Неточные совпадения
Экой я
дурак в самом деле!»
Сказавши это, он переменил свой шотландский костюм на европейский, стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в руки теплый картуз и бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату совершать купчую.
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему
сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не
дурак ли я был доселе?
— Молчи,
дурак, —
сказал Чичиков.
— Уморил! —
сказал Чичиков. — Этакого
дурака я еще отроду не видывал.
Ну, чего ты пришел,
дурак,
скажи, чего?
— Вот тебе на! Как же вы,
дураки, —
сказал он, оборотившись к Селифану и Петрушке, которые оба разинули рты и выпучили глаза, один сидя на козлах, другой стоя у дверец коляски, — как же вы,
дураки? Ведь вам сказано — к полковнику Кошкареву… А ведь это Петр Петрович Петух…
Так
скажут многие читатели и укорят автора в несообразностях или назовут бедных чиновников
дураками, потому что щедр человек на слово «
дурак» и готов прислужиться им двадцать раз на день своему ближнему.
Одевшись, подошел он к зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время к окну индейский петух — окно же было очень близко от земли — заболтал ему что-то вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно «желаю здравствовать», на что Чичиков
сказал ему
дурака.
— Заметьте, любезный доктор, —
сказал я, — что без
дураков было бы на свете очень скучно…
«Ты
дурак! —
сказал он Грушницкому довольно громко, — ничего не понимаешь!
—
Дурак же ты, братец, —
сказал он, — пошлый
дурак!.. Уж положился на меня, так слушайся во всем… Поделом же тебе! околевай себе, как муха… — Он отвернулся и, отходя, пробормотал: — А все-таки это совершенно противу правил.
Я с трепетом ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем этих
дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и
сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
— Да ведь я вам и сам, Андрей Семенович, давеча
сказал, что съезжаю, когда вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с. Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
— Я, брат, тебе все прямо
скажу, потому что они
дураки.
— Так ведь они же надо мной сами смеяться будут,
скажут:
дурак, что не взял.
— Хорош друг! — говорил Тарантьев. — Я слышал, он и невесту у тебя поддел; благодетель, нечего
сказать! Ну, брат,
дурак ты, земляк…
—
Дурак,
дурак! — вдруг вслух
сказал он, хватая ландыши, ветку, и почти бегом бросился по аллее. — Я прощенья просил, а она… ах, ужели?.. Какая мысль!
— Что за
дурак! разве это не правда? —
сказал Захар. — Вон я и кости, пожалуй, покажу…
— Как можно говорить, чего нет? — договаривала Анисья, уходя. — А что Никита
сказал, так для
дураков закон не писан. Мне самой и в голову-то не придет; день-деньской маешься, маешься — до того ли? Бог знает, что это! Вот образ-то на стене… — И вслед за этим говорящий нос исчез за дверь, но говор еще слышался с минуту за дверью.
— Какой
дурак, братцы, —
сказала Татьяна, — так этакого поискать! Чего, чего не надарит ей? Она разрядится, точно пава, и ходит так важно; а кабы кто посмотрел, какие юбки да какие чулки носит, так срам посмотреть! Шеи по две недели не моет, а лицо мажет… Иной раз согрешишь, право, подумаешь: «Ах ты, убогая! надела бы ты платок на голову, да шла бы в монастырь, на богомолье…»
—
Дурак! —
сказала барыня.
— Не туда, здесь ближе, — заметил Обломов. «
Дурак, —
сказал он сам себе уныло, — нужно было объясниться! Теперь пуще разобидел. Не надо было напоминать: оно бы так и прошло, само бы забылось. Теперь, нечего делать, надо выпросить прощение».
Осклабился, товарищам
Сказал победным голосом:
«Мотайте-ка на ус!»
Пошло, толпой подхвачено,
О крепи слово верное
Трепаться: «Нет змеи —
Не будет и змеенышей!»
Клим Яковлев Игнатия
Опять ругнул: «
Дурак же ты!»
Чуть-чуть не подрались!
Хлестаков. Ну, ну,
дурак, полно! Ступай, ступай
скажи ему. Такое грубое животное!
— Вот
дурак! —
сказал он, улыбаясь, и потом, помолчав немного: — Я так совсем не так, как ты: я думаю, что, если бы можно было, я сначала хотел бы сидеть с ней рядом и разговаривать…
Если бы Левин не имел свойства объяснять себе людей с самой хорошей стороны, характер Свияжского не представлял бы для него никакого затруднения и вопроса; он бы
сказал себе:
дурак или дрянь, и всё бы было ясно.
— Эка, подумаешь! — промолвил Базаров, — слово-то что значит! Нашел его,
сказал: «кризис» — и утешен. Удивительное дело, как человек еще верит в слова.
Скажут ему, например,
дурака и не прибьют, он опечалится; назовут его умницей и денег ему не дадут — он почувствует удовольствие.
Сын приехал из города к отцу в деревню. Отец
сказал: «Нынче покос, возьми грабли и пойдем, пособи мне». А сыну не хотелось работать, он и говорит: «Я учился наукам, а все мужицкие слова забыл; что такое грабли?» Только он пошел по двору, наступил на грабли; они его ударили в лоб. Тогда он и вспомнил, что такое грабли, хватился за лоб и говорит: «И что за
дурак тут грабли бросил!»
— Я — согласен! —
сказал Лютов, подойдя мелкими шагами вплоть к нему. — Верно-с: мы или плутаем в дебрях разума или бежим от него испуганными
дураками.
— Он —
дурак, но хочет играть большую роль, вот что, по-моему, — довольно спокойно
сказала Татьяна. — Варя, дайте чашку крепкого чая Любаше, и я прогоню ее домой, она нездорова.
— Темная история, — тихо
сказал он. — Если убили, значит, кому-то мешала.
Дурак здесь — лишний. А буржуазия — не
дурак. Но механическую роль, конечно, мог сыграть и
дурак, для этого он и существует.
—
Дурак, — придушенным голосом
сказал повар.
«
Дурак. Кажется, плакать готов», — подумал Самгин, а вслух
сказал тоном судьи...
— Да я… не знаю! —
сказал Дронов, втискивая себя в кресло, и заговорил несколько спокойней, вдумчивее: — Может — я не радуюсь, а боюсь. Знаешь, человек я пьяный и вообще ни к черту не годный, и все-таки — не глуп. Это, брат, очень обидно — не
дурак, а никуда не годен. Да. Так вот, знаешь, вижу я всяких людей, одни делают политику, другие — подлости, воров развелось до того много, что придут немцы, а им грабить нечего! Немцев — не жаль, им так и надо, им в наказание — Наполеонов счастье. А Россию — жалко.
—
Дурак! — испуганно
сказал Лютов. — Тогда ее разорвет, как бутылку.
—
Дурак, — презрительно
сказал Иноков. — Что ты всех поправляешь?
— Мне иногда кажется, что толстовцы, пожалуй, правы: самое умное, что можно сделать, это, как
сказал Варавка, — возвратиться в
дураки. Может быть, настоящая-то мудрость по-собачьи проста и напрасно мы заносимся куда-то?
— Нет, вы подумайте: XIX век мы начали Карамзиным, Пушкиным, Сперанским, а в XX у нас — Гапон, Азеф, Распутин… Выродок из евреев разрушил сильнейшую и, так
сказать, национальную политическую партию страны, выродок из мужиков,
дурак деревенских сказок, разрушает трон…
— Ну да, — с вашей точки, люди или подлецы или
дураки, — благодушным тоном
сказал Ногайцев, но желтые глаза его фосфорически вспыхнули и борода на скулах ощетинилась. К нему подкатился Дронов с бутылкой в руке, на горлышке бутылки вверх дном торчал и позванивал стакан.
— Любопытна слишком. Ей все надо знать — судоходство, лесоводство. Книжница. Книги портят женщин. Зимою я познакомился с водевильной актрисой, а она вдруг спрашивает: насколько зависим Ибсен от Ницше? Да черт их знает, кто от кого зависит! Я — от
дураков. Мне на днях губернатор
сказал, что я компрометирую себя, давая работу политическим поднадзорным. Я говорю ему: Превосходительство! Они относятся к работе честно! А он: разве, говорит, у нас, в России, нет уже честных людей неопороченных?
Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально
сказал ему: «Вы шаржируете» — он ответил небрежно: «Это история шаржирует». Стратонов
сказал: «Ирония ваша — ирония нигилиста». Так же небрежно Тагильский ответил и ему: «Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит — скепсис, а оптимизм воспитывает
дураков».
Г-жа Простакова. Правда твоя, Адам Адамыч; да что ты станешь делать? Ребенок, не выучась, поезжай-ка в тот же Петербург;
скажут,
дурак. Умниц-то ныне завелось много. Их-то я боюсь.
— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь
сказать. Молчи,
дурак. Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так! — И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет, в самом деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
— Ну, так и я тогда же подумала! Лжет он мне, бесстыжий, вот что! И приревновал он теперь меня, чтобы потом на меня свалить. Ведь он
дурак, ведь он не умеет концов хоронить, откровенный он ведь такой… Только я ж ему, я ж ему! «Ты, говорит, веришь, что я убил», — это мне-то он говорит, мне-то, это меня-то он тем попрекнул! Бог с ним! Ну постой, плохо этой Катьке будет от меня на суде! Я там одно такое словечко
скажу… Я там уж все
скажу!
Скажут, с ума сошел аль
дурак.
Коль такое убивство уж я замыслил, то можно ли быть столь
дураком, чтобы вперед на себя такую улику
сказать, да еще сыну родному, помилуйте-с?!
— Ну вот поди. С самого начала до самого сегодня знал, а сегодня вдруг встал и начал ругать. Срамно только
сказать, что говорил.
Дурак! Ракитка к нему пришел, как я вышла. Может, Ракитка-то его и уськает, а? Как ты думаешь? — прибавила она как бы рассеянно.
— Еще бы не раздражен, завтра судят. И шла с тем, чтоб об завтрашнем ему мое слово
сказать, потому, Алеша, страшно мне даже и подумать, что завтра будет! Ты вот говоришь, что он раздражен, да я-то как раздражена! А он об поляке! Экой
дурак! Вот к Максимушке небось не ревнует.
— Так ты бы прямее
сказал,
дурак! — вспыхнул вдруг Иван Федорович.
«Экий я
дурак, —
сказал себе Нехлюдов, — что же я не удержал ее?»