Неточные совпадения
Становилось жарко; белые мохнатые тучки быстро бежали от снеговых гор, обещая грозу; голова Машука дымилась, как загашенный факел;
кругом него вились и ползали, как змеи, серые клочки облаков, задержанные
в своем стремлении и будто зацепившиеся за колючий его кустарник.
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему
стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не
в конторе? Контора
в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел
кругом себя.
Ну, так вот он все будет, все будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила
станет,
станет задумываться, запутываться, сам себя
кругом запутает, как
в сетях, затревожит себя насмерть!..
«Куски рваной холстины ни
в каком случае не возбудят подозрения; кажется, так, кажется, так!» — повторял он, стоя среди комнаты, и с напряженным до боли вниманием
стал опять высматривать
кругом, на полу и везде, не забыл ли еще чего-нибудь?
Он встал на ноги,
в удивлении осмотрелся
кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел на Т—
в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему вдруг
стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его
стало вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Стремов, тоже член комиссии и тоже задетый за живое,
стал оправдываться, — и вообще произошло бурное заседание; но Алексей Александрович восторжествовал, и его предложение было принято; были назначены три новые комиссии, и на другой день
в известном петербургском
кругу только и было речи, что об этом заседании.
В особенности ему не нравилось то, что Голенищев, человек хорошего
круга,
становился на одну доску с какими-то писаками, которые его раздражали, и сердился на них.
Щербацкий отошел от них, и Кити, подойдя к расставленному карточному столу, села и, взяв
в руки мелок,
стала чертить им по новому зеленому сукну расходящиеся
круги.
Самые разнообразные предположения того, о чем он сбирается говорить с нею, промелькнули у нее
в голове: «он
станет просить меня переехать к ним гостить с детьми, и я должна буду отказать ему; или о том, чтобы я
в Москве составила
круг для Анны… Или не о Васеньке ли Весловском и его отношениях к Анне? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя виноватым?» Она предвидела всё только неприятное, но не угадала того, о чем он хотел говорить с ней.
В поиске Ласки, чем ближе и ближе она подходила к знакомым кочкам,
становилось больше и больше серьезности. Маленькая болотная птичка только на мгновенье развлекла ее. Она сделала один
круг пред кочками, начала другой и вдруг вздрогнула и замерла.
Погода стояла прекрасная: белые круглые облака высоко и тихо неслись над нами, ясно отражаясь
в воде; тростник шушукал
кругом; пруд местами, как
сталь, сверкал на солнце.
Мне
стало совестно перед ней, и я отчаянно устремился вперед, словно вдруг догадался, куда следовало идти, обогнул бугор и очутился
в неглубокой,
кругом распаханной лощине.
Наконец
в стороне что-то
стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу
кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
Все более живой и крупной
становилась рябь воды
в чане, ярче — пятно света на ней, — оно дробилось; Самгин снова видел вихорек
в центре темного
круга на воде, не пытаясь убедить себя
в том, что воображает, а не видит.
Когда лысый втиснулся
в цепь, он как бы покачнул, приподнял от пола людей и придал вращению
круга такую быстроту, что отдельные фигуры
стали неразличимы, образовалось бесформенное, безрукое тело, — на нем, на хребте его подскакивали, качались волосатые головы; слышнее, более гулким
стал мягкий топот босых ног; исступленнее вскрикивали женщины, нестройные крики эти
становились ритмичнее, покрывали шум стонами...
Все было то же
кругом; так же нерушимо
в подробностях и
в общем впечатлении, как пять лет назад, лишь гуще
стала листва молодых вязов; ее узор на фасаде здания сдвинулся и разросся.
Вдруг раздался с колокольни ближайшего монастыря благовест, и все — экипажи, пешеходы — мгновенно
стало и оцепенело. Мужчины сняли шляпы, женщины
стали креститься, многие тагалки преклонили колени. Только два англичанина или американца промчались
в коляске
в кругу, не снимая шляп. Через минуту все двинулось опять. Это «Angelus». Мы объехали раз пять площадь.
Стало темно; многие разъезжались. Мы поехали на Эскольту есть сорбетто, то есть мороженое.
Японская экспедиция была тут почти вся
в сборе,
в лице главных ее представителей, кроме бывшего командира «Паллады» (теперь вице-адмирала и сенатора И. С. Унковского), и я
в этом, знакомом мне,
кругу стал как будто опять плавателем и секретарем адмирала.
Едва
станешь засыпать — во сне ведь другая жизнь и,
стало быть, другие обстоятельства, — приснитесь вы, ваша гостиная или дача какая-нибудь;
кругом знакомые лица; говоришь, слушаешь музыку: вдруг хаос — ваши лица искажаются
в какие-то призраки; полуоткрываешь сонные глаза и видишь, не то во сне, не то наяву, половину вашего фортепиано и половину скамьи; на картине, вместо женщины с обнаженной спиной, очутился часовой; раздался внезапный треск, звон — очнешься — что такое? ничего: заскрипел трап, хлопнула дверь, упал графин, или кто-нибудь вскакивает с постели и бранится, облитый водою, хлынувшей к нему из полупортика прямо на тюфяк.
Столовая гора понемногу раздевается от облаков. Сначала показался угол, потом вся вершина, наконец и основание. По зелени ее заблистало солнце,
в пять минут все высохло,
кругом меня по кустам щебетали колибри, и весь Капштат, с окрестностями, облился ярким золотым блеском. Мне вчуже
стало обидно за отца Аввакума.
Мы
стали сбираться домой, обошли еще раз все комнаты, вышли на идущие
кругом дома галереи: что за виды! какой пламенный закат! какой пожар на горизонте!
в какие краски оделись эти деревья и цветы! как жарко дышат они!
Стали приезжать к Ермаку царьки с поклонами.
Стали татары приезжать селиться
в Сибири; а Кучум с зятем Маметкулом боялись на Ермака прямо идти, а только
кругом ходили, придумывали, как бы его погубить.
В городке этом нашли казаки много добра, скотины, ковров, мехов и меду много, похоронили мертвых, отдохнули, забрали добро с собой и поплыли дальше. Недалеко проплыли, смотрят — на берегу как город стоит, войска конца-края не видать, и все войско окопано канавой, и канава лесом завалена. Остановились казаки.
Стали думать; собрал Ермак
круг. «Ну, что, ребята, как быть?»
Петро хотел было спросить… глядь — и нет уже его. Подошел к трем пригоркам; где же цветы? Ничего не видать. Дикий бурьян чернел
кругом и глушил все своею густотою. Но вот блеснула на небе зарница, и перед ним показалась целая гряда цветов, все чудных, все невиданных; тут же и простые листья папоротника. Поусомнился Петро и
в раздумье
стал перед ними, подпершись обеими руками
в боки.
— Вот и другой еще! — вскрикнул со страхом ткач, — черт знает как
стало на свете… голова идет
кругом… не колбас и не паляниц, а людей кидают
в мешки!
Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни
в себе, ни
кругом не различает, а
стало быть, входит
в неуважение и к себе и к другим.
В пользу же
в частности женитьбы именно на Мисси (Корчагину звали Мария и, как во всех семьях известного
круга, ей дали прозвище) — было, во-первых, то, что она была породиста и во всем, от одежды до манеры говорить, ходить, смеяться, выделялась от простых людей не чем-нибудь исключительным, а «порядочностью», — он не знал другого выражения этого свойства и ценил это свойство очень высоко; во-вторых, еще то, что она выше всех других людей ценила его,
стало быть, по его понятиям, понимала его.
С громом отворились ворота, бряцанье цепей
стало слышнее, и на улицу вышли конвойные солдаты
в белых кителях, с ружьями и — очевидно, как знакомый и привычный маневр, — расстановились правильным широким
кругом перед воротами.
Она — нищая
в родном
кругу. Ближние видели ее падшую, пришли и, отворачиваясь, накрыли одеждой из жалости, гордо думая про себя: «Ты не встанешь никогда, бедная, и не
станешь с нами рядом, прими, Христа ради, наше прощение!»
Ей по плечу современные понятия, пробивающиеся
в общественное сознание; очевидно, она черпнула где-то других идей, даже знаний, и
стала неизмеримо выше
круга, где жила. Как ни старалась она таиться, но по временам проговаривалась каким-нибудь, нечаянно брошенным словом, именем авторитета
в той или другой сфере знания.
— Свежо на дворе, плечи зябнут! — сказала она, пожимая плечами. — Какая драма! нездорова, невесела, осень на дворе, а осенью человек, как все звери, будто уходит
в себя. Вон и птицы уже улетают — посмотрите, как журавли летят! — говорила она, указывая высоко над Волгой на кривую линию черных точек
в воздухе. — Когда
кругом все делается мрачно, бледно, уныло, — и на душе
становится уныло… Не правда ли?
А
кругом и внизу все было тихо и темно. Вдруг,
в десяти шагах от себя, он заметил силуэт приближающейся к нему от дома человеческой фигуры. Он
стал смотреть.
Ему
стало скучно. Перед ним,
в перспективе, стоял длинный день, с вчерашними, третьегоднишними впечатлениями, ощущениями.
Кругом все та же наивно улыбающаяся природа, тот же лес, та же задумчивая Волга, обвевал его тот же воздух.
Тогда я прислонился к дереву, стянул сапог и тотчас открыл причину боли: оказалось, что мой маленький перочинный ножик провалился из кармана и сполз
в сапог. Сунув ножик
в карман, я
стал надевать сапог и тут услышал хлюпанье по лужам и тихий разговор. Я притих за деревом. Со стороны Безымянки темнеет на фоне радужного
круга от красного фонаря тихо движущаяся группа из трех обнявшихся человек.
Кругом все знакомые… Приветствуя,
В. Е. Шмаровин иногда
становится перед вошедшим:
в одной руке серебряная стопочка допетровских времен, а
в другой — екатерининский штоф, «квинтель», как называли его на «средах».
В глазах у меня
стали ходить
круги, зубы стучали, как
в лихорадке.
Затем он полез через забор, открыл кадушку и
стал передавать им сотовый мед. Пчелы вились
кругом него, садились ему на плечи и забивались
в бороду. Паначев разговаривал с ними, называл их ласкательными именами, вынимал из бороды и пускал на свободу. Через несколько минут он возвратился, и мы пошли дальше.
В переходе от дня к ночи всегда есть что-то таинственное.
В лесу
в это время
становится сумрачно и тоскливо.
Кругом воцаряется жуткое безмолвие. Затем появляются какие-то едва уловимые ухом звуки. Как будто слышатся глубокие вздохи. Откуда они исходят? Кажется, что вздыхает сама тайга. Я оставил работу и весь отдался влиянию окружающей меня обстановки. Голос Дерсу вывел меня из задумчивости.
Сразу от огня вечерний мрак мне показался темнее, чем он был на самом деле, но через минуту глаза мои привыкли, и я
стал различать тропинку. Луна только что нарождалась. Тяжелые тучи быстро неслись по небу и поминутно закрывали ее собой. Казалось, луна бежала им навстречу и точно проходила сквозь них. Все живое
кругом притихло;
в траве чуть слышно стрекотали кузнечики.
Кругом было тихо, но
в этой тишине чувствовалось что-то угрожающее. Через несколько минут снег пошел сильнее, он падал на землю с каким-то особенным шуршанием. Проснулись остальные люди и
стали убирать свои вещи.
Стояла китайская фанзочка много лет
в тиши, слушая только шум воды
в ручье, и вдруг все
кругом наполнилось песнями и веселым смехом. Китайцы вышли из фанзы, тоже развели небольшой огонек
в стороне, сели на корточки и молча
стали смотреть на людей, так неожиданно пришедших и нарушивших их покой. Мало-помалу песни стрелков начали затихать. Казаки и стрелки последний раз напились чаю и
стали устраиваться на ночь.
Мы оба
стали прислушиваться, но
кругом было тихо, так тихо, как только бывает
в лесу
в холодную осеннюю ночь. Вдруг сверху посыпались мелкие камни.
Недурен был эффект выдумки, которая повторялась довольно часто
в прошлую зиму
в домашнем
кругу, когда собиралась только одна молодежь и самые близкие знакомые: оба рояля с обеих половин сдвигались вместе; молодежь бросала жребий и разделялась на два хора, заставляла своих покровительниц сесть одну за один, другую за другой рояль, лицом одна прямо против другой; каждый хор
становился за своею примадонною, и
в одно время пели: Вера Павловна с своим хором: «La donna е mobile», а Катерина Васильевна с своим хором «Давно отвергнутый тобою», или Вера Павловна с своим хором какую-нибудь песню Лизетты из Беранже, а Катерина Васильевна с своим хором «Песню о Еремушке».
Женихи сотнями увивались за наследницею громадного состояния; но общество, толпившееся за обедами и на вечерах Полозова, было то общество слишком сомнительного типа, слишком сомнительного изящества, которое наполняет залы всех подобных Полозову богачей, возвысившихся над более или менее приличным, не великосветским родным своим
кругом, и не имеющих ни родства, ни связей
в настоящем великосветском обществе, также более или менее приличном; они
становятся кормителями пройдох и фатов, совершенно неприличных уже и по внешности, не говоря о внутренних достоинствах.
Обманно втянутая
в роковой
круг первого отъединения, — от мужа, Ева
становилась одинокой, слабой, лишенной его защиты.
Перепелка с кормом прилетела к гнезду и увидала, что
кругом все обкошено. Она и говорит перепелятам: «Ну, дети, беда пришла! Теперь молчите и не шевелитесь, а то пропадете; вечером переведу вас». А перепелята радовались, что
в лугу светлее
стало, и говорили: «Мать — старая, оттого и не хочет, чтобы мы веселились», — и
стали пищать и свистать.
Этого я не мог вынести, и отчаянный бой закипел между нами. Размолвка наша действовала на других;
круг распадался на два
стана. Бакунин хотел примирить, объяснить, заговорить, но настоящего мира не было. Белинский, раздраженный и недовольный, уехал
в Петербург и оттуда дал по нас последний яростный залп
в статье, которую так и назвал «Бородинской годовщиной».
В 1835 году сослали нас; через пять лет мы возвратились, закаленные испытанным. Юношеские мечты сделались невозвратным решением совершеннолетних. Это было самое блестящее время Станкевичева
круга. Его самого я уже не застал, — он был
в Германии; но именно тогда
статьи Белинского начинали обращать на себя внимание всех.
Юность невнимательно несется
в какой-то алгебре идей, чувств и стремлений, частное мало занимает, мало бьет, а тут — любовь, найдено — неизвестное, все свелось на одно лицо, прошло через него, им
становится всеобщее дорого, им изящное красиво, постороннее и тут не бьет: они даны друг другу,
кругом хоть трава не расти!
Потом
в «Русском патриоте», когда
в него вошла группа молодых писателей, я напечатал
статью «Трансформация национализма и интернационализма», которая шокировала некоторые
круги русской эмиграции.