Неточные совпадения
Он
сел, открыл
на коленях у себя небольшой ручной чемодан, очень изящный, с уголками оксидированного серебра. В нем — несессер, в сумке верхней его
крышки — дорогой портфель, в портфеле какие-то бумаги, а в одном из его отделений девять сторублевок, он сунул сторублевки во внутренний карман пиджака, а
на их место положил 73 рубля. Все это он делал машинально, не оценивая: нужно или не нужно делать так? Делал и думал...
Если кипятить воду под
крышкой, то вода испарится и
сядет каплями под
крышкой, стечет вниз и опять станет вода. Собрать эту воду и выставить
на мороз — опять станет лед.
Когда я согласился, он
сел на постели, не спуская ног
на пол, и уже тоном приказания велел мне поставить сундук
на постель, к его ногам. Ключ висел у него
на гайтане, вместе с нательным крестом. Оглянув темные углы кухни, он важно нахмурился, отпер замок, подул
на крышку сундука, точно она была горячая, и, наконец приподняв ее, вынул несколько пар белья.
Обе казачки идут в хату; грубые руки, не привыкшие к мелким предметам, с дрожанием сдирают
крышку с драгоценной коробочки со спичками, которые составляют редкость
на Кавказе. Пришедшая мужественная казачка
садится на приступок с очевидным намерением поболтать.
За этим пароксизмом последовал быстрый упадок сил. Пепко
сел на пол и умолк. В единственное окно моего гроба глядело уже летнее утро. Какой-то нерешительный свет бродил по дешевеньким обоям, по расщелявшемуся деревянному полу, по гробовой крышке-потолку, точно чего-то искал и не находил. Пепко сидел, презрительно мотал головой и, взглядывая
на меня, еще более презрительно фыркал. Потом он достал из кармана несколько написанных листов и, бросив их мне в физиономию, проворчал...
Комната женщины была узкая, длинная, а потолок её действительно имел форму
крышки гроба. Около двери помещалась печка-голландка, у стены, опираясь в печку спинкой, стояла широкая кровать, против кровати — стол и два стула по бокам его. Ещё один стул стоял у окна, — оно было тёмным пятном
на серой стене. Здесь шум и вой ветра были слышнее. Илья
сел на стул у окна, оглядел стены и, заметив маленький образок в углу, спросил...
В открытые сундуки, как
на пожаре, без всякого порядка укладывалось теперь все, что попадало под руку: столовое белье, чайная посуда, серебро и даже лампы, которые Гордей Евстратыч недавно привез из города. Скоро сундуки были полны, но Татьяна Власьевна заталкивала под отдувавшуюся
крышку еще снятые с мебели чехлы и заставляла Нюшу давить
крышку коленкой и
садиться на нее.
Я направился к хозяйке, — надо было поздороваться, но вдруг все зашикали, замахали мне, чтобы я не стучал ногами. Стало тихо. Подняли
крышку у рояля,
села какая-то дама, щуря свои близорукие глаза
на ноты, и к роялю подошла моя Маша, разодетая, красивая, но красивая как-то особенно, по-новому, совсем не похожая
на ту Машу, которая весной приходила ко мне
на мельницу; она запела...
Он
сел за свой письменный стол, бережно поставил
на него шкатулку, дрожащею рукою отпер ее и поднял
крышку.
Наконец дверь отворялась и замученный денщик объявлял: «Кушать готово!» В столовой встречал их багровый, распаренный в кухонной духоте и сердитый Самойленко; он злобно глядел
на них и с выражением ужаса
на лице поднимал
крышку с супника и наливал обоим по тарелке и, только когда убеждался, что они едят с аппетитом и что кушанье им нравится, легко вздыхал и
садился в свое глубокое кресло.
Прочитав это письмо, князь сделался еще более мрачен; велел сказать лакею, что обедать он не пойдет, и по уходе его, запершись в кабинете,
сел к своему столу, из которого, по прошествии некоторого времени, вынул знакомый нам ящик с револьвером и стал глядеть
на его
крышку, как бы прочитывая сделанную
на ней надпись рукою Елены.
За час до обеда Афанасий Иванович закушивал снова, выпивал старинную серебряную чарку водки, заедал грибками, разными сушеными рыбками и прочим. Обедать
садились в двенадцать часов. Кроме блюд и соусников,
на столе стояло множество горшочков с замазанными
крышками, чтобы не могло выдохнуться какое-нибудь аппетитное изделие старинной вкусной кухни. За обедом обыкновенно шел разговор о предметах, самых близких к обеду.
Она привыкла к тому, что эти мысли приходили к ней, когда она с большой аллеи сворачивала влево
на узкую тропинку; тут в густой тени слив и вишен сухие ветки царапали ей плечи и шею, паутина
садилась на лицо, а в мыслях вырастал образ маленького человечка неопределенного пола, с неясными чертами, и начинало казаться, что не паутина ласково щекочет лицо и шею, а этот человечек; когда же в конце тропинки показывался жидкий плетень, а за ним пузатые ульи с черепяными
крышками, когда в неподвижном, застоявшемся воздухе начинало пахнуть и сеном и медом и слышалось кроткое жужжанье пчел, маленький человечек совсем овладевал Ольгой Михайловной.
Поленька подняла
крышку, положила тетрадку рукописных нот
на пюпитр и
села, а Эмеренция стала подле нее, едва заметно, но мило рисуясь под устремленными взорами Бориса Андреича и Петра Васильича и по временам поднося платок к губам.
Мерик. Для слабого человека это первая гибель.
Сядет этакая верхом
на шею и… (машет рукой) и —
крышка тебе!
— Не знаю, как Иван Левонов, а вот, девки, Аринка санинская, — это уж верно, что еретица. Ее давно оговаривали, а нынче
на святках испытание сделали девки. Как жарили яичницу, воткнули нож под
крышку стола, где Аринке сидеть.
Сели, значит, яичницу есть, и Аринка
села. Вдруг встала. «Тошно!» — говорит и вышла из-за стола… Сколько шуму было! Тут же жених ее был
на вечорке: «А ну тебя, говорит, не стану я с тобой жениться, мне моя душа дороже!»