Неточные совпадения
В глуши что делать в эту пору?
Гулять? Деревня той порой
Невольно докучает взору
Однообразной наготой.
Скакать верхом в степи суровой?
Но конь, притупленной подковой
Неверный зацепляя лед,
Того и жди, что упадет.
Сиди под кровлею пустынной,
Читай: вот Прадт, вот Walter Scott.
Не хочешь? — поверяй расход,
Сердись иль пей, и вечер длинный
Кой-как пройдет, а завтра то ж,
И славно зиму проведешь.
Мери
сидела на своей постели, скрестив на коленях руки; ее густые волосы были собраны
под ночным чепчиком, обшитым кружевами; большой пунцовый платок покрывал ее белые плечики, ее маленькие ножки прятались в пестрых персидских туфлях.
— Скажи-ка, хорошо на мне
сидит мундир?.. Ох, проклятый жид!.. как
под мышками режет!.. Нет ли у тебя духов?
Но
под конец он вдруг стал опять беспокоен; точно угрызение совести вдруг начало его мучить: «Вот,
сижу, песни слушаю, а разве то мне надобно делать!» — как будто подумал он.
А как начали мы тогда эту вашу статью перебирать, как стали вы излагать — так вот каждое-то слово ваше вдвойне принимаешь, точно другое
под ним
сидит!
Одна в трауре, бедно одетая,
сидела за столом против письмоводителя и что-то писала
под его диктовку.
Крамари
под ятками [Крамари
под ятками — торговцы в палатках.]
сидели с кучами кремней, огнивами и порохом.
И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них
сидел высокий Янкель, и длинные курчавые пейсики его развевались из-под жидовского яломка по мере того, как он подпрыгивал на лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге.
Сильные кожевники
сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи.
Ты бы спрятала их обоих себе
под юбку, да и
сидела бы на них, как на куриных яйцах.
На балконах,
под балдахинами,
сидело аристократство.
Как там отец его, дед, дети, внучата и гости
сидели или лежали в ленивом покое, зная, что есть в доме вечно ходящее около них и промышляющее око и непокладные руки, которые обошьют их, накормят, напоят, оденут и обуют и спать положат, а при смерти закроют им глаза, так и тут Обломов,
сидя и не трогаясь с дивана, видел, что движется что-то живое и проворное в его пользу и что не взойдет завтра солнце, застелют небо вихри, понесется бурный ветр из концов в концы вселенной, а суп и жаркое явятся у него на столе, а белье его будет чисто и свежо, а паутина снята со стены, и он не узнает, как это сделается, не даст себе труда подумать, чего ему хочется, а оно будет угадано и принесено ему
под нос, не с ленью, не с грубостью, не грязными руками Захара, а с бодрым и кротким взглядом, с улыбкой глубокой преданности, чистыми, белыми руками и с голыми локтями.
Мать
сидит на диване, поджав ноги
под себя, и лениво вяжет детский чулок, зевая и почесывая по временам спицей голову.
Уж полдень давно ярко жег дорожки парка. Все
сидели в тени,
под холстинными навесами: только няньки с детьми, группами, отважно ходили и
сидели на траве,
под полуденными лучами.
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят
сидеть по целым дням на окне, подставляя голову
под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Ему представилось, как он
сидит в летний вечер на террасе, за чайным столом,
под непроницаемым для солнца навесом деревьев, с длинной трубкой, и лениво втягивает в себя дым, задумчиво наслаждаясь открывающимся из-за деревьев видом, прохладой, тишиной; а вдали желтеют поля, солнце опускается за знакомый березняк и румянит гладкий, как зеркало, пруд; с полей восходит пар; становится прохладно, наступают сумерки, крестьяне толпами идут домой.
Штольц сел подле Ольги, которая
сидела одна,
под лампой, поодаль от чайного стола, опершись спиной на кресло, и мало занималась тем, что вокруг нее происходило.
Ему было
под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не курил при дамах, не клал одну ногу на другую и строго порицал молодых людей, которые позволяют себе в обществе опрокидываться в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне с носом. Он и в комнате
сидел в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
Бывало и то, что отец
сидит в послеобеденный час
под деревом в саду и курит трубку, а мать вяжет какую-нибудь фуфайку или вышивает по канве; вдруг с улицы раздается шум, крики, и целая толпа людей врывается в дом.
Впопад ли я ответила —
Не знаю… Мука смертная
Под сердце подошла…
Очнулась я, молодчики,
В богатой, светлой горнице.
Под пологом лежу;
Против меня — кормилица,
Нарядная, в кокошнике,
С ребеночком
сидит:
«Чье дитятко, красавица?»
— Твое! — Поцаловала я
Рожоное дитя…
Буду свой крест до могилы нести!»
Снова помещик лежит
под халатом,
Снова у ног его Яков
сидит,
Снова помещик зовет его братом.
Прикушай, прикушай, — я почувствовал, что у меня щеки начали рдеть, и
под конец пира я бы, как и другие, напился пьян. Но, по счастию, век за столом
сидеть нельзя, так как всегда быть умным невозможно. И по той самой причине, по которой я иногда дурачусь и брежу, на свадебном пиру я был трезв.
Аммос Федорович (высовывая понемногу вперед сжатый кулак. В сторону).Господи боже! не знаю, где
сижу. Точно горячие угли
под тобою.
Подъехав к Калиновому лесу, мы нашли линейку уже там и, сверх всякого ожидания, еще телегу в одну лошадь, на середине которой
сидел буфетчик. Из-под сена виднелись: самовар, кадка с мороженой формой и еще кой-какие привлекательные узелки и коробочки. Нельзя было ошибиться: это был чай на чистом воздухе, мороженое и фрукты. При виде телеги мы изъявили шумную радость, потому что пить чай в лесу на траве и вообще на таком месте, на котором никто и никогда не пивал чаю, считалось большим наслаждением.
Марья Ивановна чинно
сидела на одном из кресел, симметрично,
под прямым углом, примыкавшем к дивану, и строгим, но сдержанным голосом давала наставления сидевшим подле нее девочкам.
Около оголившихся корней того дуба,
под которым я
сидел, по серой, сухой земле, между сухими дубовыми листьями, желудьми, пересохшими, обомшалыми хворостинками, желто-зеленым мхом и изредка пробивавшимися тонкими зелеными травками кишмя кишели муравьи.
Ровно в двенадцать, когда Анна еще
сидела за письменным столом, дописывая письмо к Долли, послышались ровные шаги в туфлях, и Алексей Александрович, вымытый и причесанный, с книгою
под мышкой, подошел к ней.
Под дрожащею кругами тенью листьев, у покрытого белою скатертью и уставленного кофейниками, хлебом, маслом, сыром, холодною дичью стола,
сидела княгиня в наколке с лиловыми лентами, раздавая чашки и тартинки.
Она
сидела в гостиной,
под лампой, с новою книгой Тэна и читала, прислушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда экипажа.
Наказанный
сидел в зале на угловом окне; подле него стояла Таня с тарелкой.
Под видом желания обеда для кукол, она попросила у Англичанки позволения снести свою порцию пирога в детскую и вместо этого принесла ее брату. Продолжая плакать о несправедливости претерпенного им наказания, он ел принесенный пирог и сквозь рыдания приговаривал: «ешь сама, вместе будем есть… вместе».
Он посылал сеноворошилку трясти сено, — ее ломали на первых рядах, потому что скучно было мужику
сидеть на козлах
под махающими над ним крыльями.
Стараясь не шуметь, они вошли и в темную читальную, где
под лампами с абажурами
сидел один молодой человек с сердитым лицом, перехватывавший один журнал за другим, и плешивый генерал, углубленный в чтение.
Князь Кузовлев
сидел бледный на своей кровной, Грабовского завода, кобыле, и Англичанин вел ее
под уздцы.
У круглого стола
под лампой
сидели графиня и Алексей Александрович, о чем-то тихо разговаривая. Невысокий, худощавый человек с женским тазом, с вогнутыми в коленках ногами, очень бледный, красивый, с блестящими, прекрасными глазами и длинными волосами, лежавшими на воротнике его сюртука, стоял на другом конце, оглядывая стену с портретами. Поздоровавшись с хозяйкой и с Алексеем Александровичем, Степан Аркадьич невольно взглянул еще раз на незнакомого человека.
Он видел, что мало того, чтобы
сидеть ровно, не качаясь, — надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что
под ногами вода, и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это, хотя и очень радостно, но очень трудно.
— Ну, барин, обедать! — сказал он решительно. И, дойдя до реки, косцы направились через ряды к кафтанам, у которых, дожидаясь их,
сидели дети, принесшие обеды. Мужики собрались — дальние
под телеги, ближние —
под ракитовый куст, на который накидали травы.
Барин вздохнул и присел на скамеечку. Познакомим с ним читателя, пока он
сидит, подогнувши
под себя ножки и задумчиво поглядывая кругом.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки
под грудью, закинет голову, прищурит глаза и
сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..» Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее за руку и сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Через четверть часа мы уже
сидели на дощанике Сучка. (Собак мы оставили в избе
под надзором кучера Иегудиила.) Нам не очень было ловко, но охотники народ неразборчивый. У тупого, заднего конца стоял Сучок и «пихался»; мы с Владимиром
сидели на перекладине лодки; Ермолай поместился спереди, у самого носа. Несмотря на паклю, вода скоро появилась у нас
под ногами. К счастью, погода была тихая, и пруд словно заснул.
Прямо против него, на лавке
под образами,
сидел соперник Яшки — рядчик из Жиздры: это был невысокого роста плотный мужчина лет тридцати, рябой и курчавый, с тупым вздернутым носом, живыми карими глазками и жидкой бородкой.
Когда у него нет посещения, он обыкновенно
сидит, как мешок, на земле перед дверью своей избы, подвернув
под себя свои тонкие ножки, и перекидывается ласковыми словцами со всеми прохожими.
А ваш-то дедушка стоит на балконе да посматривает; а бабушка
под окном
сидит и тоже глядит.
То
под забором Степушка
сидит и редьку гложет, или морковь сосет, или грязный кочан капусты
под себя крошит; то ведро с водой куда-то тащит и кряхтит; то
под горшочком огонек раскладывает и какие-то черные кусочки из-за пазухи в горшок бросает; то у себя в чуланчике деревяшкой постукивает, гвоздик приколачивает, полочку для хлебца устроивает.
Он подвергался самым разнообразным приключениям: ночевал в болотах, на деревьях, на крышах,
под мостами,
сиживал не раз взаперти на чердаках, в погребах и сараях, лишался ружья, собаки, самых необходимых одеяний, бывал бит сильно и долго — и все-таки, через несколько времени, возвращался домой, одетый, с ружьем и с собакой.
Со всем тем, ехали мы довольно долго; я
сидел в одной коляске с Аркадием Павлычем и
под конец путешествия почувствовал тоску смертельную, тем более, что в течение нескольких часов мой знакомец совершенно выдохся и начинал уже либеральничать.
Итак, я лежал
под кустиком в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой в закипавшую воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша
сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился
под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Он обыкновенно
сидел, подвернувши
под себя свой куцый хвост, хмурился, вздрагивал по временам и никогда не улыбался.
Если нет у ней гостя,
сидит себе моя Татьяна Борисовна
под окном и чулок вяжет — зимой; летом в сад ходит, цветы сажает и поливает, с котятами играет по целым часам, голубей кормит…
Коли кучер
сидит князем, да шапки не ломает, да еще посмеивается из-под бороды, да кнутиком шевелит — смело бей на две депозитки!
Не отличаясь ни особенной любезностью, ни говорливостью, он обладает даром привлекать и удерживать у себя гостей, которым как-то весело
сидеть перед его стойкой,
под спокойным и приветливым, хотя зорким взглядом флегматического хозяина.