Неточные совпадения
Да, это так; это все так. Он, впрочем, это и прежде знал, и совсем это не новый вопрос для него; и когда ночью решено было
в воду кинуть, то решено было безо всякого колебания и возражения, а так, как будто так тому и следует быть, как будто иначе и быть невозможно… Да, он это все знал и все помнил; да чуть ли это уже вчера не было так решено,
в ту самую минуту, когда он над сундуком
сидел и футляры из него таскал… А ведь так!..
Вот, некогда, на берегу морском,
При стаде он своём
В день ясный
сидяИ видя,
Что на Море едва колышется
вода(Так Море присмирело),
И плавно с пристани бегут по ней суда:
«Мой друг!» сказал: «опять ты денег захотело,
Но ежели моих — пустое дело!
После чая все займутся чем-нибудь: кто пойдет к речке и тихо бродит по берегу, толкая ногой камешки
в воду; другой сядет к окну и ловит глазами каждое мимолетное явление: пробежит ли кошка по двору, пролетит ли галка, наблюдатель и ту и другую преследует взглядом и кончиком своего носа, поворачивая голову то направо, то налево. Так иногда собаки любят
сидеть по целым дням на окне, подставляя голову под солнышко и тщательно оглядывая всякого прохожего.
Матушка
сидела в гостиной и разливала чай; одной рукой она придерживала чайник, другою — кран самовара, из которого
вода текла через верх чайника на поднос. Но хотя она смотрела пристально, она не замечала этого, не замечала и того, что мы вошли.
Через четверть часа мы уже
сидели на дощанике Сучка. (Собак мы оставили
в избе под надзором кучера Иегудиила.) Нам не очень было ловко, но охотники народ неразборчивый. У тупого, заднего конца стоял Сучок и «пихался»; мы с Владимиром
сидели на перекладине лодки; Ермолай поместился спереди, у самого носа. Несмотря на паклю,
вода скоро появилась у нас под ногами. К счастью, погода была тихая, и пруд словно заснул.
То под забором Степушка
сидит и редьку гложет, или морковь сосет, или грязный кочан капусты под себя крошит; то ведро с
водой куда-то тащит и кряхтит; то под горшочком огонек раскладывает и какие-то черные кусочки из-за пазухи
в горшок бросает; то у себя
в чуланчике деревяшкой постукивает, гвоздик приколачивает, полочку для хлебца устроивает.
Итак, я лежал под кустиком
в стороне и поглядывал на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней;
в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя на коленях, тыкал щепкой
в закипавшую
воду. Федя лежал, опершись на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша
сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Недели через три Самгин
сидел в почтовой бричке, ее катила по дороге, размытой вешними
водами, пара шершавых, рыженьких лошадей, механически, точно заводные игрушки, перебирая ногами. Ехали мимо пашен, скудно покрытых всходами озими; неплодородная тверская земля усеяна каким-то щебнем, вымытым добела.
Вскочила и, быстро пробежав по бревнам, исчезла, а Клим еще долго
сидел на корме лодки, глядя
в ленивую
воду, подавленный скукой, еще не испытанной им, ничего не желая, но догадываясь, сквозь скуку, что нехорошо быть похожим на людей, которых он знал.
Другой доктор, старик Вильямсон,
сидел у стола, щурясь на огонь свечи, и осторожно писал что-то, Вера Петровна размешивала
в стакане мутную
воду, бегала горничная с куском льда на тарелке и молотком
в руке.
Чувствовалось, что Безбедов искренно огорчен, а не притворяется. Через полчаса огонь погасили, двор опустел, дворник закрыл ворота;
в память о неудачном пожаре остался горький запах дыма, лужи
воды, обгоревшие доски и,
в углу двора, белый обшлаг рубахи Безбедова. А еще через полчаса Безбедов, вымытый, с мокрой головою и надутым, унылым лицом,
сидел у Самгина, жадно пил пиво и, поглядывая
в окно на первые звезды
в черном небе, бормотал...
Неловко было
сидеть дома, поглядывая
в окна на баррикаду; обыватели привыкли к ней, помогали обкладывать ее снегом, поливать
водой.
Клим вспомнил все это,
сидя в городском саду над прудом, разглядывая искаженное отражение свое
в зеленоватой
воде. Макая трость
в воду, он брызгал на белое пятно и, разбив его, следил, как снова возникает голова его, плечи, блестят очки.
Клим посмотрел на людей, все они
сидели молча; его сосед, нагнувшись, свертывал папиросу. Диомидов исчез. Закипала, булькая,
вода в котлах; усатая женщина полоскала
в корыте «сычуги», коровьи желудки, шипели сырые дрова
в печи. Дрожал и подпрыгивал огонь
в лампе, коптило надбитое стекло.
В сумраке люди казались бесформенными, неестественно громоздкими.
— Дочь заводчика искусственных минеральных
вод. Привлекалась к суду по делу темному: подозревали, что она отравила мужа и свекра. Около года
сидела в тюрьме, но — оправдали, — отравителем оказался брат ее мужа, пьяница.
Посидев еще минуты две, Клим простился и пошел домой. На повороте дорожки он оглянулся: Дронов еще
сидел на скамье, согнувшись так, точно он собирался нырнуть
в темную
воду пруда. Клим Самгин с досадой ткнул землю тростью и пошел быстрее.
В кухне на полу, пред большим тазом,
сидел голый Диомидов, прижав левую руку ко груди, поддерживая ее правой. С мокрых волос его текла
вода, и казалось, что он тает, разлагается. Его очень белая кожа была выпачкана калом, покрыта синяками, изорвана ссадинами. Неверным жестом правой руки он зачерпнул горсть
воды, плеснул ее на лицо себе, на опухший глаз;
вода потекла по груди, не смывая с нее темных пятен.
Невыспавшиеся девицы стояли рядом, взапуски позевывая и вздрагивая от свежести утра. Розоватый парок поднимался с реки, и сквозь него, на светлой
воде, Клим видел знакомые лица девушек неразличимо похожими; Макаров,
в белой рубашке с расстегнутым воротом, с обнаженной шеей и встрепанными волосами,
сидел на песке у ног девиц, напоминая надоевшую репродукцию с портрета мальчика-итальянца, премию к «Ниве». Самгин впервые заметил, что широкогрудая фигура Макарова так же клинообразна, как фигура бродяги Инокова.
Через час,
сидя в теплой, ласковой
воде, он вспоминал: кричала Любаша или нет? Но вспомнил только, что она разбила стекло
в окне зеленого дома. Вероятно, люди из этого дома и помогли ей.
Я взглянул и обмер. На полу,
в крестьянском оборванном платье
сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами. Перед нею стоял кувшин
воды, накрытый ломтем хлеба. Увидя меня, она вздрогнула и закричала. Что тогда со мною стало — не помню.
А кругом, над головами, скалы, горы, крутизны, с красивыми оврагами, и все поросло лесом и лесом. Крюднер ударил топором по пню, на котором мы
сидели перед хижиной; он сверху весь серый; но едва топор сорвал кору, как под ней заалело дерево, точно кровь. У хижины тек ручеек,
в котором бродили красноносые утки. Ручеек можно перешагнуть, а
воды в нем так мало, что нельзя и рук вымыть.
«Но это даром не проходит им, — сказал он, помолчав, — они крепки до времени, а
в известные лета силы вдруг изменяют, и вы увидите
в Англии многих индийских героев, которые
сидят по углам, не сходя с кресел, или таскаются с одних минеральных
вод на другие».
Там высунулась из
воды голова буйвола; там бедный и давно не бритый китаец, под плетеной шляпой, тащит, обливаясь потом, ношу; там несколько их
сидят около походной лавочки или
в своих магазинах, на пятках,
в кружок и уплетают двумя палочками вареный рис, держа чашку у самого рта, и время от времени достают из другой чашки, с темною жидкостью, этими же палочками необыкновенно ловко какие-то кусочки и едят.
Один смотрит, подняв брови, как матросы, купаясь, один за другим бросаются с русленей прямо
в море и на несколько мгновений исчезают
в воде; другой присел над люком и не сводит глаз с того, что делается
в кают-компании; третий,
сидя на стуле, уставил глаза
в пушку и не может от старости свести губ.
«Вот вы привыкли по ночам
сидеть, а там, как солнце село, так затушат все огни, — говорили другие, — а шум, стукотня какая, запах, крик!» — «Сопьетесь вы там с кругу! — пугали некоторые, — пресная
вода там
в редкость, все больше ром пьют».
Паруса надулись так, что шлюпка одним бортом лежала совершенно на
воде; нельзя было
сидеть в катере, не держась за противоположный борт.
Ибо для души убийственней
сидеть по колени
в мещанской жизни, чем по колени
в воде сидеть в окопах.
Она, закрытая совсем кустами,
сидела на берегу, с обнаженными ногами, опустив их
в воду, распустив волосы, и, как русалка, мочила их, нагнувшись с берега. Райский прошел дальше, обогнул утес: там, стоя по горло
в воде, купался m-r Шарль.
Он пошел к двери и оглянулся. Она
сидит неподвижно: на лице только нетерпение, чтоб он ушел. Едва он вышел, она налила из графина
в стакан
воды, медленно выпила его и потом велела отложить карету. Она села
в кресло и задумалась, не шевелясь.
До света он
сидел там, как на угольях, — не от страсти, страсть как
в воду канула. И какая страсть устояла бы перед таким «препятствием»? Нет, он сгорал неодолимым желанием взглянуть Вере
в лицо, новой Вере, и хоть взглядом презрения заплатить этой «самке» за ее позор, за оскорбление, нанесенное ему, бабушке, всему дому, «целому обществу, наконец человеку, женщине!».
Я продолжал
сидеть в теплой ванне. Кругом, как и всегда
в мыльной, шлепанье по голому мокрому телу, шипенье
воды, рвущейся из кранов
в шайки, плеск окачивающихся, дождевой шумок душей — и не слышно человеческих голосов.
Она
сидела на корточках и деревянным ковшом наливала
в котел
воду.
Утром мне доложили, что Дерсу куда-то исчез. Вещи его и ружье остались на месте. Это означало, что он вернется.
В ожидании его я пошел побродить по поляне и незаметно подошел к реке. На берегу ее около большого камня я застал гольда. Он неподвижно
сидел на земле и смотрел
в воду. Я окликнул его. Он повернул ко мне свое лицо. Видно было, что он провел бессонную ночь.
Когда я возвращался назад, уже смеркалось.
Вода в реке казалась черной, и на спокойной поверхности ее отражались пламя костра и мигающие на небе звезды. Около огня
сидели стрелки: один что-то рассказывал, другие смеялись.
И вот мы опять едем тем же проселком; открывается знакомый бор и гора, покрытая орешником, а тут и брод через реку, этот брод, приводивший меня двадцать лет тому назад
в восторг, —
вода брызжет, мелкие камни хрустят, кучера кричат, лошади упираются… ну вот и село, и дом священника, где он
сиживал на лавочке
в буром подряснике, простодушный, добрый, рыжеватый, вечно
в поту, всегда что-нибудь прикусывавший и постоянно одержимый икотой; вот и канцелярия, где земский Василий Епифанов, никогда не бывавший трезвым, писал свои отчеты, скорчившись над бумагой и держа перо у самого конца, круто подогнувши третий палец под него.
Всё болело; голова у меня была мокрая, тело тяжелое, но не хотелось говорить об этом, — всё кругом было так странно: почти на всех стульях комнаты
сидели чужие люди: священник
в лиловом, седой старичок
в очках и военном платье и еще много; все они
сидели неподвижно, как деревянные, застыв
в ожидании, и слушали плеск
воды где-то близко. У косяка двери стоял дядя Яков, вытянувшись, спрятав руки за спину. Дед сказал ему...
В субботу, перед всенощной, кто-то привел меня
в кухню; там было темно и тихо. Помню плотно прикрытые двери
в сени и
в комнаты, а за окнами серую муть осеннего вечера, шорох дождя. Перед черным челом печи на широкой скамье
сидел сердитый, непохожий на себя Цыганок; дедушка, стоя
в углу у лохани, выбирал из ведра с
водою длинные прутья, мерял их, складывая один с другим, и со свистом размахивал ими по воздуху. Бабушка, стоя где-то
в темноте, громко нюхала табак и ворчала...
Галактион сам стал у штурвала, чтобы проехать как можно дальше. Ненагруженный пароход
сидел всего на четырех четвертях, а
воды в Ключевой благодаря ненастью
в горах было достаточно. Но не прошло и четверти часа, как на одном повороте «Компания» врезалась
в мель.
Она несколько раз давала случай Серафиме вставить словечко, — не прежнее время, когда девки
сидели, набравши
воды в рот, как немые.
Со страстным увлеченьем, громко, порывисто говорила взволнованным голосом Марья Ивановна. Глаза горели у ней, будто у исступленной. Немало тому подвился Марко Данилыч, подивилась и Дарья Сергевна, а Дуня, опустя взоры,
сидела как
в воду опущенная. Изредка лишь бледные ее губы судорожно вздрагивали.
«
Сидя на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья
в воду пустые горшки грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки дули холодные и
в тот год весь хлеб пропал — не воротили на семена…» А еще однажды при Тане же приходила
в келарню из обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая, с камилавкой на боку, мать Меропея…
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как
в воду опущенная, молча
сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч
в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился
в мельницу. Отец Христофор, не такой, каким он
сидел в бричке, а
в полном облачении и с кропилом
в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой
водой, и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.
Осмотрев больного, Иван Семенович заставил его сесть, набрал
в гуттаперчевый баллон теплой
воды и, введя наконечник между зубами больного, проспринцевал ему рот: вышла масса вязкой, тягучей слизи. Больной
сидел, кашляя и перхая, а Иван Семенович продолжал энергично спринцевать: как он не боялся, что больной захлебнется?.. С каждым новым спринцеванием слизь выделялась снова и снова; я был поражен, что такое невероятное количество слизи могло уместиться во рту человека.
По темной, крутой лестнице я поднялся во второй этаж и позвонил.
В маленькой комнатке
сидел у стола бледный человек лет тридцати,
в синей блузе с расстегнутым воротом; его русые усы и бородка были
в крови, около него на полу стоял большой глиняный таз; таз был полон алою
водою, и
в ней плавали черные сгустки крови. Молодая женщина, плача, колола кухонным ножом лед.
Для вящей убедительности на виньетке были изображены три голых человека изрядного телосложения, из коих один стоял под душем, другой
сидел в ванне, а третий с видимым наслаждением опрокидывал себе
в глотку огромную кружку
воды…
С ощущением бессилия и душевной безвкусицы я клал карандаши и альбом на скамейку лодки и подолгу
сидел без движения, глядя, как вокруг, шевеля застоявшуюся сверкающую
воду, бегали долгоногие водяные комары с светлыми чашечками на концах лапок, как
в тине тихо и томно проплывали разомлевшие лягушки или раки вспахивали хвостами мутное дно.
Знакомство с купленным мальчиком завязать было трудно. Даже
в то время, когда пан Уляницкий уходил
в свою должность, его мальчик
сидел взаперти, выходя лишь за самыми необходимыми делами: вынести сор, принести
воды, сходить с судками за обедом. Когда мы при случае подходили к нему и заговаривали, он глядел волчком, пугливо потуплял свои черные круглые глаза и старался поскорее уйти, как будто разговор с нами представлял для него опасность.
Пока мать плескалась
в воде с непонятным для меня наслаждением, я
сидел на скамье, надувшись, глядел на лукавую зыбь, продолжавшую играть так же заманчиво осколками неба и купальни, и сердился…
Однажды,
сидя еще на берегу, он стал дразнить моего старшего брата и младшего Рыхлинского, выводивших последними из
воды. Скамеек на берегу не было, и, чтобы надеть сапоги, приходилось скакать на одной ноге, обмыв другую
в реке. Мосье Гюгенет
в этот день расшалился, и, едва они выходили из
воды, он кидал
в них песком. Мальчикам приходилось опять лезть
в воду и обмываться. Он повторил это много раз, хохоча и дурачась, пока они не догадались разойтись далеко
в стороны, захватив сапоги и белье.