Неточные совпадения
Между тем наступил вечер. Засветили лампу, которая, как луна, сквозила
в трельяже с плющом. Сумрак
скрыл очертания лица и фигуры Ольги и набросил на нее как будто флёровое покрывало; лицо было
в тени: слышался только мягкий, но сильный голос, с нервной дрожью чувства.
Напрягая зрение, он различил высоко под потолком лампу, заключенную
в черный колпак, — ниже, под лампой, висело что-то неопределенное, похожее на птицу с развернутыми
крыльями, и это ее
тень лежала на воде.
— То же самое желание
скрыть от самих себя скудость природы я вижу
в пейзажах Левитана,
в лирических березках Нестерова,
в ярко-голубых
тенях на снегу. Снег блестит, как обивка гробов,
в которых хоронят девушек, он — режет глаза, ослепляет, голубых
теней в природе нет. Все это придумывается для самообмана, для того, чтоб нам уютней жилось.
Ночь была ясная. Одна сторона реки была освещена, другая —
в тени. При лунном свете листва деревьев казалась посеребренной, стволы — белесовато-голубыми, а
тени — черными. Кусты тальника низко склонились над водой, точно они хотели
скрыть что-то около своих берегов. Кругом было тихо, безмолвно, только река слабо шумела на перекатах.
И все это говорилось без малейшей
тени негодования, без малейшей попытки
скрыть гнусный смысл слов, как будто речь шла о самом обыденном факте.
В слове «шельма» слышалась не укоризна, а скорее что-то ласкательное, вроде «молодца». Напротив, «простофиля» не только не встречал ни
в ком сочувствия, но возбуждал нелепое злорадство, которое и формулировалось
в своеобразном афоризме: «Так и надо учить дураков!»
— Сердечная сумка, надо полагать, задета, — шепнула Марья Власьевна, цепко взялась за край стола и стала всматриваться
в бескровные веки раненого (глаза его были закрыты).
Тени серо-фиолетовые, как
тени заката, все ярче стали зацветать
в углублениях у
крыльев носа, и мелкий, точно ртутный, пот росой выступал на
тенях.
В то время фамилия «М.М. Чемоданов», после его карикатуры
в журнале Пушкарева «Свет и
тени», за которую слетел цензор Никотин, была страшной, и он стал подписываться «Лилин», чтобы
скрыть от цензуры свое имя.
И захолонул: внизу — вписанная
в темный квадрат
тени от оконного переплета, размахивая розовыми крыльями-ушами, неслась голова S.
Тихими ночами мне больше нравилось ходить по городу, из улицы
в улицу, забираясь
в самые глухие углы. Бывало, идешь — точно на
крыльях несешься; один, как луна
в небе; перед тобою ползет твоя
тень, гасит искры света на снегу, смешно тычется
в тумбы,
в заборы. Посредине улицы шагает ночной сторож, с трещоткой
в руках,
в тяжелом тулупе, рядом с ним — трясется собака.
По временам, впрочем, на него находило сомнение, если не
в правильности, то
в практической целесообразности его взглядов на жизнь, сомнение, которое, подобно
крылу летучей мыши, затмевающему свет лампы, набрасывало
тень на светлый горизонт его мечты.
Особенно невыносимой становилась жизнь с вечера, когда
в тишине стоны и плач звучали яснее и обильнее, когда из ущелий отдаленных гор выползали сине-черные
тени и,
скрывая вражий стан, двигались к полуразбитым стенам, а над черными зубцами гор являлась луна, как потерянный щит, избитый ударами мечей.
Когда же полдень над главою
Горел
в лучах, то пленник мой
Сидел
в пещере, где от зною
Он мог сокрыться. Под горой
Ходили табуны. — Лежали
В тени другие пастухи,
В кустах,
в траве и близ реки,
В которой жажду утоляли…
И там-то пленник мой глядит:
Как иногда орел летит,
По ветру
крылья простирает,
И видя жертвы меж кустов,
Когтьми хватает вдруг, — и вновь
Их с криком кверху поднимает…
Так! думал он, я жертва та,
Котора
в пищу им взята.
Но когда свет
в плошке, ослабевая, трепетал, как
крылья приколотой бабочки, тогда все фигуры погружались
в какую-то смешанную, уродливую группу, которая представляла скачущую сатурналию [Сатурналии — ежегодные праздники
в Древнем Риме
в честь бога Сатурна.] и над нею господствующую широкую
тень исполина-капитана.
Иногда, уставая от забот о деле, он чувствовал себя
в холодном облаке какой-то особенной, тревожной скуки, и
в эти часы фабрика казалась ему каменным, но живым зверем, зверь приник, прижался к земле, бросив на неё
тени, точно
крылья, подняв хвост трубою, морда у него тупая, страшная, днём окна светятся, как ледяные зубы, зимними вечерами они железные и докрасна раскалены от ярости.
В полночь Успеньева дня я шагаю Арским полем, следя, сквозь тьму, за фигурой Лаврова, он идет сажен на пятьдесят впереди. Поле — пустынно, а все-таки я иду «с предосторожностями», — так советовал Лавров, — насвистываю, напеваю, изображая «мастерового под хмельком». Надо мною лениво плывут черные клочья облаков, между ними золотым мячом катится луна,
тени кроют землю, лужи блестят серебром и сталью. За спиною сердито гудит город.
Потрясает он меня речью своей, поднимает на ноги и как бы оружие
в руки даёт, трепещет вокруг меня лёгкая
тень, задевая
крыльями лицо моё, — страшно мне, кружится земля подо мной, и думаю я...
Белый господский дом и церковь, расположенные на горе, вдруг ярко засияли посреди темных, покрытых еще густою
тенью дерев и избушек;
в свою очередь сверкнуло за ними дальнее озеро; с каждою минутой выскакивали из мрака новые предметы: то ветряная мельница с быстро вращающимися
крыльями, то клочок озими, который как бы мгновенно загорался; правда, слева все еще клубились сизые хребты туч и местами косая полоса ливня сливала сумрачное небо с отдаленным горизонтом; но вот и там мало-помалу начало светлеть…
Идут по небу облака,
кроют нас своими
тенями,
в серых волнах плавает и прячется светлая луна. Шуршат деревья, тихо плещет вода, лес и земля ещё дышат теплом, а воздух прозрачен по-осеннему. За деревней, у мельниц, девки песню запели — их крикливые, сухие голоса издали кажутся мягкими и сочными, как свирель.
Но вот лежавшая
в тени у ног Памфалона длинномордая серая собака чутьем почуяла близость стороннего человека, подняла свою голову и, заворчав, встала на ноги, а с этим ее движением на ее медном ошейнике зазвонили звонцы, и от них сейчас же проснулась и вынула из-под
крыла голову разноперая птица. Она встрепенулась и не то свистнула, не то как-то резко проскрипела клювом. Памфалон разогнулся, отнял на минуту губы от паяла и крикнул...
Но у нее волосы самого"воронова
крыла", как до сих пор еще называют
в провинции и у нее на Волге. И теперешняя прическа покрывает ее голову как шапкой. Глаза темные-темные, и ресницы бросают
тень — так они длинны. Рот немного крупен, но из-за свежих губ выглядывают чудесные зубы.
Весь он, от края до края, куда только хватало зрение, был густо запружен всякого рода телегами, кибитками, фургонами, арбами, колымагами, около которых толпились темные и белые лошади, рогатые волы, суетились люди, сновали во все стороны черные, длиннополые послушники; по возам, по головам людей и лошадей двигались
тени и полосы света, бросаемые из окон, — и все это
в густых сумерках принимало самые причудливые, капризные формы: то поднятые оглобли вытягивались до неба, то на морде лошади показывались огненные глаза, то у послушника вырастали черные
крылья…
Летним вечером, когда гладью станут воды озера, ни ветер рябью не
кроет их, ни рыба, играючи, не пускает широких кругов, — сокровенный град кажет
тень свою:
в водном лоне виднеются церкви божьи златоглавыя, терема княженецкие, хоромы боярския…