Неточные совпадения
Брат лег и ― спал или не спал ― но, как больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не спал, слушая его.
Мысли Левина были самые
разнообразные, но конец всех
мыслей был один: смерть.
И, как всегда, когда он замечал это созвучие, он с досадой, всё более острой, чувствовал, что какие-то говоруны обворовывают его, превращая
разнообразный и обширный его опыт в
мысли, грубо упрощенные раньше, чем сам он успевает придать им форму, неотразимо точную, ослепительно яркую.
Он сидел, курил, уставая сидеть — шагал из комнаты в комнату, подгоняя
мысли одну к другой, так провел время до вечерних сумерек и пошел к Елене. На улицах было не холодно и тихо, мягкий снег заглушал звуки, слышен был только шорох, похожий на шепот. В разные концы быстро шли
разнообразные люди, и казалось, что все они стараются как можно меньше говорить, тише топать.
В пронзительном голосе Ивана Самгин ясно слышал нечто озлобленное, мстительное. Непонятно было, на кого направлено озлобление, и оно тревожило Клима Самгина. Но все же его тянуло к Дронову. Там, в непрерывном вихре
разнообразных систем фраз, слухов, анекдотов, он хотел занять свое место организатора
мысли, оракула и провидца. Ему казалось, что в молодости он очень хорошо играл эту роль, и он всегда верил, что создан именно для такой игры. Он думал...
У Елены он отдыхал от впечатлений, которые угнетали его в квартире Дронова, куда, точно мутные ручьи дождя в яму, стекались слухи,
мысли, факты, столь же неприятно
разнообразные, как люди, которые приносили их. Количество людей непрерывно увеличивалось, они суетились, точно на вокзале, и очень трудно было понять — куда и зачем они едут?
Народничество, столь характерное для русской
мысли и проявляющееся в
разнообразных формах, предполагает уже отщепенство и чувство оторванности от народной жизни.
На наших вторниках перебывали очень
разнообразные люди, принадлежавшие к самым противоположным направлениям, от социал-демократов, меньшевиков, до людей консервативного образа
мыслей, бывали православные, католики, антропософы, старообрядцы, свободомыслящие социал-демократы.
Уже в XX в. от богатой,
разнообразной, часто противоречивой
мысли Вл. Соловьева пошли разные течения — религиозная философия С. Булгакова и кн. Е. Трубецкого, философия всеединства С. Франка, символизм А. Блока, А. Белого, Вяч.
Пред ним — чрезвычайно одаренным лингвистом, с широкими естественнонаучными и медицинскими знаниями, с богатым знакомством с движением человеческой
мысли в различных областях, с отзывчивостью на правовые и общественные вопросы — могли быть открыты
разнообразные пути живой и выдающейся деятельности.
Отрывая вдруг человека от окружающей его среды, все равно, любезной ему или даже неприятной, от постоянно развлекающей его множеством предметов, постоянно текущей
разнообразной действительности, она сосредоточивает его
мысли и чувства в тесный мир дорожного экипажа, устремляет его внимание сначала на самого себя, потом на воспоминание прошедшего и, наконец, на мечты и надежды — в будущем; и все это делается с ясностью и спокойствием, без всякой суеты и торопливости.
Кажется, будто жизнь людей обыкновенных однообразна, — это только кажется: ничего на свете нет оригинальнее и
разнообразнее биографий неизвестных людей, особенно там, где нет двух человек, связанных одной общей идеей, где всякий молодец развивается на свой образец, без задней
мысли — куда вынесет!
Ходишь этак по комнате, ходишь целый день, а
мысли самые милые, самые
разнообразные так и роятся, так и роятся в голове…
И тут у многих участников собрания явилась
мысль о создании чего-то вроде московского клуба писателей, где бы сходились лица самых
разнообразных художественных и политических установок для хорошего, дружеского обмена мнениями.
Мысли, собранные здесь, принадлежат самым
разнообразным авторам, начиная с браминской, конфуцианской, буддийской письменности, и до евангелия, посланий и многих, многих как древних, так и новых мыслителей. Большинство этих
мыслей, как при переводах, так и при переделке, подверглись такому изменению, что я нахожу неудобным подписывать их именами их авторов. Лучшие из этих неподписанных
мыслей принадлежат не мне, а величайшим мудрецам мира.
„Люди общества и литературы продолжают им заниматься наравне с самыми неотлагательными своими заботами и имея при этом самые
разнообразные цели и задние
мысли: кто хочет осмотреться при этом огоньке и заглянуть вперед, кто выглядывает врага, кто узнает единомышленника, кто разрывает связь, заключенную в темноте и по ошибке, кто срывает с себя предубеждение, кто отказывается от напускного дурачества, а кому огонек режет глаза, тому, разумеется, хочется поплевать на него“.
Голова действительно кружилась у Санина — и над всем этим вихрем
разнообразных ощущений, впечатлений, недосказанных
мыслей постоянно носился образ Джеммы, тот образ, который так неизгладимо врезался в его память в ту теплую, электрически-потрясенную ночь, в том темном окне, под лучами роившихся звезд!
Странно, что никогда в другое время
мысль его не была так гибка и изобретательна, как теперь, когда он каждый день выдумывал тысячи
разнообразных поводов к тому, чтобы серьезно опасаться за свою свободу и честь.
Крикливый, бойкий город оглушал, пестрота и обилие быстро мелькавших людей, смена
разнообразных впечатлений — всё это мешало собраться с
мыслями. День за днём он бродил по улицам, неотступно сопровождаемый Тиуновым и его поучениями; а вечером, чувствуя себя разбитым и осовевшим, сидел где-нибудь в трактире, наблюдая приподнятых, шумных, размашистых людей большого города, и с грустью думал...
Так проводил он праздники, потом это стало звать его и в будни — ведь когда человека схватит за сердце море, он сам становится частью его, как сердце — только часть живого человека, и вот, бросив землю на руки брата, Туба ушел с компанией таких же, как сам он, влюбленных в простор, — к берегам Сицилии ловить кораллы: трудная, а славная работа, можно утонуть десять раз в день, но зато — сколько видишь удивительного, когда из синих вод тяжело поднимается сеть — полукруг с железными зубцами на краю, и в ней — точно
мысли в черепе — движется живое,
разнообразных форм и цветов, а среди него — розовые ветви драгоценных кораллов — подарок моря.
Вопрос этот поразил Густава неожиданностию его. Собрав рассеянные
мысли и стараясь успокоить чувства свои, встревоженные
разнообразными воспоминаниями, он отвечал...
Воображение, настроенное этими утешительными
мыслями, представило ему панораму Москвы через стекло более благоприятное. Он привел в нее весну с ее волшебною жизнью, заставил реку бежать в ее
разнообразных красивых берегах, расцветил слободы садами и дохнул на них ароматом, ударил перстами ветерка по струнам черного бора и извлек из него чудные аккорды, населил все это благочестием, невинностью, любовью, патриархальными нравами, и Москва явилась перед ним, обновленная поэзией ума и сердца.
Не мы должны доказывать, что оно простирается решительно на все, а нуждалась бы в доказательствах противоположная
мысль, нуждалось бы в доказательствах мнение, что, при бесконечно
разнообразном и тесном сцеплении всего в мире, какой бы то ни было отдельный предмет может сохраниться в целости от всех препятствий, помех, искажающих столкновений.
О чем думала она в эти минуты? На этот вопрос она затруднилась бы ответить и сама. Она скорее ни о чем не думала или, лучше сказать,
разнообразные отрывочные
мысли, вертевшиеся в ее головке, производили впечатление отсутствия всякой
мысли, как основные цвета, при быстром движении в калейдоскопе, производят впечатление белого цвета, который для непосвященных в законы физики кажется отсутствием всякого цвета.
На всех присутствовавших, исключая царевича да Бориса Годунова, слова Карася произвели самые
разнообразные действия, с общим ощущением трепета и неотразимости готового разразиться удара. Всегда дерзкий и находчивый, Григорий Лукьянович в это мгновение не мог совладать с собою и собрать
мысли.
Очевидно, невольно, с тяжелою уверенностью, что не поймут его, он неоднократно в самых
разнообразных обстоятельствах высказывал свою
мысль.
Доктора ездили к Наташе и отдельно, и консилиумами, говорили много по-французски, и по-немецки, и по-латыни, осуждали один другого, прописывали самые
разнообразные лекарства от всех им известных болезней; но ни одному из них не приходила в голову та простая
мысль, что им не может быть известна та болезнь, которою страдала Наташа, как не может быть известна ни одна болезнь, которою одержим живой человек: ибо каждый живой человек имеет свои особенности и всегда имеет особенную и свою новую, сложную, неизвестную медицине болезнь, не болезнь легких, печени, кожи, сердца, нервов и т. д., записанную в медицине, но болезнь, состоящую из одного из бесчисленных соединений страданий этих органов.