Неточные совпадения
— И был, сударик, Христофор этот, хоша рязанской, ну вроде цыгана али хохла, усы у него до ушей, а рожа —
синяя, бороду брил. И не то он — дурачок, не то притворялся, чтобы лишнего не спрашивали. Бывало, в кухне нальет воды в чашку, поймает
муху, а то — таракана, жука какого и — топит их прутиком, долго топит. А то — собственную серую изымет из-за шиворота — ее топит…
Бахарев спал в одном жилете, закрыв свое лицо от
мух синим фуляром.
Высокий дьячок, стоя перед часами, скоблил пальцем жёлтый циферблат, густо засиженный
мухами; эти
мухи — большущие,
синие — наполняли воздух горницы непрерывным гудением. Всё вокруг было крепко оклеено вязкою тоскою, всё как бы остановилось, подчиняясь чьей-то неведомой власти.
— Московиты заполонили нашу Лифляндию, если позволят нам еще так называть ее, заполонили, говорю тебе, по милости нашего всемилостивейшего государя и отца, который для своей славы ловит
мух в Польше, между тем как мы бедствуем, преданные невежеству, презрению, беспечности
синих наших друзей или владык.
— Чуть было намнясь, — сказала она, зевая и потягиваясь, — катали они с
синими чертовы шары. С того денечка ни гугу о них, братец, будто
мухи померли в бабье лето.
— Видно, сват Пахомыч, — перервал крестьянин в
синем кафтане, — они как осенние
мухи. Да вот погоди! как придет на них Егоре́й с гвоздем да Никола с мостом, так все передохнут.
К
синим его ногам, чисто вымытым Волгой, прилипли
синие штаны, высохнув на знойном солнце.
Мухи гудели над лицом рыбака, от его тела исходил одуряющий, тошнотворный запах.
Лодка медленно проплыла несколько аршин, постепенно заворачивая вбок, и наконец остановилась. Все притихли. Две волны ударились о берега, и поверхность реки замерла. С луга тянуло запахом влажного сена, в Санине лаяли собаки. Где-то далеко заржала лошадь в ночном. Месяц слабо дрожал в
синей воде, по поверхности реки расходились круги. Лодка повернула боком и совсем приблизилась к берегу. Дунул ветер и слабо зашелестел в осоке, где-то в траве вдруг забилась
муха.
В комнате пахнет гниющим пером постели, помадой, пивом и женщиной. Ставни окна закрыты, в жарком сумраке бестолково маются, гудят большие черные
мухи. В углу, перед образом Казанской божьей матери, потрескивая, теплится лампада
синего стекла, точно мигает глаз, искаженный тихим ужасом. В духоте томятся два тела, потные, горячие. И медленно, тихо звучат пустые слова — последние искры догоревшего костра.
И еще видит мельник: в той
синей глубине, перекрывая звезды, летит будто шуляк, потом будто ворона, потом будто воробей, а вот уж как большая
муха…
Уже заходило солнце,
синяя полоса колыхалась над лесом и рекою. Из-под ног во все стороны скакали серые сверчки, воздух гудел от множества
мух, слепней и ос. Сочно хрустела трава под ногою, в реке отражались красноватые облака, он сел на песок, под куст, глядя, как, морщась, колеблется вода, убегая вправо от него тёмно-синей полосой, и как, точно на шёлке, блестят на ней струи.