Неточные совпадения
— Что такое, господи! — пролепетала, выбегая из гостиной,
старушка и, ничего не понимая, тут же в передней
упала к ногам Анны Сергеевны и начала, как безумная, целовать ее платье.
Он стал обнимать сына… «Енюша, Енюша», — раздался трепещущий женский голос. Дверь распахнулась, и на пороге показалась кругленькая, низенькая
старушка в белом чепце и короткой пестрой кофточке. Она ахнула, пошатнулась и наверно бы
упала, если бы Базаров не поддержал ее. Пухлые ее ручки мгновенно обвились вокруг его шеи, голова прижалась к его груди, и все замолкло. Только слышались ее прерывистые всхлипыванья.
Толпа прошла, но на улице стало еще более шумно, — катились экипажи, цокали по булыжнику подковы лошадей, шаркали по панели и стучали палки темненьких старичков,
старушек, бежали мальчишки. Но скоро исчезло и это, — тогда из-под ворот дома вылезла черная собака и, раскрыв красную
пасть, длительно зевнув, легла в тень. И почти тотчас мимо окна бойко пробежала пестрая, сытая лошадь, запряженная в плетеную бричку, — на козлах сидел Захарий в сером измятом пыльнике.
— Батюшки, неприятный какой, — забормотала серая
старушка, обращаясь к Самгину. — А Леонидушка-то не любит, если спорят с ним. Он — очень нервный, ночей не
спит, все сочиняет, все думает да крепкий чай пьет.
Круг все чаще разрывался, люди
падали, тащились по полу, увлекаемые вращением серой массы, отрывались, отползали в сторону, в сумрак; круг сокращался, — некоторые, черпая горстями взволнованную воду в чане, брызгали ею в лицо друг другу и, сбитые с ног,
падали.
Упала и эта маленькая неестественно легкая
старушка, — кто-то поднял ее на руки, вынес из круга и погрузил в темноту, точно в воду.
Старушка лежала на нарах и
спала; дети были в коридоре, дверь в который была отворена.
Мужики крестились и кланялись, встряхивая волосами; женщины, особенно
старушки, уставив выцветшие глаза на одну икону с свечами, крепко прижимали сложенные персты к платку на лбу, плечам и животу и, шепча что-то, перегибались стоя или
падали на колени.
Даже старицам, начетчицам, странницам и разным божьим
старушкам Верочка всегда была рада, потому что вместе с ними на половину Марьи Степановны врывалась струя свежего воздуха, приносившая с собой самый разнообразный запас всевозможных
напастей, болей и печалей, какими изнывал мир за пределами бахаревского дома.
Нюрочка даже покраснела от этой бабьей болтовни. Она хорошо поняла, о ком говорила Домнушка. И о Васе Груздеве она слышала, бывая у Парасковьи Ивановны.
Старушка заметно ревновала ее и при случае, стороной, рассказывала о Васе ужасные вещи. Совсем мальчишка, а уж водку сосет. Отец-то на старости лет совсем сбесился, — ну, и сынок за ним. Видно, яблоко недалеко от яблони
падает. Вася как-то забрался к Палачу, да вместе целых два дня и пьянствовали. Хорош молодец, нечего сказать!
В то же время послышался громкий крик, и из церкви вынесли
старушку, лишенную чувств; исхудалое лицо ее было облито слезами, а седые волосы
падали в беспорядке из-под бархатной шапочки.
— И чего вы кричите, сударыня, пусть
спит, благодетельница, мы и подождать можем… Мне ихняя
старушка сказала, что всю ночь не
спала.
Мы пришли в один из дешевеньких домов «развеселого Кунавина села», нас встретила вороватая
старушка. Осип пошептался с нею, и она провела нас в пустую маленькую комнату, темную и грязную, как стойло. На койке
спала, разметавшись, большая толстая женщина; старуха толкнула ее кулаком в бок и сказала...
Старуха в тяжкой болезни однажды
спала после обеда и позвонила. В комнатах никого не случилось, кроме Синтяниной, пришедшей навестить Ларису. Генеральша взошла на зов
старушки, и через час их застали обнявшихся и плачущих.
За несколько станций до Петербурга навстречу матери выехал Алексей Григорьевич. Наталью Демьяновну напудрили, подрумянили, нарядили в модное платье и повезли во дворец, предупредив ее, что она должна
пасть на колени перед государыней. Едва простая
старушка вступила в залы дворцовые, как очутилась перед большим зеркалом, во всю величину стены. Отроду ничего подобного не видевшая, Наталья Демьяновна приняла себя за императрицу и
пала на колени.
На сизой каланче мотается фигура доглядчика в розовой рубахе без пояса, слышно, как он, позёвывая, мычит, а высоко в небе над каланчой реет коршун —
падает на землю голодный клёкот. Звенят стрижи, в поле играет на свирели дурашливый пастух Никодим. В монастыре благовестят к вечерней службе — из ворот домов, согнувшись, выходят серые
старушки, крестятся и, качаясь, идут вдоль заборов.
— Ну, так, так! это — святой-то человек! Ужо, погоди, подразню его! Молитвенник-то наш! в какую рюху
попал! подразню! не я буду, если не подразню! — шутила
старушка.
Бабушка Мотовилова, хотя и не обладала большим состоянием, да и оно должно было перейти к ее сыну, служившему в Петербурге по штатской службе, вследствие горба, который он приобрел
упав ребенком с дерева — этого недосмотра за своим единственным сыном не могла себе простить
старушка — не жалела средств для воспитания своих внучек. Они были окружены гувернерами и учителями.
В другом углу стояла такая же точно кровать, где
спала другая
старушка, а подле нее сидела серая кошка и умывалась передними лапами.
Пузырек с ядовитым веществом на полке. (Мариула хорошо заметила, где он стоит.)
Старушка сказала, что если жидкость
попадет на тело, то выйдут на нем красные пятна, которые одна смерть может согнать. Чего ж, ближе к делу?.. Василий вышел, а то бы он помешал, может статься!.. Цыганка не рассуждает о последствиях, о собственной гибели: одна мысль, как пожар, обхватила ее. Раздумывай, береги себя другая, а не она!..
— Батюшки! Царица небесная! — воскликнула
старушка,
падая на колени, и боязливо, все еще как бы глазам не веря, принялась озираться во все стороны.
— Не сокрушайся о нем, родная, — ласково подхватила
старушка, — я уложила его на завалинке, перед тем как пошли мы за тобою.
Спит, болезная; не крушись…
Во весь этот день Дуня не сказала единого слова. Она как словно избегала даже встречи с Анной. Горе делает недоверчивым: она боялась упреков рассерженной старухи. Но как только
старушка заснула и мрачная ночь окутала избы и площадку, Дуня взяла на руки сына, украдкою вышла из избы, пробралась в огород и там уже дала полную волю своему отчаянию. В эту ночь на голову и лицо младенца, который спокойно почивал на руках ее,
упала не одна горькая слеза…
Он не
спал, однако ж.
Старушка явственно расслышала тяжелые вздохи, сопровождаемые именами Петра, Василия и Вани.
Раз это
попали мы с ним в садок к
старушке.
Когда первые приступы голода были утолены, я хотел со своими спутниками итти за нартами, но обе
старушки, расспросив, где мы их оставили, предложили нам лечь
спать, сказав, что нарты доставят их мужья, которые ушли на охоту еще вчера и должны скоро вернуться. Не хотелось мне утруждать туземцев доставкой наших нарт, но я почувствовал, что меня стало сильно клонить ко сну. Рожков и Ноздрин, сидя на полу, устланном свежей пихтой, тоже клевали носами.
Сыновья
пали в ноги
старушке, та долго не хотела идти к ним, но, наконец, объявила, что если они заплатят за нее деньги, то она пойдет, а без того она в себе не вольна.
Две недели спустя после моего появления
старушка княжна прислала обо мне спросить: кто я такая, что я, как
попала в дом и проч.
И в этот час, когда такое множество людей найти не могут во сне покоя, невинное дитя
спит сладким сном и в этом сне еще все улыбается ей, доброй бабушке,
старушке Иде Пфейфер.
После этого происшествия у гроба я не
спал целую ночь, и с этого случая меня не оставляло чувство необъяснимой и страшной тревоги. Бабушка была схоронена, а я, по приглашению баронессы и по совету барона Андрея Васильевича, перешел жить во флигель
старушки. Барон говорил...
Я взвизгнул, затрясся и, свалившись с телеги, бросился к низеньким желтым дверям, но они были заперты. Еле держась на дрожавших ногах, я стал отчаянно стучать в них, и… мне сначала показалось в ближайшем окне бледное, как бы испуганное лицо: затем послышался шум, за дверью пронеслись быстрые легкие шаги, задвижка щелкнула — и я
упал на грудь высокой доброй
старушки, черты которой только могли напомнить мою мать.
С трудом приподнятая голова
старушки опять
упала к ней на грудь…
— Приехала посмотреть на вас, — глухо и с усилием проговорила
старушка. — Вишь, какой славный вечер. День-то я
спала, а теперь ноги заломили. Ох, мне эти ноги! Не служат, а болят.
Была глухая ночь, когда гости приехали в Изворовку. Их не ждали. Встала хозяйка Конкордия Сергеевна Изворова, суетливая, радушная
старушка. Подали молока, простокваши, холодной баранины. Сонные девки натаскали в гостиную свежего сена и постелили гостям постели. Уж светало, когда все — оживленные, веселые и смертельно усталые — залегли
спать и заснули мертвецки.
Я согласился. В полутемной, жарко натопленной комнате, которая называлась диванною, стояли у стен длинные широкие диваны, крепкие и тяжелые, работы столяра Бутыги; на них лежали постели высокие, мягкие, белые, постланные, вероятно,
старушкою в очках. На одной постели, лицом к спинке дивана, без сюртука и без сапог,
спал уже Соболь; другая ожидала меня. Я снял сюртук, разулся и, подчиняясь усталости, духу Бутыги, который витал в тихой диванной, и легкому, ласковому храпу Соболя, покорно лег.
В стороне жмётся Савелий и покашливает — точно ворон каркает, ожидая
падали. Вихрем крутятся ребятишки, визг стоит в воздухе, свист, хохот, и всё покрывает сильный голос Гнедого. А
старушка Лаптева, мать умалишённого Григория, стоя сзади солдата, держит его шапку в руках, трясёт головой и шевелит чёрными губами.
В это время приходит барышня ихняя. Тоже разохалась.
Старушка ей всю эту комедию рассказала. Черт знает что за идиотская история! Называют меня и героем и спасителем, жмут руки, и всякая такая вещь… Слушаю их: и смешно мне и стыдно, право… Ну, думаю,
попал в историю, нечего сказать… Насилу-то, насилу от них отделался. Этакая ведь глупая штука вышла! Глупее, кажется, и нарочно не выдумаешь…
Вспомнила про Константина Пизонского его знакомая
старушка Горе и послала свою дружку Беду, чтобы та его понаведала, и беда
пала на Пизонского, как снег на голову;
пала тяжелой напраслиной, нежданной-негаданной и угрожающей обратить в прах, в тень, в дым все то, что должно было сделаться закваскою жизни и закваской этого романа.
— Ступай
спать, нянечка, — предложил Юрик
старушке.
Старушка, совсем обессилевшая от горя, едва взошла на лестницу,
упала на диван и, маленькая, вся высохшая от долгой жизни и страданий, стала похожа на черный измятый комок с белым лицом и волосами.
Шел по улице волк и всех прохожих бил хвостом. Хвост у него был щетинистый, твердый, как палка: и то мальчика волк ударит, то девочку, а то одну старую
старушку ударил так сильно, что она
упала и расшибла себе нос до крови. Другие волки хвост поджимают к ногам, когда ходят, а этот держал свой хвост высоко. Храбрый был волк, но и глупый тоже.
«Наверно, — думаю, — это кто-нибудь с воли через забор кинул, да не
попал куда надо, а к нам с
старушкой вбросил. И думаю себе: развернуть или нет эту бумажку? Кажется, лучше развернуть, потому что на ней непременно что-нибудь написано? А может быть, это кому-нибудь что-нибудь нужное, и я могу догадаться и тайну про себя утаю, а записочку с камушком опять точно таким же родом кому следует переброшу».
«Ему, — говорила пестрядинная
старушка, — теперь легче и бояться больше нечего: над ним одна уже власть, — что
пасть в сражении, а не господское тиранство».
Ну, и
старушка, поослабнувши, конечно, опустились в кресло и только вскрикнула: «Люди, где вы?» А Ольга Николавна, прижавшись тем временем с детьми за бабенькины плечи, видят, что у одного из мужчин борода и усы
спали, — глядь, это Федор Гаврилыч.
—
Старушка, мать Федора Гаврилыча, вестимо, все им отдала, сама уж в своей усадьбишке почесть что с людишками в избе жила
спала и ела.
Ольга Николавна ничего уж и говорить не могла,
пала только к бабеньке на грудь, а
старушка прижала их одной рукою к сердцу, а другой внучат ловят, мы все, горничная прислуга, как стояли тут, так ревом и заревели.
Вслед за какою-то
старушкой с подвязанным подбородком, в коротком стеганом салопце, и он проник в боковой ход. Сюда
попадал он в первый раз в жизни. Когда Стягин был студентом, храм строился, и строился долго-долго. Никогда его не интересовали работы внутри церкви. Наружный ее вид находил он всегда тяжелым, лишенным всякого стиля, с безвкусною золотою шапкой.
Но та с необыкновенным проворством выхватила ее из рук и, перевернув широким концом к
старушке, загнала ее в угол, где старуха и
упала в глубоком обмороке.
Только что вымолвил «
Старушка!» да положил руку мне на плечо, я уж готова была
пасть ему в ноги, да сказать: повели, батюшка, ваше превосходительство, все сделаю в твою угоду.
Бабушка крестит Верочку, Верочка — бабушку. Это уж у них так заведено с тех пор, как осиротели они со смерти дедушки, обе — девочка и
старушка. Раньше дедушка крестил бабушку. Теперь дедушки нет. Он
спит последним непробудным сном на Смоленском кладбище, и его трогательную обязанность Верочка взяла на себя.
Отдохнула
старушка. В столовую вкатывается, коленкор ейный гремит, будто кровельщик по крыше ходит. Сзади Кушка хрипит, по сторонам,
падаль, озирается, собачью ревизию наводит.