Неточные совпадения
И, уехав домой, ни минуты не медля, чтобы не замешивать никого и все концы
в воду, сам нарядился жандармом, оказался
в усах и бакенбардах — сам черт бы не узнал. Явился
в доме, где был Чичиков, и, схвативши первую бабу, какая попалась,
сдал ее двум чиновным молодцам, докам тоже, а сам прямо явился,
в усах и с ружьем, как следует, к часовым...
Не успел совершенно выкарабкаться из объятий председателя, как очутился уже
в объятиях полицеймейстера; полицеймейстер
сдал его инспектору врачебной управы; инспектор врачебной управы — откупщику, откупщик — архитектору…
— Да, может быть, воевода и
сдал бы, но вчера утром полковник, который
в Буджаках, пустил
в город ястреба с запиской, чтобы не отдавали города; что он идет на выручку с полком, да ожидает только другого полковника, чтоб идти обоим вместе. И теперь всякую минуту ждут их… Но вот мы пришли к дому.
«
В неделю, скажет, набросать подробную инструкцию поверенному и отправить его
в деревню, Обломовку заложить, прикупить земли, послать план построек, квартиру
сдать, взять паспорт и ехать на полгода за границу, сбыть лишний жир, сбросить тяжесть, освежить душу тем воздухом, о котором мечтал некогда с другом, пожить без халата, без Захара и Тарантьева, надевать самому чулки и снимать с себя сапоги, спать только ночью, ехать, куда все едут, по железным дорогам, на пароходах, потом…
Да, видно, Бог прогневался.
Как восемь лет исполнилось
Сыночку моему,
В подпаски свекор
сдал его.
Однажды жду Федотушку —
Скотина уж пригналася,
На улицу иду.
Там видимо-невидимо
Народу! Я прислушалась
И бросилась
в толпу.
Гляжу, Федота бледного
Силантий держит за ухо.
«Что держишь ты его?»
— Посечь хотим маненичко:
Овечками прикармливать
Надумал он волков! —
Я вырвала Федотушку,
Да с ног Силантья-старосту
И сбила невзначай.
— Я Марье Семеновне всегда советовал
сдать в аренду, потому что она не выгадает, — приятным голосом говорил помещик с седыми усами,
в полковничьем мундире старого генерального штаба. Это был тот самый помещик, которого Левин встретил у Свияжского. Он тотчас узнал его. Помещик тоже пригляделся к Левину, и они поздоровались.
— Чтобы вам было проще со мной, я скажу о себе: подкидыш, воспитывалась
в сиротском приюте, потом
сдали в монастырскую школу, там выучилась золотошвейному делу, потом была натурщицей, потом [
В раннем варианте чернового автографа после: потом — зачеркнуто: три года жила с одним живописцем, натурщицей была, потом меня отбил у него один писатель, но я через год ушла от него, служила.] продавщицей
в кондитерской, там познакомился со мной Иван.
— Игнаша! Не
сдавай Порт-Артур, бей черта
в лоб! Защита! Кр-расота моя, ты!
Вступительный экзамен
в гимназию Дронов
сдал блестяще, Клим — не выдержал. Это настолько сильно задело его, что, придя домой, он ткнулся головой
в колена матери и зарыдал. Мать ласково успокаивала его, сказала много милых слов и даже похвалила...
И, крепко пожимая руку его, начала жаловаться: нельзя
сдавать квартиру,
в которой скрипят двери, не притворяются рамы, дымят печи.
Видит студентов на коленях пред его дворцом, недавно этих студентов
сдавали в солдаты; он знает, что из среды студенчества рекрутируется большинство революционеров.
До Риги ехали
в разных вагонах, а
в Риге Самгин сделал внушительный доклад Кормилицыну, настращал его возможностью и даже неизбежностью разных скандалов, несчастий, убедил немедленно отправить беженцев на Орел,
сдал на руки ему Осипа и
в тот же вечер выехал
в Петроград, припоминая и взвешивая все, что дала ему эта поездка.
— Вот бы вас, господ, года на три
в мужики
сдавать, как нашего брата
в солдаты
сдают. Выучились где вам полагается, и — поди
в деревню, поработай там
в батраках у крестьян, испытай ихнюю жизнь до точки.
— Игнаша, герой! Неужто
сдашь, и-эхх! — и, подбежав к Макарову, боднул его
в бок головою, схватил за ворот, но доктор оторвал его от себя и опрокинул пинком ноги. Тот закричал...
Жил я не
в трактире, а у сестры мачехи, она
сдавала комнаты со столом для гимназистов.
Две комнаты своей квартиры доктор
сдавал: одну — сотруднику «Нашего края» Корневу, сухощавому человеку с рыжеватой бородкой, детскими глазами и походкой болотной птицы, другую — Флерову, человеку лет сорока,
в пенсне на остром носу, с лицом, наскоро слепленным из мелких черточек и тоже сомнительно украшенным редкой, темной бородкой.
— Не
сдавай, Игнат! — кричали
в толпе.
— Ну — чего ж вы хотите? С начала войны загнали целую армию
в болото,
сдали немцам
в плен. Винтовок не хватает, пушек нет, аэропланов… Солдаты все это знают лучше нас…
— Годится, на всякий случай, — сухо откликнулась она. — Теперь — о делах Коптева, Обоимовой. Предупреждаю: дела такие будут повторяться. Каждый член нашей общины должен, посмертно или при жизни, — это
в его воле, —
сдавать свое имущество общине. Брат Обоимовой был член нашей общины, она — из другой, но недавно ее корабль соединился с моим. Вот и все…
Я приехал
в Казань, опустошенную и погорелую. По улицам, наместо домов, лежали груды углей и торчали закоптелые стены без крыш и окон. Таков был след, оставленный Пугачевым! Меня привезли
в крепость, уцелевшую посереди сгоревшего города. Гусары
сдали меня караульному офицеру. Он велел кликнуть кузнеца. Надели мне на ноги цепь и заковали ее наглухо. Потом отвели меня
в тюрьму и оставили одного
в тесной и темной конурке, с одними голыми стенами и с окошечком, загороженным железною решеткою.
Губернатору лучше бы, если б мы, минуя Нагасаки, прямо
в Едо пришли: он отслужил свой год и,
сдав должность другому, прибывшему на смену, готовился отправиться сам
в Едо, домой, к семейству, которое удерживается там правительством и служит порукой за мужа и отца, чтоб он не нашалил как-нибудь на границе.
Но и инсургенты платят за это хорошо. На днях они объявили, что готовы
сдать город и просят прислать полномочных для переговоров. Таутай обрадовался и послал к ним девять чиновников, или мандаринов, со свитой. Едва они вошли
в город, инсургенты предали их тем ужасным, утонченным мучениям, которыми ознаменованы все междоусобные войны.
«Вот какое различие бывает во взглядах на один и тот же предмет!» — подумал я
в ту минуту, а через месяц, когда, во время починки фрегата
в Портсмуте,
сдавали порох на сбережение
в английское адмиралтейство, ужасно роптал, что огня не дают и что покурить нельзя.
Поплыли казаки дальше. Выплыли
в широкую, быструю реку Иртыш. По Иртышу-реке проплыли день, подплыли к городку хорошему и остановились. Пошли казаки
в городок. Только стали подходить, начали
в них татары стрелы пускать и поранили трех казаков. Послал Ермак переводчика сказать татарам, чтобы
сдали город, а то всех перебьют. Переводчик пошел, вернулся и говорит: «Тут живет Кучумов слуга Атик Мурза Качара. У него силы много, и он говорит, что не
сдаст городка».
Когда прошение было прочитано и закрестовано, то у всех словно отлегло от сердца. Запаковали бумагу
в конверт, запечатали и
сдали на почту.
— Простите меня, ради Христа, атаманы-молодцы! — говорил он, кланяясь миру
в ноги, — оставляю я мою дурость на веки вечные, и сам вам тоё мою дурость с рук на руки
сдам! только не наругайтесь вы над нею, ради Христа, а проводите честь честью к стрельцам
в слободу!
Глядь —
в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось
в другой раз быть дурнем, и чертаньё пошло снова драть горло: «Дурень, дурень!» — так, что стол дрожал и карты прыгали по столу. Дед разгорячился;
сдал в последний раз. Опять идет ладно. Ведьма опять пятерик; дед покрыл и набрал из колоды полную руку козырей.
Сдал, да и захворал, слег, лежал недели три, затем вдруг размягчение
в мозгу произошло, и
в пять дней скончался.
Ну, а подполковник казенную сумму
сдал — благополучно и всем на удивленье, потому что никто уже у него денег
в целости не предполагал.
Тоже не может быть виноват и конвойный, которого обязанность состояла
в том, чтобы счетом принять там-то столько-то и там-то
сдать столько же.
Это их не занимало, а занимало их только то, чтобы исполнить всё то, что по закону требовалось
в этих случаях:
сдать куда следует мертвых и их бумаги и вещи и исключить их из счета тех, которых надо везти
в Нижний, а это было очень хлопотно, особенно
в такую жару.
Нехлюдову хотелось изменить свою внешнюю жизнь:
сдать большую квартиру, распустить прислугу и переехать
в гостиницу.
Он едва повидался с Аяновым, перетащил к нему вещи с своей квартиры, а последнюю
сдал. Получив от опекуна — за заложенную землю — порядочный куш денег, он
в январе уехал с Кириловым, сначала
в Дрезден, на поклон «Сикстинской мадонне», «Ночи» Корреджио, Тициану, Поль Веронезу и прочим, и прочим.
И сделала повелительный жест рукой, чтоб он шел. Он вышел
в страхе, бледный,
сдал все на руки Якову, Василисе и Савелью и сам из-за угла старался видеть, что делается с бабушкой. Он не спускал глаз с ее окон и дверей.
Здесь Сандунова выстроила хорошие бани и
сдала их
в аренду Ламакиной, а та, сохранив обогащавшие ее старые бани, не пожалела денег на обстановку для новых.
А если гость пьяненький, он получал с него так: выпил, положим, гость три рюмки водки и съел три пирожка. Значит, за три рюмки и три пирожка надо
сдать в буфет 60 копеек.
В 1868 году приказчик Турина, И. Я. Тестов, уговорил Патрикеева, мечтавшего только о славе, отобрать у Егорова трактир и
сдать ему.
Если последний давал на чай, то чайные деньги
сдавали в буфет на учет и делили после.
Дети
в Хитровке были
в цене: их
сдавали с грудного возраста
в аренду, чуть не с аукциона, нищим.
Моющийся
сдавал платье
в раздевальню, получал жестяной номерок на веревочке, иногда надевал его на шею или привязывал к руке, а то просто нацеплял на ручку шайки и шел мыться и париться. Вор, выследив
в раздевальне, ухитрялся подменить его номерок своим, быстро выходил, получал платье и исчезал с ним. Моющийся вместо дорогой одежды получал рвань и опорки.
Мосолов, сам тамбовский помещик,
сдал дом под номера какому-то земляку-предпринимателю, который умер
в конце восьмидесятых годов, но и его преемник продолжал хранить традиции первого.
Когда Василия Голицына, по проискам врагов,
в числе которых был Троекуров, сослали и секвестровали его имущество, Петр I подарил его дом грузинскому царевичу, потомки которого уже не жили
в доме, а
сдавали его внаем под торговые здания.
В 1871 году дом был продан какому-то купцу. Дворец превратился
в трущобу.
После смерти Шувалова,
в конце девяностых годов, Волконский
сдал свой дом
в аренду кондитеру Завьялову. На роскошном барском особняке появилась вывеска...
То же самое произошло и с домом Троекурова. Род Троекуровых вымер
в первой половине XVIII века, и дом перешел к дворянам Соковниным, потом к Салтыковым, затем к Юрьевым, и, наконец,
в 1817 году был куплен «Московским мещанским обществом», которое поступило с ним чисто по-мещански:
сдало его под гостиницу «Лондон», которая вскоре превратилась
в грязнейший извозчичий трактир, до самой революции служивший притоном шулеров, налетчиков, барышников и всякого уголовного люда.
— Не было бы. Ведь их
в квартиру пускать нельзя без нее… А народ они грамотный и сцену знают. Некоторые — бывшие артисты…
В два дня пьесу стряпаем: я — явление, другой — явление, третий — явление, и кипит дело… Эллен, ты угощай завтраком гостя, а я займусь пьесой… Уж извините меня… Завтра утром
сдавать надо… Посидите с женой.
В это время Елисеев
в своем «дворце Бахуса» отделал роскошное помещение с лепными потолками и
сдал его Кружку. Тут были и удобные, сокровенные комнаты для «железки», и залы для исполнительных собраний, концертов, вечеров.
Чего-чего не заставляло делать пожарных тогдашнее начальство, распоряжавшееся пожарными, как крепостными! Употребляли их при своих квартирах для работ и даже внаем
сдавали. Так,
в семидесятых годах обер-полицмейстер Арапов разрешил своим друзьям — антрепренерам клубных театров брать пожарных на роли статистов…
Отыскали новое помещение, на Мясницкой. Это красивый дом на углу Фуркасовского переулка. Еще при Петре I принадлежал он Касимовскому царевичу, потом Долгорукову, умершему
в 1734 году
в Березове
в ссылке, затем Черткову, пожертвовавшему свою знаменитую библиотеку городу, и
в конце концов купчиха Обидина купила его у князя Гагарина, наследника Чертковых, и
сдала его под Кружок.
Домовладельцы рады-радешеньки
сдать кому-нибудь свои постройки не только
в аренду, но даже
в бесплатное пользование, лишь бы кто-нибудь охранял их от расхищения.
Они должны были
в том году кончить курс и объявили, что будут держать (или, как говорится
в Академии:
сдавать) экзамен прямо на степень доктора медицины; теперь они оба работали для докторских диссертаций и уничтожали громадное количество лягушек; оба они выбрали своею специальностью нервную систему и, собственно говоря, работали вместе; но для диссертационной формы работа была разделена: один вписывал
в материалы для своей диссертации факты, замечаемые обоими по одному вопросу, другой по другому.