Неточные совпадения
У нас теперь не то в предмете:
Мы лучше поспешим на бал,
Куда стремглав в ямской карете
Уж мой Онегин поскакал.
Перед померкшими домами
Вдоль сонной улицы
рядамиДвойные фонари карет
Веселый изливают свет
И радуги на снег наводят;
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом;
По цельным
окнам тени ходят,
Мелькают профили голов
И дам и модных чудаков.
— Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, — как-то дико произнес он и отошел к
окну. — Слушай, — прибавил он, воротившись к ней через минуту, — я давеча сказал одному обидчику, что он не стоит одного твоего мизинца… и что я моей сестре сделал сегодня честь, посадив ее
рядом с тобою.
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к
окну и курил трубку из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по
рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
Рядом с ним, у
окна, читает сатирический журнал маленький человечек, розовощекий, курносый, с круглыми и очень голубыми глазками, размером в пуговицу жилета.
Один из штатских, тощий, со сплюснутым лицом и широким носом, сел
рядом с Самгиным, взял его портфель, взвесил на руке и, положив портфель в сетку, протяжно, воющим звуком, зевнул. Старичок с медалью заволновался, суетливо закрыл
окно, задернул занавеску, а усатый спросил гулко...
Длинный зал, стесненный двумя
рядами толстых колонн, был туго наполнен публикой; плотная масса ее как бы сплющивалась, вытягиваясь к эстраде под напором людей, которые тесно стояли за колоннами, сзади стульев и даже на подоконниках
окон, огромных, как двери.
«Вероятно, Уповаева хоронят», — сообразил он, свернул в переулок и пошел куда-то вниз, где переулок замыкала горбатая зеленая крыша церкви с тремя главами над нею. К ней опускались два
ряда приземистых, пузатых домиков, накрытых толстыми шапками снега. Самгин нашел, что они имеют некоторое сходство с людьми в шубах, а
окна и двери домов похожи на карманы. Толстый слой серой, холодной скуки висел над городом. Издали доплывало унылое пение церковного хора.
Белые двери привели в небольшую комнату с
окнами на улицу и в сад. Здесь жила женщина. В углу, в цветах, помещалось на мольберте большое зеркало без рамы, — его сверху обнимал коричневыми лапами деревянный дракон. У стола — три глубоких кресла, за дверью — широкая тахта со множеством разноцветных подушек, над нею, на стене, — дорогой шелковый ковер, дальше — шкаф, тесно набитый книгами,
рядом с ним — хорошая копия с картины Нестерова «У колдуна».
У
окна сидел и курил человек в поддевке, шелковой шапочке на голове, седая борода его дымилась, выпуклыми глазами он смотрел на человека против него, у этого человека лицо напоминает благородную морду датского дога — нижняя часть слишком высунулась вперед, а лоб опрокинут к затылку,
рядом с ним дремали еще двое, один безмолвно, другой — чмокая с сожалением и сердито.
Появились пешие полицейские, но толпа быстро всосала их, разбросав по площади; в тусклых
окнах дома генерал-губернатора мелькали, двигались тени, в одном
окне вспыхнул огонь, а в другом,
рядом с ним, внезапно лопнуло стекло, плюнув вниз осколками.
Напротив его крепко врос в землю старый, железного цвета дом с двумя
рядами мутных
окон.
Прислушиваясь к себе, Клим ощущал в груди, в голове тихую, ноющую скуку, почти боль; это было новое для него ощущение. Он сидел
рядом с матерью, лениво ел арбуз и недоумевал: почему все философствуют? Ему казалось, что за последнее время философствовать стали больше и торопливее. Он был обрадован весною, когда под предлогом ремонта флигеля писателя Катина попросили освободить квартиру. Теперь, проходя по двору, он с удовольствием смотрел на закрытые ставнями
окна флигеля.
Самгин сел на нары. Свет падал в камеру из квадратного
окна под потолком, падал мутной полосой, оставляя стены в сумраке. Тагильский сел
рядом и тихонько спросил Самгина...
Плотники усаживались за стол, и
ряд бородатых лиц напомнил Самгину о зубастых, бородатых рожах за стеклами
окна в ресторане станции Новгород.
Около полудня в конце улицы раздался тревожный свисток, и, как бы повинуясь ему, быстро проскользнул сияющий автомобиль, в нем сидел толстый человек с цилиндром на голове, против него — двое вызолоченных военных, третий —
рядом с шофером. Часть охранников изобразила прохожих, часть — зевак, которые интересовались публикой в
окнах домов, а Клим Иванович Самгин, глядя из-за косяка
окна, подумал, что толстому господину Пуанкаре следовало бы приехать на год раньше — на юбилей Романовых.
Тесной группой шли политические, человек двадцать, двое — в очках, один — рыжий, небритый, другой — седой, похожий на икону Николая Мирликийского, сзади их покачивался пожилой человек с длинными усами и красным носом; посмеиваясь, он что-то говорил курчавому парню, который шел
рядом с ним, говорил и показывал пальцем на
окна сонных домов.
Ушли. Луна светила в открытое
окно. Лидия, подвинув к нему стул, села, положила локти на подоконник. Клим встал
рядом. В синеватом сумраке четко вырезался профиль девушки, блестел ее темный глаз.
«Вот еще один экзамен», — вяло подумал Клим, открывая
окно. По двору ходила Спивак, кутаясь в плед,
рядом с нею шагал Иноков, держа руки за спиною, и ворчал что-то.
Если бы не
ряд крыш, он различил бы в
окне одного дома Ассоль, сидящую за какой-то книгой.
Темные
ряды книжных шкапов местами примыкали к
окнам, заслонив их наполовину, между шкапов были проходы, заваленные грудами книг.
Они стали все четверо в
ряд — и мы взаимно раскланялись. С правой стороны, подле полномочных, поместились оба нагасакские губернатора, а по левую еще четыре, приехавшие из Едо, по-видимому, важные лица. Сзади полномочных сели их оруженосцы, держа богатые сабли в руках; налево, у
окон, усажены были в
ряд чиновники, вероятно тоже из Едо: по крайней мере мы знакомых лиц между ними не заметили.
Мы заглянули в длинный деревянный сарай, где живут 20 преступники. Он содержится чисто.
Окон нет. У стен идут постели
рядом, на широких досках, устроенных, как у нас полати в избах, только ниже. Там мы нашли большое общество сидевших и лежавших арестантов. Я спросил, можно ли, как это у нас водится, дать денег арестантам, но мне отвечали, что это строго запрещено.
Митя встал и подошел к
окну. Дождь так и сек в маленькие зеленоватые стекла окошек. Виднелась прямо под
окном грязная дорога, а там дальше, в дождливой мгле, черные, бедные, неприглядные
ряды изб, еще более, казалось, почерневших и победневших от дождя. Митя вспомнил про «Феба златокудрого» и как он хотел застрелиться с первым лучом его. «Пожалуй, в такое утро было бы и лучше», — усмехнулся он и вдруг, махнув сверху вниз рукой, повернулся к «истязателям...
Молодой человек, так же добродушно улыбаясь, как и сама Лидия, поздоровался с гостем и, когда Нехлюдов сел на его место, взял себе стул от
окна и сел
рядом. Из другой двери вышел еще белокурый гимназист лет 16 и молча сел на подоконник.
Нехлюдов стоял
рядом с Тарасом на платформе и смотрел, как один за другим тянулись мимо него вагоны с решетчатыми
окнами и виднеющимися из них бритыми головами мужчин.
Это особенно усилилось дня за два перед тем, когда он пришел к ней в старый дом с Гете, Байроном, Гейне да с каким-то английским романом под мышкой и расположился у ее
окна рядом с ней.
Обращаясь от двора к дому, Райский в сотый раз усмотрел там, в маленькой горенке,
рядом с бабушкиным кабинетом, неизменную картину: молчаливая, вечно шепчущая про себя Василиса, со впалыми глазами, сидела у
окна, век свой на одном месте, на одном стуле, с высокой спинкой и кожаным, глубоко продавленным сиденьем, глядя на дрова да на копавшихся в куче сора кур.
Московский артистический кружок был основан в шестидесятых годах и окончил свое существование в начале восьмидесятых годов. Кружок занимал весь огромный бельэтаж бывшего голицынского дворца, купленного в сороковых годах купцом Бронниковым. Кружку принадлежал
ряд зал и гостиных, которые образовывали круг с огромными
окнами на Большую Дмитровку с одной стороны, на Театральную площадь — с другой, а
окна белого голицынского зала выходили на Охотный
ряд.
За вечно запертыми воротами был огромнейший двор, внутри которого —
ряд зданий самого трущобного вида. Ужас берет, когда посмотришь на сводчатые входы с идущими под землю лестницами, которые вели в подвальные этажи с
окнами, забитыми железными решетками.
Иногда благоухание цветов прорывала струйка из навозных куч около конюшен, от развешанного мокрого платья пожарных, а также из всегда открытых
окон морга, никогда почти не пустовавшего от «неизвестно кому принадлежащих трупов», поднятых на улицах жертв преступлений, ожидающих судебно-медицинского вскрытия. Морг возвышался
рядом со стенкой сада… Но к этому все так привыкли, что и внимания не обращали.
Рядом с ним дом Буниных — тоже теперь сверкает
окнами…
Рядом с воротами стояло низенькое каменное здание без
окон, с одной дверью на двор. Это — морг. Его звали «часовня». Он редко пустовал. То и дело сюда привозили трупы, поднятые на улице, или жертвы преступлений. Их отправляли для судебно-медицинского вскрытия в анатомический театр или, по заключению судебных властей, отдавали родственникам для похорон. Бесприютных и беспаспортных отпевали тут же и везли на дрогах, в дощатых гробах на кладбище.
Завсегдатаи «вшивой биржи». Их мало кто знал, зато они знали всех, но у них не было обычая подавать вида, что они знакомы между собой. Сидя
рядом, перекидывались словами, иной подходил к занятому уже столу и просил, будто у незнакомых, разрешения сесть. Любимое место подальше от
окон, поближе к темному углу.
В простенке между
окнами висели часы, а
рядом с ними полка с большими старинными книгами в кожаных переплетах.
Его каменные стены — будто
ряд пилястров, составляющих раму для
окон, которые выходят на галерею.
Окна были обыкновенно подняты, какой бы жар ни был; и ко всему этому
рядом с равномерно гнетущим надзором моего отца — беспокойно суетливый, тормошащий надзор Карла Ивановича, но мы охотно подвергались всему, чтоб быть вместе.
В
окно был виден
ряд карет; эти еще не подъехали, вот двинулась одна, и за ней вторая, третья, опять остановка, и мне представилось, как Гарибальди, с раненой рукой, усталый, печальный, сидит, у него по лицу идет туча, этого никто не замечает и все плывут кринолины и все идут right honourable'и — седые, плешивые, скулы, жирафы…
Иногда он прерывал работу, садился
рядом со мною, и мы долго смотрели в
окно, как сеет дождь на крыши, на двор, заросший травою, как беднеют яблони, теряя лист. Говорил Хорошее Дело скупо, но всегда какими-то нужными словами; чаще же, желая обратить на что-либо мое внимание, он тихонько толкал меня и показывал глазом, подмигивая.
Я сразу и крепко привязался к брату, мне казалось, что он понимает всё, о чем думаю я, лежа
рядом с ним на песке под
окном, откуда ползет к нам скрипучий голос деда...
Но особенно крепко захватил и потянул меня к себе нахлебник Хорошее Дело. Он снимал в задней половине дома комнату
рядом с кухней, длинную, в два
окна — в сад и на двор.
Привалов шел за Василием Назарычем через целый
ряд небольших комнат, убранных согласно указаниям моды последних дней. Дорогая мягкая мебель, ковры, бронза, шелковые драпировки на
окнах и дверях — все дышало роскошью, которая невольно бросалась в глаза после скромной обстановки кабинета. В небольшой голубой гостиной стояла новенькая рояль Беккера; это было новинкой для Привалова, и он с любопытством взглянул на кучку нот, лежавших на пюпитре.
В одной камере с выбитыми стеклами в
окнах и с удушливым запахом отхожего места живут: каторжный и его жена свободного состояния; каторжный, жена свободного состояния и дочь; каторжный, жена-поселка и дочь; каторжный и его жена свободного состояния; поселенец-поляк и его сожительница-каторжная; все они со своим имуществом помещаются водной камере и спят
рядом на одной сплошной наре.
На него с одной стороны глядит большими
окнами двухэтажный нештукатуренный каменный дом с террасой, а с другой — расположился плотный
ряд хозяйственных пристроек: амбары, конюшни, каретники, сеновалы.
Дальше следовал целый
ряд открытий. Женская прогимназия, классическая мужская прогимназия, только что выстроенное здание запольской уездной земской управы, целый
ряд новых магазинов с саженными зеркальными
окнами и т. д. Полуянов везде останавливался, что-то бормотал и размахивал своею палкой. Окончательно он взбесился, когда увидел вывеску ссудной кассы Замараева.
Это — сокровенная сионская горница. Тут бывают раденья Божьих людей.
Рядом вдоль всей горницы коридор, а по другую его сторону семь небольших комнат, каждая в одно
окно, без дверей из одной в другую. Во время о́но в те комнаты уединялись генеральские собутыльники с девками да молодками, а теперь люди Божьи, готовясь к раденью, облачаются тут в «белые ризы». Пред сионской горницей были еще комнаты, уставленные старой мебелью, они тоже бывали назаперти. Во всем нижнем этаже пахло сыростью и затхлостью.
Хорошо знала она местность. Выбежав на широкий двор, бросилась было к воротам, но в зачинавшемся уже рассвете увидала, что там на лавочке сидит караульный… В сад побежала, там ни души. Она дальше и дальше. Бежит, не переводя духа, и назади сада, вблизи Кириллиной пасеки, перелезает через невысокий плетень, а потом по задам возле длинного
ряда крестьянских овинов бежит к попу на край деревни. На него одного вся надежда ее. Подбежав к дому отца Прохора, она крепко постучалась в
окно.
По времени стали замечать, что в келейных
рядах да в задних избáх по иным деревням у старых девок в зимние ночи люди сбираются будто на су́прядки, крепко изнутри запираются, плотно закрывают
окна ставнями и ставят на дворе караульных, а потом что-то делают втайне…
— Так лучше в саду отдохнешь, — сказала Варенька. — Здесь место глухое. Нарочно забросили его, чтобы сторонним этих
окон не было видно. Это ведь сионская горница, — прибавила она, указывая на
окна нижнего этажа. — Это восемь
окон сионской горницы,
рядом в три
окна кладовая, тут сложены белые ризы, знамена, покровцы и свечи. А дальше
окна из одевальных комнат.
Мерный шум колес, мерные всплески воды о стены парохода, мерные звуки дождя, бившего в
окно каюты, звон стакана, оставленного на столе
рядом с графином и от дрожанья парохода певшего свою нескончаемую унылую песню, храп и носовой свист во всю сласть спавших по каютам и в общей зале пассажиров — все наводило на Меркулова тоску невыносимую.
Вот она встала и озирается. Еще рано, но
окна уж побелели, и весеннее солнце не замедлило позолотить их.
Рядом с ее креслом сидит Паша и дремлет; несколько поодаль догорает сальный огарок, и желтое пламя чуть-чуть выделяется из утренних сумерек. Ей становится страшно; она протягивает руку, чтобы разбудить Пашу, хочет крикнуть — и в изнеможении падает…