Неточные совпадения
Он в том покое поселился,
Где деревенский старожил
Лет
сорок с ключницей бранился,
В окно смотрел и мух давил.
Всё было просто: пол дубовый,
Два шкафа, стол, диван пуховый,
Нигде ни пятнышка чернил.
Онегин шкафы отворил;
В одном нашел тетрадь расхода,
В другом наливок целый строй,
Кувшины с яблочной водой
И календарь осьмого года:
Старик, имея много дел,
В иные книги не глядел.
— Эк, право, затвердила
сорока Якова одно про всякого, как говорит пословица; как наладили на
два, так не хотите с них и съехать. Вы давайте настоящую цену!
Он был лет
сорока, с прямым хохлом на лбу и
двумя небрежно на ветер пущенными такими же хохлами на висках, похожими на собачьи уши средней величины. Серые глаза не вдруг глядели на предмет, а сначала взглядывали украдкой, а во второй раз уж останавливались.
— Это игрушка, — перебил его Левин. — Мировые судьи нам не нужны. Я в восемь лет не имел ни одного дела. А какое имел, то было решено навыворот. Мировой судья от меня в
сорока верстах. Я должен о деле, которое стоит
два рубля, посылать поверенного, который стоит пятнадцать.
Малую часть земли, самую плохую, он раздавал внаймы, а десятин
сорок в поле пахал сам своею семьей и
двумя наемными рабочими.
Если же назначение жалованья отступает от этого закона, как, например, когда я вижу, что выходят из института
два инженера, оба одинаково знающие и способные, и один получает
сорок тысяч, а другой довольствуется
двумя тысячами; или что в директоры банков общества определяют с огромным жалованьем правоведов, гусаров, не имеющих никаких особенных специальных сведений, я заключаю, что жалованье назначается не по закону требования и предложения, а прямо по лицеприятию.
Копыта загремели по доскам, щелкнул кнут, и Петя, малый лет
сорока, рябой и смуглый, выскочил из конюшни вместе с серым, довольно статным жеребцом, дал ему подняться на дыбы, пробежал с ним раза
два кругом двора и ловко осадил его на показном месте. Горностай вытянулся, со свистом фыркнул, закинул хвост, повел мордой и покосился на нас.
— С-сорок
две тысячи, их ты! Среди белого дня! На людной улице-е!
— Н-да. Я, как слушал его, думал: «Тебе, шельме,
два десятка лет и то — много, а мне
сорок пять!»
Впереди его и несколько ниже, в кустах орешника, появились
две женщины, одна — старая, сутулая, темная, как земля после дождя; другая — лет
сорока, толстуха, с большим, румяным лицом. Они сели на траву, под кусты, молодая достала из кармана полубутылку водки, яйцо и огурец, отпила немного из горлышка, передала старухе бутылку, огурец и, очищая яйцо, заговорила певуче, как рассказывают сказки...
Две комнаты своей квартиры доктор сдавал: одну — сотруднику «Нашего края» Корневу, сухощавому человеку с рыжеватой бородкой, детскими глазами и походкой болотной птицы, другую — Флерову, человеку лет
сорока, в пенсне на остром носу, с лицом, наскоро слепленным из мелких черточек и тоже сомнительно украшенным редкой, темной бородкой.
Круглым счетом истребляется зверями по человеку в
два дня; особенно погибает много китайцев, вероятно, потому, что их тут до
сорока, а прочих жителей до двадцати тысяч.
У самого подножия горы лежат домов до
сорока английской постройки; между ними видны
две церкви, протестантская и католическая.
Он сказал, что жил года
два в Москве, когда ему было лет четырнадцать, а теперь ему более
сорока лет.
Вот
две служанки суетятся и бегают около меня, как
две почтовые лошади, и убийственно, как
сороки, на каждое мое слово твердят: «Yes, sir, no, sir».
Он вынул все из карманов, даже мелочь,
два двугривенных вытащил из бокового жилетного кармана. Сосчитали деньги, оказалось восемьсот тридцать шесть рублей
сорок копеек.
— Ведь вам тогда после родителя вашего на каждого из трех братцев без малого по
сорока тысяч могло прийтись, а может, и того больше-с, а женись тогда Федор Павлович на этой самой госпоже-с, Аграфене Александровне, так уж та весь бы капитал тотчас же после венца на себя перевела, ибо они очень не глупые-с, так что вам всем троим братцам и
двух рублей не досталось бы после родителя.
Без дела сидели на нарах еще
две женщины, одна лет
сорока, с бледным худым лицом, вероятно когда-то очень красивая, теперь худая и бледная.
Два господина сидели в небрежно убранной квартире в Петербурге, на одной из больших улиц. Одному было около тридцати пяти, а другому около
сорока пяти лет.
— Ты знаешь, нет ничего тайного, что не вышло бы наружу! — заговорила Татьяна Марковна, оправившись. —
Сорок пять лет
два человека только знали: он да Василиса, и я думала, что мы умрем все с тайной. А вот — она вышла наружу! Боже мой! — говорила как будто в помешательстве Татьяна Марковна, вставая, складывая руки и протягивая их к образу Спасителя, — если б я знала, что этот гром ударит когда-нибудь в другую… в мое дитя, — я бы тогда же на площади, перед собором, в толпе народа, исповедала свой грех!
— Имение большое, не виден конец, а посередке дворец —
два кола вбито, бороной покрыто, добра полны амбары, заморские товары, чего-чего нет, харчей запасы невпроед:
сорок кадушек соленых лягушек,
сорок амбаров сухих тараканов, рогатой скотины — петух да курица, а медной посуды — крест да пуговица. А рожь какая — от колоса до колоса не слыхать бабьего голоса!
Как-то днем захожу к Ольге Петровне. Она обмывает в тазике покрытую язвами ручонку двухлетнего ребенка, которого держит на руках грязная нищенка, баба лет
сорока. У мальчика совсем отгнили
два пальца: средний и безымянный. Мальчик тихо всхлипывал и таращил на меня глаза: правый глаз был зеленый, левый — карий. Баба ругалась: «У, каторжный, дармоедина! Удавить тебя мало».
Отъехавши верст
сорок, он опять остановился кормить, отдохнул в сенях на постоялом дворе и в обед вышел на крыльцо и велел поставить самовар; достал гитару и стал играть; вдруг ко двору подъезжает тройка с колокольчиком, и из повозки выходит чиновник с
двумя солдатами, подходит к Аксенову и спрашивает: кто, откуда?
В каких-нибудь
два часа Привалов уже знал все незамысловатые деревенские новости: хлеба, слава богу, уродились, овсы — ровны, проса и гречихи — середка на половине. В Красном Лугу молоньей убило бабу, в Веретьях скот начинал валиться от чумы, да отслужили
сорок обеден, и бог помиловал. В «орде» больно хороша нынче уродилась пшеница, особенно кубанка. Сено удалось не везде, в петровки солнышком прихватило по увалам; только и поскоблили где по мочевинкам, в понизях да на поемных лугах, и т. д. и т. д.
Хотя на каждые
сорок каторжных приходится три надзирателя — один старший и
два младших, но постоянно приходится видеть, как 40–50 человек работают под надзором только одного или же совсем без надзора.
«В начале моей деятельности, когда мне еще было 25 лет, пришлось мне однажды напутствовать в Воеводской тюрьме
двух приговоренных к повешению за убийство поселенца из-за рубля
сорока копеек. Вошел я к ним в карцер и струсил с непривычки; велел не затворять за собой дверей и не уходить часовому. А они мне...
Даст под заклад
два рубля, вычтет вперед проценту в
сорок восемь копеек да еще отрабатывай ему в страду.
— В Манефиной, сударыня, — ответила Аграфена. — Возле самого Каменного Вражка. Много уж тому времени-то. Двадцатый теперь год, как услали моего хозяина, да двадцать
два годочка, как жила с ним замужем. Больше
сорока годов, стало быть, тому, как я из обители.
— А я полагал, Василий Петрович, что цены-то маленько повыше, — сказал Меркулов. — Неужели в самом деле только
два рубля
сорок копеек?..
— Потому и прошу, — ответил Морковников. — А тебе еще на три дня вздумалось откладывать. Ну как в три-то дня до трех рублей добежит?.. Тогда уж мне больно накладно будет, Никита Федорыч. Я был в надежде на твое слово… Больше всякого векселя верю ему. Так уж и ты не обидь меня. Всего бы лучше сейчас же по рукам из
двух рублей
сорока… Условийцо бы написали, маклерская отсель недалече, и было б у нас с тобой дело в шляпе…
— Ходил на Гребновску, — начал Василий Петрович, отирая синим бумажным платком раскрасневшееся и вспотелое лицо. — Со вчерашнего, слышь, только дня торговля у них маленько зашевелилась. Про цены спрашивал — сказали, по
два рубля по
сороку продают.
Рад он был. Не серым волком, а сизым голубком поглядел на Корнея Прожженного, садиться просил его, приветные слова говорил. Эстафете все едино —
два ли, три ли письма везти. Значит, без малого
сорок рублей почтмейстеру перепало.
— Это уж будет маленько обидно… Вы уж сделайте такую милость, из
двух рублей из
сорока копеек расчетец со мной учините.
— По
два рубля по
сороку, — нимало не смущаясь, повторил Морковников. — Все, почитай, караваны обошел — везде в одно слово:
два рубля
сорок.
— По
два рубля по
сороку? — с улыбкой спросил Меркулов, переглядываясь с Дмитрием Петровичем. — Неужели только, Василий Петрович?
— Куда суешься?.. Кто тебя спрашивает?.. Знай сверчок свой шесток — слыхал это?.. Куда лезешь-то, скажи? Ишь какой важный торговец у нас проявился! Здесь, брат, не переторжка!.. Как же тебе, молодому человеку, перебивать меня, старика…
Два рубля
сорок пять копеек, так и быть, дам… — прибавил Орошин, обращаясь к Марку Данилычу.
— Да как же? Ведь по
сороку рублей десятина-то пошла, — сказал Герасим, — выходит, всего
две тысячи. Одну тысячу из залежных барину-то я выдал, а другую из барышей.
Останавливались через каждые тридцать верст в деревенских избах, потому что с проселка на столбовой тракт выезжали только верст за
сорок от Р. Наконец за
два дня до семейного праздника достигли мы цели путешествия.
Другой, очень недурно одетый мужчина лет
сорока пяти, промучив девушку часа
два, заплатил за номер и дал ей восемьдесят копеек; когда же она стала жаловаться, он со зверским лицом приставил к самому ее носу огромный, рыжеволосый кулак и сказал решительно...
— Десять человек по три целковых — тридцать, — стал считать Федор, —
два ведра — десять, на закуску пятишницу — значит, всего
сорок пять, за коней пятьдесят. Клади сотенну кругом, тем и делу шабаш.
— Не
сорока на хвосте принесла, верные люди сказали, — молвил Семен Петрович. — Нечего таиться, Васенька! Сам видишь, что знаю твои похожденья. Лучше сознайся, да вдвоем по-приятельски посудим-порядим, как поздоровей из беды тебе вылезть. Ум хорошо, а
два лучше того.
—
Сорок молодочек, матушка,
сорок… — ответила Виринея. —
Две заклохтали, хочу на яйца сажать.
Вскоре после «Соловецкого сиденья» на Каменном Вражке поселился пришлый из города Торжка богатый старообрядец, по прозвищу Комар. По имени его и скит прозвали Комаровым. Сначала тут было четыре обители, к концу прошлого столетия было их до
сорока, а жителей считалось до
двух тысяч.
Тогда,
сорок лет назад, даже в развале фашинга если вы положили себе с утра бумажку в десять гульденов (то есть нынешние двадцать крон), то вы могли провести целый день, до поздних часов ночи, проделав весь цикл венских удовольствий, с обедом, ужином, кофе и разными напитками и прохладительными. Очень сносный обед стоил тогда всего один гульден, а кресло в Бург-театре —
два и maximum три гульдена. И на русские деньги ваш день (вместе с квартирой) обходился, значит, каких-нибудь 6–7 рублей.
Я стал даже мечтать о комедии, которая бы через
сорок с лишком лет была создана на такую же почти идею. Помню, что в Париже (вскоре после моего приезда) я набросал даже несколько монологов… в стихах, чего никогда не позволял себе. И я стал изучать заново
две роли — Чацкого (хотя еще в 1863 году играл ее) и Хлестакова. Этого мало — я составлял коллекцию костюмов для Чацкого по картинкам мод 20-х годов и очень сожалею, что она у меня затерялась.
В этих воспоминаниях я держусь объективных оценок, ничего не"обсахариваю"и не желаю никакой тенденциозности ни в ту, ни в другую сторону. Такая личность, как Луи Блан, принадлежит истории, и я не претендую давать здесь о нем ли, о других ли знаменитостях исчерпывающиеоценки. Видел я его и говорил с ним два-три раза в Англии, а потом во Франции, и могу ограничиться здесь только возможно верной записью (по прошествии
сорока лет) того, каким я тогда сам находил его.
Ответа не последовало. Но вот наконец ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как
две сороки.
У оперированной образовался дифтерит раны. Повязку приходилось менять
два раза в день, температура все время была около
сорока. В громадной гноящейся воронке раны трубка не могла держаться плотно; приходилось туго тампонировать вокруг нее марлею, и тем не менее трубка держалась плохо. Перевязки делал Стратонов.
На третьем курсе, недели через
две после начала занятий, я в первый раз был на вскрытии. На мраморном столе лежал худой, как скелет, труп женщины лет за
сорок. Профессор патологической анатомии, в кожаном фартуке, надевал, балагуря, гуттаперчевые перчатки, рядом с ним в белом халате стоял профессор-хирург, в клинике которого умерла женщина. На скамьях, окружавших амфитеатром секционный стол, теснились студенты.
И действительно, в
два часа пополудни пожаловал к нему один барон Р., полковник, военный, господин лет
сорока, немецкого происхождения, высокий, сухой и с виду очень сильный физически человек, тоже рыжеватый, как и Бьоринг, и немного только плешивый.