Неточные совпадения
Положимте, что так.
Блажен, кто верует, тепло ему на
свете! —
Ах! боже мой! ужли я здесь опять,
В Москве! у вас! да как же вас узнать!
Где время то? где возраст тот невинный,
Когда, бывало, в вечер длинный
Мы с вами явимся,
исчезнем тут и там,
Играем и шумим по стульям и столам.
А тут ваш батюшка с мадамой, за пикетом;
Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!
Вы помните? вздрогнём, что скрипнет столик,
дверь…
Там нашли однажды собаку, признанную бешеною потому только, что она бросилась от людей прочь, когда на нее собрались с вилами и топорами,
исчезла где-то за горой; в овраг свозили падаль; в овраге предполагались и разбойники, и волки, и разные другие существа, которых или в том краю, или совсем на
свете не было.
Едва ли кто-нибудь, кроме матери, заметил появление его на
свет, очень немногие замечают его в течение жизни, но, верно, никто не заметит, как он
исчезнет со
света; никто не спросит, не пожалеет о нем, никто и не порадуется его смерти.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев на огонь. Резко зачернелись они на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились и пошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение
света ударило, порывисто дрожа, во все стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмись белый голубок, — налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся на одном месте, весь обливаясь горячим блеском, и
исчез, звеня крылами.
Долго продолжается эта борьба; но как несказанно великолепен и ясен становится день, когда
свет наконец восторжествует и последние волны согретого тумана то скатываются и расстилаются скатертями, то извиваются и
исчезают в глубокой, нежно сияющей вышине…
А теперь я от себя прибавлю только то, что на другой же день мы с Ермолаем чем
свет отправились на охоту, а с охоты домой, что чрез неделю я опять зашел к Радилову, но не застал ни его, ни Ольги дома, а через две недели узнал, что он внезапно
исчез, бросил мать, уехал куда-то с своей золовкой.
Бледно-серое небо светлело, холодело, синело; звезды то мигали слабым
светом, то
исчезали; отсырела земля, запотели листья, кое-где стали раздаваться живые звуки, голоса, и жидкий, ранний ветерок уже пошел бродить и порхать над землею.
Картина была чудесная: около огней дрожало и как будто замирало, упираясь в темноту, круглое красноватое отражение; пламя, вспыхивая, изредка забрасывало за черту того круга быстрые отблески; тонкий язык
света лизнет голые сучья лозника и разом
исчезнет; острые, длинные тени, врываясь на мгновенье, в свою очередь добегали до самых огоньков: мрак боролся со
светом.
— Так
исчезнет свет ложный! Воспоем славу невидимому творцу всего видимого, великому духу!
Поцеловав его в лоб, она
исчезла, и, хотя это вышло у нее как-то внезапно, Самгин был доволен, что она ушла. Он закурил папиросу и погасил огонь; на пол легла мутная полоса
света от фонаря и темный крест рамы; вещи сомкнулись; в комнате стало тесней, теплей. За окном влажно вздыхал ветер, падал густой снег, город был не слышен, точно глубокой ночью.
Кутузов, задернув драпировку, снова явился в зеркале, большой, белый, с лицом очень строгим и печальным. Провел обеими руками по остриженной голове и, погасив
свет,
исчез в темноте более густой, чем наполнявшая комнату Самгина. Клим, ступая на пальцы ног, встал и тоже подошел к незавешенному окну. Горит фонарь, как всегда, и, как всегда, — отблеск огня на грязной, сырой стене.
Разыгрался ветер, шумели сосны, на крыше что-то приглушенно посвистывало; лунный
свет врывался в комнату,
исчезал в ней, и снова ее наполняли шорохи и шепоты тьмы. Ветер быстро рассеял короткую ночь весны, небо холодно позеленело. Клим окутал одеялом голову, вдруг подумав...
Самгин мог бы сравнить себя с фонарем на площади: из улиц торопливо выходят, выбегают люди; попадая в круг его
света, они покричат немножко, затем
исчезают, показав ему свое ничтожество. Они уже не приносят ничего нового, интересного, а только оживляют в памяти знакомое, вычитанное из книг, подслушанное в жизни. Но убийство министра было неожиданностью, смутившей его, — он, конечно, отнесся к этому факту отрицательно, однако не представлял, как он будет говорить о нем.
В саду стало тише, светлей, люди
исчезли, растаяли; зеленоватая полоса лунного
света отражалась черною водою пруда, наполняя сад дремотной, необременяющей скукой. Быстро подошел человек в желтом костюме, сел рядом с Климом, тяжко вздохнув, снял соломенную шляпу, вытер лоб ладонью, посмотрел на ладонь и сердито спросил...
С этой минуты
исчез старый Евсеич, как будто его на
свете не было,
исчез без остатка, как умеют
исчезать только «старатели» русской земли.
Ведь уж все тогда было покончено: ее он потерял, уступил, она погибла для него,
исчезла — о, приговор тогда был легче ему, по крайней мере казался неминуемым, необходимым, ибо для чего же было оставаться на
свете?
Он иногда утомлялся,
исчезал на месяцы и, возвращаясь, бывал встречаем опять той же улыбкой, тихим
светом глаз, шепотом нежной, кроткой любви.
Он взглянул на нее, она отвечала ему странным взглядом, «русалочным», по его выражению: глаза будто стеклянные, ничего не выражающие. В них блеснул какой-то торопливый
свет и
исчез.
На другой день было еще темно, когда я вместе с казаком Белоножкиным вышел с бивака. Скоро начало светать; лунный
свет поблек; ночные тени
исчезли; появились более мягкие тона. По вершинам деревьев пробежал утренний ветерок и разбудил пернатых обитателей леса. Солнышко медленно взбиралось по небу все выше и выше, и вдруг живительные лучи его брызнули из-за гор и разом осветили весь лес, кусты и траву, обильно смоченные росой.
Идиллия нынче не в моде, и я сам вовсе не люблю ее, то есть лично я не люблю, как не люблю гуляний, не люблю спаржи, — мало ли, до чего я не охотник? ведь нельзя же одному человеку любить все блюда, все способы развлечений; но я знаю, что эти вещи, которые не по моему личному вкусу, очень хорошие вещи, что они по вкусу, или были бы по вкусу, гораздо большему числу людей, чем те, которые, подобно мне, предпочитают гулянью — шахматную игру, спарже — кислую капусту с конопляным маслом; я знаю даже, что у большинства, которое не разделяет моего вкуса к шахматной игре, и радо было бы не разделять моего вкуса к кислой капусте с конопляным маслом, что у него вкусы не хуже моих, и потому я говорю: пусть будет на
свете как можно больше гуляний, и пусть почти совершенно
исчезнет из
света, останется только античною редкостью для немногих, подобных мне чудаков, кислая капуста с конопляным маслом!
Струя
света падала на ее белокурую головку, заливала ее всю, но, несмотря на это, она как-то слабо выделялась на фоне серого камня странным и маленьким туманным пятнышком, которое, казалось, вот-вот расплывется и
исчезнет.
В Коус я приехал часов в девять вечера, узнал, что Брук Гауз очень не близок, заказал на другое утро коляску и пошел по взморью. Это был первый теплый вечер 1864. Море, совершенно покойное, лениво шаля, колыхалось; кой-где сверкал,
исчезая, фосфорический
свет; я с наслаждением вдыхал влажно-йодистый запах морских испарений, который люблю, как запах сена; издали раздавалась бальная музыка из какого-то клуба или казино, все было светло и празднично.
Тут было не до разбора — помню только, что в первые минуты ее голос провел нехорошо по моему сердцу, но и это минутное впечатление
исчезло в ярком
свете радости.
Но вот на востоке стала разгораться заря, и комета пропала. Ночные тени в лесу
исчезли; по всей земле разлился серовато-синий
свет утра. И вдруг яркие солнечные лучи вырвались из-под горизонта и разом осветили все море.
Неугомонный человек
исчез как метеор. Ечкин поражал Галактиона своею необыкновенной энергией, смелостью и уменьем выпутаться из какого угодно положения. Сначала он относился к нему с некоторым предубеждением, как к жиду, но теперь это детское чувство совершенно заслонялось другими соображениями. Вот как нужно жить на белом
свете, вот как работать.
Как дым,
исчезнут все сомненья, как восходящее солнце, возвысится душа твоя во
свете, и посрамленный враг убежит…
Блеснул в окно каюты яркий кроваво-красный
свет и тотчас
исчез.
Но только
свет луны двурогой
Исчез пред утренней зарей,
Весь Киев новою тревогой
Смутился.
В комнате было темно, ночник погасал, полосы
света то вдруг обливали всю комнату, то чуть-чуть мелькали по стене, то
исчезали совсем.
Мы миновали православное кладбище, поднявшись на то самое возвышение дороги, которое когда-то казалось мне чуть не краем
света, и откуда мы с братом ожидали «рогатого попа». Потом и улица, и дом Коляновских
исчезли за косогором… По сторонам тянулись заборы, пустыри, лачуги, землянки, перед нами лежала белая лента шоссе, с звенящей телеграфной проволокой, а впереди, в дымке пыли и тумана, синела роща, та самая, где я когда-то в первый раз слушал шум соснового бора…
Потом таинственные господа
исчезли в широком
свете, Гапка умерла, и капитан по своей доброте взял покинутого сироту к себе на кухню…
Но после к плену он привык,
Стал понимать чужой язык,
Был окрещен святым отцом,
И, с шумным
светом незнаком,
Уже хотел во цвете лет
Изречь монашеский обет,
Как вдруг однажды он
исчезОсенней ночью.
Натаскали огромную кучу хвороста и прошлогодних сухих листьев и зажгли костер. Широкий столб веселого огня поднялся к небу. Точно испуганные, сразу
исчезли последние остатки дня, уступив место мраку, который, выйдя из рощи, надвинулся на костер. Багровые пятна пугливо затрепетали по вершинам дубов, и казалось, что деревья зашевелились, закачались, то выглядывая в красное пространство
света, то прячась назад в темноту.
Круг
света помещался на столе, и в пепельнице лежащая шоколадная женщина
исчезла под грудой окурков.
Звезды
исчезали в каком-то светлом дыме; неполный месяц блестел твердым блеском;
свет его разливался голубым потоком по небу и падал пятном дымчатого золота на проходившие близко тонкие тучки; свежесть воздуха вызывала легкую влажность на глаза, ласково охватывала все члены, лилась вольною струею в грудь.
Чистейшие духи тогда сверхъестественно как бы
исчезнут в Самом Боге, как бы во мраке непостижимого и неприступного
света» (с. 361–362).
Как же, как же. Как говорится: того согрей, тем
свету дай и все притом благословляй.(Зое, тихо.) Жми ее, жми.(
Исчезает.)
Все это, не умирая, не
исчезая, — только прикрыто дневным
светом; как видимые предметы, не умирая, — к ночи прикрыты ночной тьмой.
Тот, кто обожает высшего, у того гордость
исчезает из сердца так же, как
свет костра при
свете солнца. Тот, чье сердце чисто и в ком нет гордости, кто кроток, постоянен и прост, кто смотрит на всякое существо, как на своего друга, и любит каждую душу, как свою, кто одинаково обращается с каждым с нежностью и любовью, кто желает творить добро и оставил тщеславие, — в сердце того человека живет владыка жизни.
С приближением солнца все бледнели и сокращались молнии: они вздрагивали все реже и реже и
исчезли, наконец, затопленные отрезвляющим и несомнительным
светом возникавшего дня…
Как только вошел я в аудиторию, я почувствовал, как личность моя
исчезает в этой толпе молодых, веселых лиц, которая в ярком солнечном
свете, проникавшем в большие окна, шумно колебалась по всем дверям и коридорам.
Но вот огни
исчезают в верхних окнах, звуки шагов и говора заменяются храпением, караульщик по-ночному начинает стучать в доску, сад стал и мрачнее и светлее, как скоро
исчезли на нем полосы красного
света из окон, последний огонь из буфета переходит в переднюю, прокладывая полосу
света по росистому саду, и мне видна через окно сгорбленная фигура Фоки, который в кофточке, со свечой в руках, идет к своей постели.
Это была настоящая работа гномов, где покрытые сажей человеческие фигуры вырывались из темноты при неровно вспыхивавшем пламени в горнах печей, как привидения, и сейчас же
исчезали в темноте, которая после каждой волны
света казалась чернее предыдущей, пока глаз не осваивался с нею.
Хотя на петербургском горизонте появляется ежесезонно многое множество личностей, которым вообще можно дать имя метеоров: они появляются, вертятся, иногда на мгновенье блистают и потом
исчезают неведомо куда и неведомо когда, никем не замеченные, никем не вспоминаемые, на другой же день всеми забытые; но та личность, которую мы имеем в виду представить читателю, приобрела себе некоторую известность в петербургском
свете и вообще была заметна.
Над столом висит лампа, за углом печи — другая. Они дают мало
света, в углах мастерской сошлись густые тени, откуда смотрят недописанные, обезглавленные фигуры. В плоских серых пятнах, на месте рук и голов, чудится жуткое, — больше, чем всегда, кажется, что тела святых таинственно
исчезли из раскрашенных одежд, из этого подвала. Стеклянные шары подняты к самому потолку, висят там на крючках, в облачке дыма, и синевато поблескивают.
Я вышел на
свет, и она, сконфуженно засмеясь,
исчезла.
Меж тем погода улучшилась: ветер утратил резкость, сырость
исчезла, и солнечный
свет окреп; хотя ярко он еще не вырывался из туч, но стал теплее тоном. Прошло четверть часа, и Бутлер действительно появился, если не навеселе, то прогнав тяжкий вчерашний хмель стаканчиком полезных размеров.
Потом эти огни сбежали далеко вниз, отразились в каком-то клочке воды, потом совсем
исчезли, и мимо окна, шипя и гудя, пробежала гранитная скала так близко, что на ней ясно отражался желтый
свет из окон вагона…
Этот-то ночной
свет и был причиной того, что на Васильевском острове все были убеждены, что «чародей» по ночам справляет «шабаш», почетным гостем на котором бывает сам дьявол в образе ворона. Утверждали также, что патер Вацлав
исчезает на несколько дней из своей избушки, улетая из нее в образе филина. Бывавшие у патера Вацлава днем за лекарственными травами, по общему говору, имевшими чудодейственную силу от груди и живота, тоже оставались под тяжелым впечатлением.
Голос призрака, казалось, шел из пространства, он не шевелил губами, произнося слова, и смотрел на князя строгим, суровым взглядом. Едва он окончил свою речь, как мгновенно
исчез. С его исчезновением потух и фосфорический
свет, наполнявший спальню князя.