза, то сверкавшие шаловливым весельем, то внезапно тускневшие и заволакивавшиеся непонятным мне и загадочным выражением, его широкоплечая
фигура с тонким
станом, в узком старом мундирчике, спокойная самоуверенность и чувство какого-то особого превосходства, сквозившее во всех его приемах.
Она
стала молиться, как умела, а белая
фигура быстро неслась по кругу, сначала по самому краю степи, а потом все приближаясь и приближаясь к возу.
Рассказ прошел по мне электрической искрой. В памяти, как живая,
стала простодушная
фигура Савицкого в фуражке с большим козырем и с наивными глазами. Это воспоминание вызвало острое чувство жалости и еще что-то темное, смутное, спутанное и грозное. Товарищ… не в карцере, а в каталажке, больной, без помощи, одинокий… И посажен не инспектором… Другая сила, огромная и стихийная, будила теперь чувство товарищества, и сердце невольно замирало от этого вызова. Что делать?
Когда в обычный час высокая
фигура с огненными глазами
стала на обычном месте, то все, конечно, считали отчаянного солдата погибшим.
Как бы то ни было, наряду с деревней, темной и враждебной, откуда ждали какой-то неведомой грозы, в моем воображении существовала уже и другая. А
фигура вымышленного Фомки
стала мне прямо дорогой и близкой.
Я почувствовал, без объяснений Авдиева, в чем дело… и прямая
фигура Долгоногова
стала мне теперь неприятной. Однажды при встрече с ним на деревянных мостках я уступил ему дорогу, но поклонился запоздало и небрежно. Он повернулся, но, увидя, что я все-таки поклонился, тотчас же проследовал дальше своей твердой размеренной походкой. Он не был мелочен и не обращал внимания на оттенки.
С этих пор эта фраза на некоторое время
становится фоном моих тогдашних впечатлений, отчасти, может быть, потому, что за гибелью «
фигуры» последовало и другое однородное происшествие.
В нашем доме
стали появляться какие-то дотоле невиданные
фигуры в мундирах с медными пуговицами, которых отец принимал, угощал обедами, устраивал для них карточные вечера.