Неточные совпадения
Сие глубокое творенье
Завез кочующий
купецОднажды к ним в уединенье
И для Татьяны наконец
Его с разрозненной Мальвиной
Он уступил за три с полтиной,
В придачу взяв еще за них
Собранье басен площадных,
Грамматику, две Петриады,
Да Мармонтеля третий том.
Мартын Задека
стал потом
Любимец Тани… Он отрады
Во всех печалях ей дарит
И безотлучно с нею спит.
Ставши спиной к товарам и лицом к покупателю,
купец, с обнаженной головою и шляпой на отлете, еще раз приветствовал Чичикова. Потом надел шляпу и, приятно нагнувшись, обеими же руками упершись в стол, сказал так...
Он от
купцаЦарю представлен,
Им куплен, в золоте оправлен,
И украшением
стал царского венца.
30 сентября показалось с утра солнце, и, надеясь на погоду, Левин
стал решительно готовиться к отъезду. Он велел насыпать пшеницу, послал к
купцу приказчика, чтобы взять деньги, и сам поехал по хозяйству, чтобы сделать последние распоряжения перед отъездом.
У мужика овес только что скошен,
стало быть заплатить есть чем; он идет с
купцом в кабак и там уже расплачивается.
Купец вручил приказчику небольшую пачку бумаги, поклонился, тряхнул головой, взял свою шляпу двумя пальчиками, передернул плечами, придал своему
стану волнообразное движение и вышел, прилично поскрипывая сапожками. Николай Еремеич подошел к стене и, сколько я мог заметить, начал разбирать бумаги, врученные
купцом. Из двери высунулась рыжая голова с густыми бакенбардами.
Купец с работником уже
стали выходить.
Бедный
купец не
стал спорить. Он сказал: «Чего смотреть. Я и так верю. Я знаю, мыши всегда железо грызут. Прощай». И бедный
купец ушел.
— Чего буяните? — говорил он. — Зря все! Видите: красных лентов нету,
стало быть, не забастовщик, ну? И женщина провожает… подходящая, из купчих, видно. Господин — тоже
купец, я его знаю, пером торгует в Китай-городе, фамилие забыл. Ну? Служащего, видать, хоронют…
Он даже начал собирать «открытки» на политические темы; сначала их навязывала ему Сомова, затем он сам
стал охотиться за ними, и скоро у него образовалась коллекция картинок, изображавших Финляндию, которая защищает конституцию от нападения двуглавого орла, русского мужика, который пашет землю в сопровождении царя, генерала, попа, чиновника,
купца, ученого и нищего, вооруженных ложками; «Один с сошкой, семеро — с ложкой», — подписано было под рисунком.
Наконец мне
стало легче, и я поехал в Сингапур с несколькими спутниками. Здесь есть громкое коммерческое имя Вампоа. В Кантоне так называется бухта или верфь; оттуда ли родом сингапурский
купец — не знаю, только и его зовут Вампоа. Он уж лет двадцать как выехал из Китая и поселился здесь. Он не может воротиться домой, не заплатив… взятки. Да едва ли теперь есть у него и охота к тому. У него богатые магазины, домы и великолепная вилла; у него наши запасались всем; к нему же в лавку отправились и мы.
Приехали приказчики на Волгу и
стали спрашивать: какие тут казаки слывут? Им и говорят: «Казаков много. Житья от них не
стало. Есть Мишка Черкашенин; есть Сары-Азман… Но нет злее Ермака Тимофеича, атамана. У того человек 1000 народа, и его не только народ и
купцы боятся, а царское войско к нему приступить не смеет».
Пропало раз у
купца двадцать тысяч денег.
Стали старшие приказчики разыскивать и разыскали того, кто украл деньги.
Мужик не поверил барину и сказал: «В книгах ваших много дурно пишут. Так-то ученый машинист построил крупорушку
купцу в городе, да только испортил; а я хоть неграмотный, да как взглянул, так увидал и переладил рушку —
стала работать».
Прошло лет 20-ть. Строгоновы-купцы еще сильнее разбогатели, и мало им
стало той земли на 140 верст. Захотели они еще более земли. Верст за 100 от них были высокие горы Уральские, и за этими горами, прослышали они, есть прекраснейшая земля, и земле той конца нет. Владел этой землей сибирский князек Кучум. Кучум в прежнее время покорился царю русскому, а потом
стал бунтовать и грозил разорить Строгоновские городки.
«В Уголовный Кассационный Департамент и т. д., и т. д. такой-то и т. д. жалоба. Решением состоявшегося и т. д., и т. д. вердикта и т. д., признана такая-то Маслова виновною в лишении жизни посредством отравления
купца Смелькова и на основании 1454
статьи Уложения приговорена к и т. д. каторжные работы и т. д.»
«В-третьих, в заключительном слове своем председатель, вопреки категорического требования 1 пункта 801
статьи Устава уголовного судопроизводства, не разъяснил присяжным заседателям, из каких юридических элементов слагается понятие о виновности и не сказал им, что они имеют право, признав доказанным факт дачи Масловою яду Смелькову, не вменить ей это деяние в вину за отсутствием у нее умысла на убийство и таким образом признать ее виновною не в уголовном преступлении, а лишь в проступке — неосторожности, последствием коей, неожиданным для Масловой, была смерть
купца», Это вот главное.
По всему тому, что происходило на судебном следствии, и по тому, как знал Нехлюдов Маслову, он был убежден, что она не виновна ни в похищении ни в отравлении, и сначала был и уверен, что все признают это; но когда он увидал, что вследствие неловкой защиты
купца, очевидно основанной на том, что Маслова физически нравилась ему, чего он и не скрывал, и вследствие отпора на этом именно основании старшины и, главное, вследствие усталости всех решение
стало склоняться к обвинению, он хотел возражать, но ему страшно было говорить за Маслову, — ему казалось, что все сейчас узнают его отношения к ней.
«Эрмитаж»
стал давать огромные барыши — пьянство и разгул пошли вовсю. Московские «именитые»
купцы и богатеи посерее шли прямо в кабинеты, где сразу распоясывались… Зернистая икра подавалась в серебряных ведрах, аршинных стерлядей на уху приносили прямо в кабинеты, где их и закалывали… И все-таки спаржу с ножа ели и ножом резали артишоки. Из кабинетов особенно славился красный, в котором московские прожигатели жизни ученую свинью у клоуна Таити съели…
Оливье не
стало. Мариус, который благоговел перед сиятельными гурманами, служил и
купцам, но разговаривал с ними развязно и даже покровительственно, а повар Дюге уже не придумывал для
купцов новых блюд и, наконец, уехал на родину.
Аксенов сказал: «
Стало быть, стоило того», и не хотел больше рассказывать, но другие острожные товарищи рассказали новому, как Аксенов попал в Сибирь. Они рассказали, как на дороге кто-то убил
купца и подсунул Аксенову ножик и как за это его понапрасну засудили.
На торгу
купец узнал, что в городе мало масла и каждый день ждут нового привоза.
Купец пошел на пристань и
стал высматривать корабли. При нем пришел корабль с маслом.
Купец прежде всех вошел на корабль, отыскал хозяина, купил все масло и дал задаток. Потом
купец побежал в город, перепродал масло и за свои хлопоты заработал денег в 10 раз больше против мужика и принес товарищам.
Исправник позвал солдат, велел связать и вести его на телегу. Когда его с связанными ногами взвалили на телегу, Аксенов перекрестился и заплакал. У Аксенова обобрали вещи и деньги, отослали его в ближний город, в острог. Послали во Владимир узнать, какой человек был Аксенов, и все
купцы и жители владимирские показали, что Аксенов смолоду пил и гулял, но был человек хороший. Тогда его
стали судить. Судили его за то, что он убил рязанского
купца и украл 20000 денег.
Когда жена ушла, Аксенов
стал вспоминать, что говорили. Когда он вспомнил, что жена тоже подумала на него и спрашивала его, он ли убил
купца, он сказал себе: «Видно, кроме бога, никто не может знать правды, и только его надо просить и от него только ждать милости». И с тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился богу.
Как рыцарь был первообраз мира феодального, так
купец стал первообразом нового мира: господа заменились хозяевами.
Купец сам по себе — лицо стертое, промежуточное; посредник между одним, который производит, и другим, который потребляет, он представляет нечто вроде дороги, повозки, средства.
Дивиться,
стало быть, нечему, что одним добрым утром у крестьян Даровской волости Котельнического уезда отрезали землю вплоть до гуменников и домов и отдали в частное владение
купцам, купившим аренду у какого-то родственника графа Канкрина.
«Как рыцарь был первообразом мира феодального, так
купец стал первообразом нового мира; господа заменились хозяевами».
Он окончательно заболел скупостью и потерял стыд:
стал ходить по старым знакомым, бывшим сослуживцам своим в ремесленной управе, по богатым
купцам и, жалуясь, что разорен детьми, выпрашивал у них денег на бедность.
Один бывший московский
купец, торговавший когда-то на Тверской-Ямской, сказал мне со вздохом: «А теперь в Москве скачки!» — и, обращаясь к поселенцам,
стал им рассказывать, что такое скачки и какое множество людей по воскресеньям движется к заставе по Тверской-Ямской.
Запольские капиталы двинулись оптом на хлебный рынок, и среднему
купцу становилось невозможным существовать без кредита.
А когда какой-то
купец осетра в Хиву привез и поклонился им хану, так Матрена Васильевна такую кулебяку состряпала, что хан трое суток, сказывали, пальцы у себя лизал, и с той поры повариха в самой великой власти
стала при нем находиться.
Много годов работал, богатства смолою не нажил и вдруг сразу так разбогател, что не только с муромскими, с любым московским
купцом в версту мог
стать.
Стали свататься купцы-женихи из больших городов, из самой даже Москвы, но Марко Данилыч всем говорил, что Дуня еще не перестарок, а родительский дом еще не надоел ей.
На другой день
стал он хлопотать, чтобы все братнино семейство освободить от рекрутства. Для этого стоило им из казенной волости выписаться и выйти в
купцы.
Мать Таисея, обойдя приглашавших ее накануне
купцов, у последнего была у Столетова. Выходя от него, повстречалась с Таифой — казначеей Манефиной обители. Обрадовались друг дружке,
стали в сторонке от шумной езды и зачали одна другую расспрашивать, как идут дела. Таисея спросила Таифу, куда она пробирается. Та отвечала, что идет на Гребновскую пристань к Марку Данилычу Смолокурову.
Стал странник перечислять
купцу грехи его — и чего-чего тут не было!
Стали они промежду себя разговаривать, и чем больше
купец на своего гостя глядит, тем больше у него сердце любовию к нему разжигается.
И собрались, как прежде, в
купцов дом домочадцы и друзья-приятели, и
стали поживать мирком да ладком.
Тогда же пришла на Каменный Вражек Манефа Старая. Была она из купеческого рода Осокиных, города Балахны, богатых
купцов, имевших суконную фабрику в Казани и медеплавильные заводы на отрогах Урала. Управляющие демидовскими заводами на Урале были ей также свойственники. Когда Осокины
стали дворянами, откинулись они от скита раскольничьего, обитель обедняла, и обитель Осокиных прозвалась обителью Рассохиных. Бедна и скудна была, милостями матери Манефы только и держалась.
— Дурак, значит, хоть его сегодня в Новотроицком за чаем и хвалили, — молвил Макар Тихоныч. — Как же в кредит денег аль товару не брать? В долги давать, пожалуй, не годится, а коль тебе деньги дают да ты их не берешь, значит, ты безмозглая голова. Бери, да коль
статья подойдет, сколь можно и утяни, тогда настоящее будет дело, потому
купец тот же стрелец, чужой оплошки должен ждать. На этом вся коммерция зиждется… Много ль за дочерью Залетов дает?
Не стерпелось Василью Борисычу. Досадно
стало великому начетчику слушать басни, что незнаемые писатели наплели в Китежском «Летописце»… Обратился к стоявшему рядом старику почтенной наружности, судя по одежде, заезжему
купцу.
— Ведь не ты же, тятя, первый зачал, — продолжала Настя. — Не
станешь же ты у богатых
купцов своим дочерям женихов вымаливать. Не такой ты человек, дочерей не продашь.
— Обидно этак-то, господин
купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй, вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и по всему надежный. А дай-ка ты ему волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша и по правде
станет поступать, все уж ему такой веры не будет и слушаться его, как теперь, не
станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
— Да видите ли что, Алексей Трифоныч, — протяжно и внушительно
стал говорить ему маклер. — Теперь вы в
купцы еще не записаны, однако ж, заплативши гильдию, все-таки на линии
купца стоите… Вам бы одежу-то сменить… По-крестьянскому ходить теперь вам не приходится… Наденьте-ка хороший сюртук, да лаковые сапоги, да модную шляпу либо фуражку — совсем другое уваженье к вам будет…
С помощью маклера Алексей Трифоныч живой рукой переписал «Соболя» на свое имя, но в
купцы записаться тотчас было нельзя. Надо было для того получить увольнение из удела, а в этом голова Михайло Васильевич не властен, придется дело вести до Петербурга. Внес, впрочем, гильдию и
стал крестьянином, торгующим по свидетельству первого рода… Не
купец, а почти что то же.
— Можно, господин
купец, потому что «сказка — складка, а песня — быль», — ответил Артемий. — А ты слушай, что я про здешню старину тебе рассказывать
стану: занятное дело, коли не знаешь.
Пока Самоквасов из красной рубахи переодевался в свое платье, пока невеста, с помощью попадьи, ее большой дочери и нанятой Сушилой молодицы, одевалась в шелковое платье, отец Родион позвал дьячка Игнатья да пономаря Ипатья и
стал писать обыск о повенчании московского
купца Василия Борисыча с дочерью государственного крестьянина девицей Параскевой Патаповой, дочерью Чапуриной.
— Нельзя того, господин
купец, — отвечал Артемий. — Другим
станет обидно. Ведь это, пожалуй, на ту же
стать пойдет, как по другим местам, где на хозяев из-за ряженой платы работают…
Та требовательность, какую мы тогда предъявляли, объяснялась, вероятно, двумя мотивами: художественной ценой первых пьес Островского и тем, что он в эти годы, то есть к началу 70-х годов,
стал как бы уходить от новых течений русской жизни, а трактование
купцов на старый сатирический манер уже приелось. В Москве его еще любили, а в Петербурге ни одна его бытовая пьеса не добивалась крупного успеха.
— Да, убили… — сказал нехотя Дымов. —
Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и
стал хвалиться, что у него с собой денег много.
Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как
купец хвастает, и взяли себе во внимание.