Неточные совпадения
— Она очень просила меня поехать к ней, — продолжала Анна, — и я рада повидать
старушку и завтра поеду к ней. Однако,
слава Богу, Стива долго остается у Долли в кабинете, — прибавила Анна, переменяя разговор и вставая, как показалось Кити, чем-то недовольная.
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней
идет беседа.
«Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И все грустит она
Да бродит по лесам одна».
Они дорогой самой краткой
Домой летят во весь опор.
Теперь послушаем украдкой
Героев наших разговор:
— Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. —
«Привычка, Ленский». — Но скучаешь
Ты как-то больше. — «Нет, равно.
Однако в поле уж темно;
Скорей!
пошел,
пошел, Андрюшка!
Какие глупые места!
А кстати: Ларина проста,
Но очень милая
старушка;
Боюсь: брусничная вода
Мне не наделала б вреда.
И, остановясь понюхать табаку, она долго и громко говорила что-то о безбожниках студентах. Клим
шел и думал о сектанте, который бормочет: «Нога поет — куда
иду?», о пьяном мещанине, строгой
старушке, о черноусом человеке, заинтересованном своими подтяжками. Какой смысл в жизни этих людей?
— Пожалуйте кушать, что бог
послал, — возгласила
старушка. — Продукты теперь — ох, скудные стали! И — дорогие, дорогие…
Он схватил
старушку за руку, из которой выскочил и покатился по полу серебряный рубль, приготовленный бабушкой, чтоб
послать к Ватрухину за мадерой.
— Это твоей бабушки сарафан-то, — объяснила Марья Степановна. — Павел Михайлыч, когда в Москву ездил, так привез материю… Нынче уж нет таких материй, — с тяжелым вздохом прибавила
старушка, расправляя рукой складку на сарафане. — Нынче ваши дамы сошьют платье, два раза наденут — и подавай новое. Материи другие
пошли, и люди не такие, как прежде.
Бывало, вся губерния съезжалась у него, плясала и веселилась на
славу, при оглушительном громе доморощенной музыки, трескотне бураков и римских свечей; и, вероятно, не одна
старушка, проезжая теперь мимо запустелых боярских палат, вздохнет и вспомянет минувшие времена и минувшую молодость.
Я
пошел за ним. В гостиной, на середнем диване, сидела
старушка небольшого росту, в коричневом платье и белом чепце, с добреньким и худеньким лицом, робким и печальным взглядом.
Старушка отправилась, и девицы также
пошли к себе в комнату; мне постель в гостиной постлали.
Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гранпасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. «Она в саду, — отвечала
старушка, — подите к ней, а я вас буду здесь ожидать». Бурмин
пошел, а
старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
— Не сердитесь, у меня нервы расстроены; я все понимаю,
идите вашей дорогой, для вас нет другой, а если б была, вы все были бы не те. Я знаю это, но не могу пересилить страха, я так много перенесла несчастий, что на новые недостает сил. Смотрите, вы ни слова не говорите Ваде об этом, он огорчится, будет меня уговаривать… вот он, — прибавила
старушка, поспешно утирая слезы и прося еще раз взглядом, чтоб я молчал.
А спондей английских часов продолжал отмеривать дни, часы, минуты… и наконец домерил до роковой секунды;
старушка раз, вставши, как-то дурно себя чувствовала; прошлась по комнатам — все нехорошо; кровь
пошла у нее носом и очень обильно, она была слаба, устала, прилегла, совсем одетая, на своем диване, спокойно заснула… и не просыпалась. Ей было тогда за девяносто лет.
Между тем обед кончился. Григорий Григорьевич отправился в свою комнату, по обыкновению, немножко всхрапнуть; а гости
пошли вслед за
старушкою хозяйкою и барышнями в гостиную, где тот самый стол, на котором оставили они, выходя обедать, водку, как бы превращением каким, покрылся блюдечками с вареньем разных сортов и блюдами с арбузами, вишнями и дынями.
В малыгинском доме поднялся небывалый переполох в ожидании «смотрин». Тут своего горя не расхлебаешь: Лиодор в остроге, Полуянов
пойдет на поселение, а тут новый зять прикачнулся. Главное, что в это дело впуталась Бубниха, за которую хлопотала Серафима.
Старушка Анфуса Гавриловна окончательно ничего не понимала и дала согласие на смотрины в минуту отчаяния. Что же, посмотрят — не съедят.
— Иди-ка ты, отец, к себе лучше, — проговорила
старушка с решительным видом, какого Галактион не ожидал. — Я уж сама.
Уговоры матери тоже не производили никакого действия, как наговоры и нашептывания разных
старушек, которых подсылала Анфуса Гавриловна. Был даже выписан из скитов старец Анфим, который отчитывал Серафиму по какой-то старинной книге, но и это не помогло. Болезнь
шла своим чередом. Она растолстела, опухла и ходила по дому, как тень. На нее было страшно смотреть, особенно по утрам, когда ломало тяжелое похмелье.
Одна
старушка, каторжная, бывшая некоторое время моею прислугой, восторгалась моими чемоданами, книгами, одеялом, и потому только, что всё это не сахалинское, а из нашей стороны; когда ко мне приходили в гости священники, она не
шла под благословение и смотрела на них с усмешкой, потому что на Сахалине не могут быть настоящие священники.
Как сейчас вижу маленькую юрточку на берегу запорошенной снегом протоки. Около юрточки стоят две туземные женщины —
старушки с длинными трубками. Они вышли нас провожать. Отойдя немного, я оглянулся.
Старушки стояли на том же месте. Я помахал им шапкой, они ответили руками. На повороте протоки я повернулся и
послал им последнее прости.
Когда наконец они повернули с двух разных тротуаров в Гороховую и стали подходить к дому Рогожина, у князя стали опять подсекаться ноги, так что почти трудно было уж и
идти. Было уже около десяти часов вечера. Окна на половине
старушки стояли, как и давеча, отпертые, у Рогожина запертые, и в сумерках как бы еще заметнее становились на них белые спущенные сторы. Князь подошел к дому с противоположного тротуара; Рогожин же с своего тротуара ступил на крыльцо и махал ему рукой. Князь перешел к нему на крыльцо.
Раз после первого спаса
шла Аглаида по Мохнатенькой, чтобы набрать травки-каменки для матери Пульхерии.
Старушка недомогала, а самой силы нет подняться на гору.
Идет Аглаида по лесу, собирает траву и тихонько напевает раскольничий стих. У самого святого ключика она чуть не наступила на лежавшего на земле мужика. Она хотела убежать, но потом разглядела, что это инок Кирилл.
— Погостили у баушки Василисы, Петр Елисеич? — спрашивала Анфиса Егоровна. — И
слава богу… Сколько лет не видались, а
старушка уж старенькая стаёт… Не сегодня-завтра и помрет, а теперь ей все же легче…
Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил
старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят,
идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами...
Дети с бабушкой, вероятно, в конце июля отправятся. Разрешение детям уже вышло, но
идет переписка о
старушке. Кажется, мудрено
старушку здесь остановить. В Туринске на эту семью много легло горя…
Только одна
старушка, держа ладонь на груди у другой
старушки, стесняясь, шептала: «по розовому песочку и алые веточки, — очень хороши
пошли ситцы».
Мать Екатерины Борисовны,
старушка Марья Михайловна Мертваго, которую и покойный дедушка, как мне сказывали, уважал, имела
славу необыкновенно тонкой и умной женщины.
Сход
шел по небольшой лесенке; передняя стена комнаты вся уставлена была образами, перед которыми горели три лампады; на правой стороне на лавке сидел ветхий старик, а у левой стены стояла ветхая
старушка.
—
Пойдем,
старушка, и ты, — сказал Вихров старухе.
Старушка становилась больна, если долго не получала известий, а когда я приходил с ними, интересовалась самою малейшею подробностию, расспрашивала с судорожным любопытством, «отводила душу» на моих рассказах и чуть не умерла от страха, когда Наташа однажды заболела, даже чуть было не
пошла к ней сама.
Старушка перекрестила меня несколько раз на дорогу,
послала особое благословение Наташе и чуть не заплакала, когда я решительно отказался прийти в тот же день еще раз, вечером, если с Наташей не случилось чего особенного.
Сначала я
пошел к старикам. Оба они хворали. Анна Андреевна была совсем больная; Николай Сергеич сидел у себя в кабинете. Он слышал, что я пришел, но я знал, что по обыкновению своему он выйдет не раньше, как через четверть часа, чтоб дать нам наговориться. Я не хотел очень расстраивать Анну Андреевну и потому смягчал по возможности мой рассказ о вчерашнем вечере, но высказал правду; к удивлению моему,
старушка хоть и огорчилась, но как-то без удивления приняла известие о возможности разрыва.
—
Иди,
иди, батюшка, непременно
иди, — захлопотала
старушка, — вот только он выйдет, ты чайку выпей…
— Ну, вот и
слава богу! — отвечала почтенная
старушка, — теперь, стало быть, ты как захочешь, так и будешь решать! А у меня кстати с птенцовскими мужиками дело об лугах
идет; двадцать лет длится — ни взад, ни вперед! То мне отдадут во владенье, то опять у меня отнимут и им отдадут. Да этак раз с десять уж. А теперь, по крайности, хоть конец будет: как тебе захочется, так ты и решишь.
Думаю я: это непременно ее душа за мной следует, верно она меня манит и путь мне кажет. И
пошел. Весь день я
шел сам не знаю куда и невмоготу устал, и вдруг нагоняют меня люди, старичок со
старушкою на телеге парою, и говорят...
Я
послал корреспонденцию в «Россию», а рассказ о Нащокиной — в Пушкинскую комиссию. Дряхлую
старушку возили в одно из заседаний, чествовали и устроили ей пенсию.
По выходе из флигеля он вздумал пройтись немного по двору между пахучими березами, причем ему стали встречаться разные
старушки в белых и, по покрою, как бы монашеских одеяниях, которые, истово и молча поклонившись ему,
шли все по направлению к флигелю Екатерины Филипповны.
— Нет, нет, нет! не будем об этом говорить!
Пойдем в столовую: маменька, поди, давно без чаю соскучилась. Не годится
старушку заставлять ждать.
— Ничего я, мой друг, не знаю. Я в карты никогда не игрывал — только вот разве с маменькой в дурачки сыграешь, чтоб потешить
старушку. И, пожалуйста, ты меня в эти грязные дела не впутывай, а пойдем-ка лучше чайку попьем. Попьем да посидим, может, и поговорим об чем-нибудь, только уж, ради Христа, не об этом.
Впереди
шел старичок ростом с небольшого восьмилетнего мальчика; за ним
старушка немного побольше.
На сизой каланче мотается фигура доглядчика в розовой рубахе без пояса, слышно, как он, позёвывая, мычит, а высоко в небе над каланчой реет коршун — падает на землю голодный клёкот. Звенят стрижи, в поле играет на свирели дурашливый пастух Никодим. В монастыре благовестят к вечерней службе — из ворот домов, согнувшись, выходят серые
старушки, крестятся и, качаясь,
идут вдоль заборов.
А по сю сторону реки стояла
старушка, в белом чепце и белом капоте; опираясь на руку горничной, она махала платком, тяжелым и мокрым от слез, человеку, высунувшемуся из дормеза, и он махал платком, — дорога
шла немного вправо; когда карета заворотила туда, видна была только задняя сторона, но и ее скоро закрыло облаком пыли, и пыль эта рассеялась, и, кроме дороги, ничего не было видно, а
старушка все еще стояла, поднимаясь на цыпочки и стараясь что-то разглядеть.
Странно, что, очутившись на улице, я почувствовал себя очень скверно. Впереди меня
шел Пепко под ручку с своею дамой и говорил что-то смешное, потому что дама смеялась до слез. Мне почему-то вспомнилась «одна добрая мать». Бедная
старушка, если бы она знала, по какой опасной дороге
шел ее Пепко…
Я рассердился,
послал всем мысленно тысячу проклятий, надел шинель и фуражку, захватил в руки чубучок с змеиными головками и повернулся к двери, но досадно же так уйти, не получа никакого объяснения. Я вернулся снова, взял в сторонку мать моего хозяина, добрейшую
старушку, которая, казалось, очень меня любила, и говорю ей...
— Ну, бабушка Татьяна, говорите:
слава Богу! Все устроил… Завтра с Гордеем Евстратычем вместе поедем сначала к Колобовым, а потом к Савиным. Матрена Ильинишна кланяется вам и Агнея Герасимовна тоже…
Старушки чуть меня не расцеловали и сейчас же к вам приедут, как мы съездим к ним с визитом.
Крискент служил всенощную, утром женщины
шли в церковь к обедне, потом к чаю собирались кой-кто из знакомых
старушек, съедали именинный пирог, и тем все дело кончалось.
Марья Львовна. Вы не хотели сказать — и невольно сказали простую, трезвую правду… Матерью я должна быть для него… да! Другом! Хорошая вы моя… мне плакать хочется… я уйду! Вон, смотрите, стоит Рюмин. У меня, должно быть, глупое лицо… растерялась
старушка! (Тихо, устало
идет в лес.)
Меня пользовала какая-то досужая
старушка, и я, без малого четыре месяца, был при смерти; а как немного поправился, то задумал
идти в подмосковную нашу отчину.
— Уйдем, матушка, перестань… оставь их…
пойдем лучше посидим где-нибудь… что кричать-то… брось… они лучше без нас уймутся… — шептала она, силясь увести
старушку, которая хотя и поддавалась, но с каждым шагом, приближавшим ее к двери, оборачивалась назад, подымала бескровные кулаки свои и
посылала новые проклятия на головы двух приятелей.
Позади гроба перед толпою
шли дедушка Кондратий и Дуня, немного поодаль виднелся Гришка. За толпою ехала тележка, в которой лежала рыдавшая, осиротевшая теперь
старушка.
Издали еще увидели они старуху, сидевшую с внучком на завалинке. Петра и Василия не было дома: из слов Анны оказалось, что они отправились — один в Озеро, другой — в Горы; оба
пошли попытать счастья, не найдут ли рыбака, который откупил бы их место и взял за себя избы. Далее сообщала она, что Петр и Василий после продажи дома и сдачи места отправятся на жительство в «рыбацкие слободы», к которым оба уже привыкли и где, по словам их, жизнь привольнее здешней.
Старушка следовала за ними.