Неточные совпадения
Слишком сильные чувства не отражались в чертах лица его, но в глазах был виден ум; опытностию и познанием света была проникнута речь его, и гостю было приятно его
слушать; приветливая и говорливая хозяйка славилась хлебосольством; навстречу выходили две миловидные дочки, обе белокурые и свежие, как розы; выбегал
сын, разбитной мальчишка, и целовался со всеми, мало обращая внимания на то, рад ли или не рад был этому гость.
— Эй, тетка! — сказал есаул старухе, — поговори
сыну, авось тебя
послушает… Ведь это только Бога гневить. Да посмотри, вот и господа уж два часа дожидаются.
— Да-с, иногда читаю, или другие читают, разговаривают, а я
слушаю. Вот вчера у Алексея Спиридоныча
сын, студент, читал вслух…
К дьячку с семинаристами
Пристали: «Пой „Веселую“!»
Запели молодцы.
(Ту песню — не народную —
Впервые спел
сын Трифона,
Григорий, вахлакам,
И с «Положенья» царского,
С народа крепи снявшего,
Она по пьяным праздникам
Как плясовая пелася
Попами и дворовыми, —
Вахлак ее не пел,
А,
слушая, притопывал,
Присвистывал; «Веселою»
Не в шутку называл...
Гувернантка, поздоровавшись, длинно и определительно стала рассказывать проступок, сделанный Сережей, но Анна не
слушала ее; она думала о том, возьмет ли она ее с собою. «Нет, не возьму, — решила она. — Я уеду одна, с
сыном».
Но Аркадий уже не
слушал его и убежал с террасы. Николай Петрович посмотрел ему вслед и в смущенье опустился на стул. Сердце его забилось… Представилась ли ему в это мгновение неизбежная странность будущих отношений между им и
сыном, сознавал ли он, что едва ли не большее бы уважение оказал ему Аркадий, если б он вовсе не касался этого дела, упрекал ли он самого себя в слабости — сказать трудно; все эти чувства были в нем, но в виде ощущений — и то неясных; а с лица не сходила краска, и сердце билось.
У одного отца было два
сына. Он сказал им: «Умру — разделите всё пополам». Когда отец умер,
сыновья не могли разделиться без спора. Они пошли судиться к соседу. Сосед спросил у них: «Как вам отец велел делиться?» Они сказали: «Он велел делить все пополам». Сосед сказал: «Так разорвите пополам все платья, разбейте пополам всю посуду и пополам разрежьте всю скотину». Братья
послушали соседа, и у них ничего не осталось.
Самгин
слушал и, следя за лицом рассказчика, не верил ему. Рассказ напоминал что-то читанное, одну из историй, которые сочинялись мелкими писателями семидесятых годов. Почему-то было приятно узнать, что этот модно одетый человек —
сын содержателя дома терпимости и что его секли.
Вполголоса, скучно повторяя знакомые Климу суждения о Лидии, Макарове и явно опасаясь сказать что-то лишнее, она ходила по ковру гостиной,
сын молча
слушал ее речь человека, уверенного, что он говорит всегда самое умное и нужное, и вдруг подумал: а чем отличается любовь ее и Варавки от любви, которую знает, которой учит Маргарита?
Заметив, что взрослые всегда ждут от него чего-то, чего нет у других детей, Клим старался, после вечернего чая, возможно больше посидеть со взрослыми у потока слов, из которого он черпал мудрость. Внимательно
слушая бесконечные споры, он хорошо научился выхватывать слова, которые особенно царапали его слух, а потом спрашивал отца о значении этих слов. Иван Самгин с радостью объяснял, что такое мизантроп, радикал, атеист, культуртрегер, а объяснив и лаская
сына, хвалил его...
— Нет, — Радеев-то, сукин
сын, а?
Послушал бы ты, что он говорил губернатору, Иуда! Трусова, ростовщица, и та — честнее! Какой же вы, говорит, правитель, ваше превосходительство! Гимназисток на улице бьют, а вы — что? А он ей — скот! — надеюсь, говорит, что после этого благомыслящие люди поймут, что им надо идти с правительством, а не с жидами, против его, а?
Отец говорил долго, но
сын уже не
слушал его, и с этого вечера народ встал перед ним в новом освещении, не менее туманном, чем раньше, но еще более страшноватом.
На дворе соседа, лесопромышленника Табакова, щелкали шары крокета, а старший
сын его, вихрастый, большеносый юноша с длинными руками и весь в белом, точно официант из московского трактира, виновато стоял пред Спивак и
слушал ее торопливую речь.
Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: «
Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол».
У старика Ивана было два
сына: Шат Иваныч и Дон Иваныч. Шат Иваныч был старший брат; он был сильнее и больше, а Дон Иваныч был меньший и был меньше и слабее. Отец показал каждому дорогу и велел им слушаться. Шат Иваныч не послушался отца и не пошел по показанной дороге, сбился с пути и пропал. А Дон Иваныч
слушал отца и шел туда, куда отец приказывал. Зато он прошел всю Россию и стал славен.
У одного купца было два
сына. Старший был любимец отца, и отец все свое наследство хотел отдать ему. Мать жалела меньшого
сына и просила мужа не объявлять до времени
сыновьям, как их разделят: она хотела как-нибудь сравнять двух
сыновей. Купец ее
послушал и не объявлял своего решения.
—
Слушай, жена моя! — сказал Данило, — не оставляй
сына, когда меня не будет. Не будет тебе от Бога счастия, если ты кинешь его, ни в том, ни в этом свете. Тяжело будет гнить моим костям в сырой земле; а еще тяжелее будет душе моей.
Все его деревенские родные и знакомые восхищались, завидовали,
слушая его рассказы о хорошей службе, о житье в Москве. Отец, имеющий
сына десяти — двенадцати лет, упрашивал довезти его до Москвы к родственникам, в бани.
— Нет,
слушай дальше… Предположим, что случилось то же с дочерью. Что теперь происходит?..
Сыну родители простят даже в том случае, если он не женится на матери своего ребенка, а просто выбросит ей какое-нибудь обеспечение. Совсем другое дело дочь с ее ребенком… На нее обрушивается все: гнев семьи, презрение общества. То, что для
сына является только неприятностью, для дочери вечный позор… Разве это справедливо?
—
Сын Павлищева!
Сын Павлищева! Не стоит, не стоит! — махал руками Лебедев. — Их и
слушать не стоит-с; и беспокоить вам себя, сиятельнейший князь, для них неприлично. Вот-с. Не стоят они того…
Младшая сестра ее, разевавшая рот, заснула в следующей комнате, на сундуке, но мальчик,
сын Лебедева, стоял подле Коли и Ипполита, и один вид его одушевленного лица показывал, что он готов простоять здесь на одном месте, наслаждаясь и
слушая, хоть еще часов десять сряду.
И когда тот пришел, богатый богатина повелел своим ученикам, чтоб они во всем
слушали его возлюбленного
сына и всякую бы волю его исполняли.
Подряд, по всем расчетам, должен был озолотить старика, — делать нечего, свез
сына в Москву, не
слушая ни вопля жены, ни проклятий матери.
— Чего еще скажешь?.. Ну, говори… Эй, ребята, полно галдеть —
слушай, что он скажет… Перестань же, ребята!.. Нишкни!.. Что глотку-то дерешь, чертовой матери
сын, — зарычали передние на кричавшего пуще всех Сидора Аверьянова из сызранской Елшанки.
— Рада бы не
слушать, да молва, что ветер, сама в окна лезет, — отвечала Аксинья Захаровна. — Намедни без тебя кривая рожа, Пахомиха, из Шишкина притащилась… Новины [Новина — каток крестьянского холста в три стены, то есть в 30 аршин длины.] хотела продать… И та подлюха спрашивает: «Котору кралю за купецкого-то
сына ладили?» А девицы тут сидят, при них паскуда тако слово молвила… Уж задала же я ей купецкого
сына… Вдругорядь не заглянет на двор.
— Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший
сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал,
послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».
Сын понемногу отучал старика от пороков, от любопытства и от поминутного болтания и наконец довел до того, что тот
слушал его во всем, как оракула, и рта не смел разинуть без его позволения.
— От жены зависит все твое счастие, Вася. Выбирай жену осмотрительно.
Слушай отцовского совета. Он опытен и умен, — заключала она долгий разговор и потом, подумав и взяв
сына за руку, добавила...
«Разве вы думаете, что настоящий офицер боится поглядеть в лицо смерти?» Старый полковник говорит участливо: «
Послушайте, вы молоды, мой
сын в таком же возрасте, как и вы.
Мне очень хотелось подойти
послушать, но я не посмела, и мне уж наша Марфуша рассказала, что когда в соборе похоронили царя Ивана Грозного, который убил своего
сына, так Николай угодник на висевшем тут образе отвернул глаза от гробницы; видела я и гробницу младенца Димитрия, которого убили по приказанию царя Бориса [Борис — Годунов (около 1551—1605), русский царь с 1598 года.].
—
Слушайте! — сказала она, — будемте говорить хладнокровно. Мне тридцать лет, и вы могли бы быть моим
сыном… a peu pres… [почти (франц.)]
Молодые бабы-хохлушки
слушали эти жалобы равнодушно, потому что в Хохлацком конце женатые
сыновья жили почти все в отделе от стариков, за немногими исключениями, как семья Ковалей.
— Вот
послушай ты его, — говорил Ставрученко Максиму, лукаво подталкивая его локтем, когда студент ораторствовал с раскрасневшимся лицом и сверкающими глазами. — Вот, собачий
сын, говорит, как пишет!.. Подумаешь, и в самом деле голова! А расскажи ты нам, ученый человек, как тебя мой Нечипор надул, а?
Старику не было неприятно
слушать мудреные речи
сыновей.
— Вы атеист, потому что вы барич, последний барич. Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали свой народ узнавать. Идет новое поколение, прямо из сердца народного, и не узнаете его вовсе ни вы, ни Верховенские,
сын и отец, ни я, потому что я тоже барич, я,
сын вашего крепостного лакея Пашки…
Слушайте, добудьте бога трудом; вся суть в этом, или исчезнете, как подлая плесень; трудом добудьте.
А нынче —
послушайте, какая трель всенародно раздается из любого литературного клоповника! Мыслить не полагается! добрый же
сын отечества обязывается предаваться установленным телесным упражнениям и затем насыщаться, переваривать и извергать. Всякий же, кто обнаружит попытку мышления, будет яко пособник, укрыватель и соучастник злодейских замыслов… Неужто же мы так и останемся при этих хлевных идеалах?
Но не решалась и, замирая,
слушала рассказы о людях, непонятных ей, научивших ее
сына говорить и думать столь опасно для него. Наконец она сказала ему...
Мать жадно
слушала его крепкую речь; было приятно видеть, что к
сыну пришел пожилой человек и говорит с ним, точно исповедуется. Но ей казалось, что Павел ведет себя слишком сухо с гостем, и, чтобы смягчить его отношение, она спросила Рыбина...
Мать
слушала невнятные вопросы старичка, — он спрашивал, не глядя на подсудимых, и голова его лежала на воротнике мундира неподвижно, — слышала спокойные, короткие ответы
сына. Ей казалось, что старший судья и все его товарищи не могут быть злыми, жестокими людьми. Внимательно осматривая лица судей, она, пытаясь что-то предугадать, тихонько прислушивалась к росту новой надежды в своей груди.
Мать протолкалась вперед и смотрела на
сына снизу вверх, полна гордости: Павел стоял среди старых, уважаемых рабочих, все его
слушали и соглашались с ним. Ей нравилось, что он не злится, не ругается, как другие.
Мать старалась не двигаться, чтобы не помешать ему, не прерывать его речи. Она
слушала его всегда с бо́льшим вниманием, чем других, — он говорил проще всех, и его слова сильнее трогали сердце. Павел никогда не говорил о том, что видит впереди. А этот, казалось ей, всегда был там частью своего сердца, в его речах звучала сказка о будущем празднике для всех на земле. Эта сказка освещала для матери смысл жизни и работы ее
сына и всех товарищей его.
Мать ходила взад и вперед и смотрела на
сына, Андрей,
слушая его рассказы, стоял у окна, заложив руки за спину. Павел расхаживал по комнате. У него отросла борода, мелкие кольца тонких, темных волос густо вились на щеках, смягчая смуглый цвет лица.
Она видела —
слушают ее, все молчат; чувствовала — думают люди, тесно окружая ее, и в ней росло желание — теперь уже ясное для нее — желание толкнуть людей туда, за
сыном, за Андреем, за всеми, кого отдали в руки солдат, оставили одних.
Сын стоял в дверях,
слушая тоскливую речь, а когда мать кончила, он, улыбаясь, сказал...
—
Послушайте, — сказала она, присмирев, — я и без того с вашим
сыном займусь… даю вам слово! Ежели хотите, пускай он ко мне по вечерам ходит; я буду с ним повторять.
— Всякие знаем, батюшка-царь, какие твоя милость
послушать соизволит. Могу сказать тебе о Ерше Ершовиче,
сыне Щетинникове, о семи Семионах, о змие Горынище, о гуслях-самогудах, о Добрыне Никитиче, об Акундине…
— Еще,
слушай, Трифон, я еду в далекий путь. Может, не скоро вернусь. Так, коли тебе не в труд, наведывайся от поры до поры к матери, да говори ей каждый раз: я-де, говори, слышал от людей, что
сын твой, помощию божией, здоров, а ты-де о нем не кручинься! А буде матушка спросит: от каких людей слышал? и ты ей говори: слышал-де от московских людей, а им-де другие люди сказывали, а какие люди, того не говори, чтоб и концов не нашли, а только бы ведала матушка, что я здравствую.
—
Слушай, Трифон! Сослужи мне службу нетрудную: как приедешь в Слободу, никому не заикнись, что меня встретил; а дня через три ступай к матушке, скажи ей, да только ей одной, чтобы никто не слыхал, скажи, что сын-де твой, дал бог, здоров, бьет тебе челом.
— Куда тебе ехать,
сын мой? — сказал он. — Мы все тебя любим, все к тебе привыкли. Кто знает, может, и тебя посетит благодать божия, и ты навсегда останешься с нами!
Послушай, Максим, не уезжай от нас!
—
Послушайте… это что-нибудь да не так; не далее как несколько часов тому назад я получил официальное донесение о смерти князя, убитого на дуэли, в доме его родителей… Княгиня Зинаида Сергеевна была здесь не более как с час времени, желала видеть светлейшего и просить как-нибудь затушить это дело… Она приехала прямо от только что охладевшего трупа
сына, горе ее не поддается описанию…