Неточные совпадения
Проходивший поп
снял шляпу, несколько мальчишек в замаранных рубашках протянули
руки, приговаривая: «Барин, подай сиротинке!» Кучер, заметивши, что один из них был большой охотник становиться на запятки, хлыснул его кнутом, и бричка пошла прыгать по камням.
Чичиков схватился со стула с ловкостью почти военного человека, подлетел к хозяйке с мягким выраженьем в улыбке деликатного штатского человека, коромыслом подставил ей
руку и повел ее парадно через две комнаты в столовую, сохраняя во все время приятное наклоненье головы несколько набок. Служитель
снял крышку с суповой чашки; все со стульями придвинулись ближе к столу, и началось хлебанье супа.
Он был среднего роста; стройный, тонкий стан его и широкие плечи доказывали крепкое сложение, способное переносить все трудности кочевой жизни и перемены климатов, не побежденное ни развратом столичной жизни, ни бурями душевными; пыльный бархатный сюртучок его, застегнутый только на две нижние пуговицы, позволял разглядеть ослепительно чистое белье, изобличавшее привычки порядочного человека; его запачканные перчатки казались нарочно сшитыми по его маленькой аристократической
руке, и когда он
снял одну перчатку, то я был удивлен худобой его бледных пальцев.
Вулич молча вышел в спальню майора; мы за ним последовали. Он подошел к стене, на которой висело оружие, и наудачу
снял с гвоздя один из разнокалиберных пистолетов; мы еще его не понимали; но когда он взвел курок и насыпал на полку пороха, то многие, невольно вскрикнув, схватили его за
руки.
В нетерпении он взмахнул было опять топором, чтобы рубнуть по снурку тут же, по телу, сверху, но не посмел, и с трудом, испачкав
руки и топор, после двухминутной возни, разрезал снурок, не касаясь топором тела, и
снял; он не ошибся — кошелек.
Кошевой и старшины
сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись
руками в бока.
Когда вышли навстречу все попы в светлых золотых ризах, неся иконы и кресты, и впереди сам архиерей с крестом в
руке и в пастырской митре, преклонили козаки все свои головы и
сняли шапки.
Когда же полковой писарь подал условие и гетьман приложил свою властную
руку, он
снял с себя чистый булат, дорогую турецкую саблю из первейшего железа, разломил ее надвое, как трость, и кинул врозь, далеко в разные стороны оба конца, сказав...
Обломов молча
снял с его головы свою шляпу и поставил на прежнее место, потом скрестил на груди
руки и ждал, чтоб Тарантьев ушел.
Дворовый, что у барина
Стоял за стулом с веткою,
Вдруг всхлипнул! Слезы катятся
По старому лицу.
«Помолимся же Господу
За долголетье барина!» —
Сказал холуй чувствительный
И стал креститься дряхлою,
Дрожащею
рукой.
Гвардейцы черноусые
Кисленько как-то глянули
На верного слугу;
Однако — делать нечего! —
Фуражки
сняли, крестятся.
Перекрестились барыни.
Перекрестилась нянюшка,
Перекрестился Клим…
Болезнь ту благородную
Вдруг
сняло, как
рукой...
—
Купец
снял чуйку бережно
И в
руки поплевал.
Староста, в сапогах и армяке внакидку, с бирками в
руке, издалека заметив папа,
снял свою поярковую шляпу, утирал рыжую голову и бороду полотенцем и покрикивал на баб.
Войдя в тенистые сени, он
снял со стены повешенную на колышке свою сетку и, надев ее и засунув
руки в карманы, вышел на огороженный пчельник, в котором правильными рядами, привязанные к кольям лычками, стояли среди выкошенного места все знакомые ему, каждый с своей историей, старые ульи, а по стенкам плетня молодые, посаженные в нынешнем году.
«И стыд и позор Алексея Александровича, и Сережи, и мой ужасный стыд — всё спасается смертью. Умереть — и он будет раскаиваться, будет жалеть, будет любить, будет страдать за меня». С остановившеюся улыбкой сострадания к себе она сидела на кресле,
снимая и надевая кольца с левой
руки, живо с разных сторон представляя себе его чувства после ее смерти.
Но красный мешочек, который она стала
снимать с
руки, задержал ее, и было уже поздно: середина миновала ее.
Сняв венцы с голов их, священник прочел последнюю молитву и поздравил молодых. Левин взглянул на Кити, и никогда он не видал ее до сих пор такою. Она была прелестна тем новым сиянием счастия, которое было на ее лице. Левину хотелось сказать ей что-нибудь, но он не знал, кончилось ли. Священник вывел его из затруднения. Он улыбнулся своим добрым ртом и тихо сказал: «поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа» и взял у них из
рук свечи.
«Неужели я нашел разрешение всего, неужели кончены теперь мои страдания?» думал Левин, шагая по пыльной дороге, не замечая ни жару, ни усталости и испытывая чувство утоления долгого страдания. Чувство это было так радостно, что оно казалось ему невероятным. Он задыхался от волнення и, не в силах итти дальше, сошел с дороги в лес и сел в тени осин на нескошенную траву. Он
снял с потной головы шляпу и лег, облокотившись на
руку, на сочную, лопушистую лесную траву.
«Да нынче что? Четвертый абонемент… Егор с женою там и мать, вероятно. Это значит — весь Петербург там. Теперь она вошла,
сняла шубку и вышла на свет. Тушкевич, Яшвин, княжна Варвара… — представлял он себе — Что ж я-то? Или я боюсь или передал покровительство над ней Тушкевичу? Как ни смотри — глупо, глупо… И зачем она ставит меня в это положение?» сказал он, махнув
рукой.
Он,
сняв китель, подставив обросшую волосами красную шею под струю умывальника, растирал ее и голову
руками.
Он пожал
руку мужику и присел на стул, не
снимая пальто и шляпы.
Место тяги было недалеко над речкой в мелком осиннике. Подъехав к лесу, Левин слез и провел Облонского на угол мшистой и топкой полянки, уже освободившейся от снега. Сам он вернулся на другой край к двойняшке-березе и, прислонив ружье к развилине сухого нижнего сучка,
снял кафтан, перепоясался и попробовал свободы движений
рук.
Базаров умолк и стал ощупывать
рукой свой стакан. Анна Сергеевна подала ему напиться, не
снимая перчаток и боязливо дыша.
С утра уже все приуныло в доме; у Анфисушки посуда из
рук валилась; даже Федька недоумевал и кончил тем, что
снял сапоги.
«Да, Василий Дмитрич, худо; пришли бы вы ко мне деньками двумя пораньше — и ничего бы, как
рукой бы
снял; а теперь у вас воспаление, вон что; того и гляди антонов огонь сделается».
— А! (Он
снял картуз, величественно провел
рукою по густым, туго завитым волосам, начинавшимся почти у самых бровей, и, с достоинством посмотрев кругом, бережно прикрыл опять свою драгоценную голову.) А я было совсем и позабыл. Притом, вишь, дождик! (Он опять зевнул.) Дела пропасть: за всем не усмотришь, а тот еще бранится. Мы завтра едем…
— Ну, посуди, Лейба, друг мой, — ты умный человек: кому, как не старому хозяину, дался бы Малек-Адель в
руки! Ведь он и оседлал его, и взнуздал, и попону с него
снял — вон она на сене лежит!.. Просто как дома распоряжался! Ведь всякого другого, не хозяина, Малек-Адель под ноги бы смял! Гвалт поднял бы такой, всю деревню бы переполошил! Согласен ты со мною?
«А вот и матка!» — Дед указал мне веничком, и я увидал длинную пчелу с короткими крылышками. Она проползла с другими и скрылась. Потом дед
снял с меня сетку и пошел в избушку. Там он дал мне большой кусок меду, я съел его и обмазал себе щеки и
руки. Когда я пришел домой, мать сказала...
Кутузов,
сняв пиджак, расстегнув жилет, сидел за столом у самовара, с газетой в
руках, газеты валялись на диване, на полу, он встал и, расшвыривая их ногами, легко подвинул к столу тяжелое кресло.
Он стоял в пальто, в шапке, в глубоких валяных ботиках на ногах и, держа под мышкой палку,
снимал с
рук перчатки. Оказалось, что он провел ночь у роженицы, в этой же улице.
Говоря, она играла браслетом,
сняв его с
руки, и в красных пальцах ее золото казалось мягким.
Сидя на скамье, Самгин пытался
снять ботики, они как будто примерзли к ботинкам, а пальцы ног нестерпимо ломило. За его усилиями наблюдал, улыбаясь ласково, старичок в желтой рубахе. Сунув большие пальцы
рук за [пояс], кавказский ремень с серебряным набором, он стоял по-солдатски, «пятки — вместе, носки — врозь», весь гладенький, ласковый, с аккуратно подстриженной серой бородкой, остроносый, быстроглазый.
Папироса погасла. Спички пропали куда-то. Он лениво поискал их, не нашел и стал
снимать ботинки, решив, что не пойдет в спальню: Варвара, наверное, еще не уснула, а слушать ее глупости противно. Держа ботинок в
руке, он вспомнил, что вот так же на этом месте сидел Кутузов.
— Он замолчал, вздохнул и, размахнув бороду обеими
руками, точно желая
снять ее с лица, добавил: — Вообще интерес для жизни — имеется.
Вывернув брюки наизнанку, Стратонов тщательно сложил их,
снял с полки тяжелый чемодан, затем, надув щеки, сердито глядя на Самгина, вытянул
руку ладонью вверх и сильно дунул на ладонь...
В толпе вертелся Лютов;
сняв шапку, размахивая ею, он тоже что-то кричал, но парень в шубе, пытаясь схватить его пьяной
рукою, заглушал все голоса пронзительными визгами истерического восторга.
А женщина, пожав
руку его теплыми пальцами, другой
рукой как будто
сняла что-то с полы его тужурки и, спрятав за спину, сказала, широко улыбаясь...
Выгнув грудь, закинув
руки назад, офицер встряхнул плечами, старый жандарм бережно
снял с него пальто, подал портфель, тогда офицер, поправив очки, тоже спросил тоном старого знакомого...
Слезы текли скупо из его глаз, но все-таки он ослеп от них,
снял очки и спрятал лицо в одеяло у ног Варвары. Он впервые плакал после дней детства, и хотя это было постыдно, а — хорошо: под слезами обнажался человек, каким Самгин не знал себя, и росло новое чувство близости к этой знакомой и незнакомой женщине. Ее горячая
рука гладила затылок, шею ему, он слышал прерывистый шепот...
Локомотив свистнул, споткнулся и, встряхнув вагоны, покачнув людей, зашипел, остановясь в густой туче снега, а голос остроносого затрещал слышнее.
Сняв шапку, человек этот прижал ее под мышкой, должно быть, для того, чтоб не махать левой
рукой, и, размахивая правой, сыпал слова, точно гвозди в деревянный ящик...
Озябшими
руками Самгин
снял очки, протер стекла, оглянулся: маленькая комната, овальный стол, диван, три кресла и полдюжины мягких стульев малинового цвета у стен, шкаф с книгами, фисгармония, на стене большая репродукция с картины Франца Штука «Грех» — голая женщина, с грубым лицом, в объятиях змеи, толстой, как водосточная труба, голова змеи — на плече женщины.
Иван поднял
руку медленно, как будто фуражка была чугунной; в нее насыпался снег, он так, со снегом, и надел ее на голову, но через минуту снова
снял, встряхнул и пошел, отрывисто говоря...
Потом он так же поклонился народу на все четыре стороны,
снял передник, тщательно сложил его и сунул в
руки большой бабе в красной кофте.
Кричал на немецком языке, на французском, по-румынски, но полицейский, отмахнувшись от него, как от дыма,
снял с правой
руки своей новенькую перчатку и отошел прочь, закуривая папиросу.
Солдата вывели на панель, поставили, как доску, к стене дома, темная
рука надела на голову его шапку, но солдат,
сняв шапку, вытер ею лицо и сунул ее под мышку.
Как-то вечером Самгин сидел за чайным столом, перелистывая книжку журнала. Резко хлопнула дверь в прихожей, вошел, тяжело шагая, Безбедов, грузно сел к столу и сипло закашлялся; круглое, пухлое лицо его противно шевелилось, точно под кожей растаял и переливался жир, — глаза ослепленно мигали,
руки тряслись, он ими точно паутину
снимал со лба и щек.
Пошли. В столовой Туробоев жестом фокусника
снял со стола бутылку вина, но Спивак взяла ее из
руки Туробоева и поставила на пол. Клима внезапно ожег злой вопрос: почему жизнь швыряет ему под ноги таких женщин, как продажная Маргарита или Нехаева? Он вошел в комнату брата последним и через несколько минут прервал спокойную беседу Кутузова и Туробоева, торопливо говоря то, что ему давно хотелось сказать...
Но его не услышали. Перебивая друг друга, они толкали его. Макаров,
сняв фуражку, дважды больно ударил козырьком ее по колену Клима. Двуцветные, вихрастые волосы его вздыбились и придали горбоносому лицу не знакомое Климу, почти хищное выражение. Лида, дергая рукав шинели Клима, оскаливала зубы нехорошей усмешкой. У нее на щеках вспыхнули красные пятна, уши стали ярко-красными,
руки дрожали. Клим еще никогда не видел ее такой злой.
В черном плаще, в широкой шляпе с загнутыми полями и огромным пепельного цвета пером, с тростью в
руке, она имела вид победоносный, великолепное лицо ее было гневно нахмурено. Самгин несколько секунд смотрел на нее с почтительным изумлением,
сняв фуражку.
— И потом еще картина: сверху простерты две узловатые
руки зеленого цвета с красными ногтями, на одной — шесть пальцев, на другой — семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек
снял с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам. Художник объяснил, что картина названа: «В
руки твои предаю дух мой». А
руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.