Неточные совпадения
— В нашей воле отойти ото зла и творить благо. Среди хаотических мыслей Льва Толстого есть одна христиански правильная: отрекись
от себя и
от темных дел мира сего! Возьми в
руки плуг и, не озираясь, иди,
работай на борозде, отведенной тебе судьбою. Наш хлебопашец, кормилец наш, покорно следует…
Козлов, показав ему «Строельную книгу», искусно рассказал, как присланный царем Борисом Годуновым боярский сын Жадов с ратниками и холопами основал порубежный городок, чтобы беречь Москву
от набегов кочевников, как ратники и холопы дрались с мордвой, полонили ее, заставляли
работать, как разбегались холопы из-под
руки жестоковыйного Жадова и как сам он буйствовал, подстрекаемый степной тоской.
«Меланхолихой» звали какую-то бабу в городской слободе, которая простыми средствами лечила «людей» и снимала недуги как
рукой. Бывало, после ее леченья, иного скоробит на весь век в три погибели, или другой перестанет говорить своим голосом, а только кряхтит потом всю жизнь; кто-нибудь воротится
от нее без глаз или без челюсти — а все же боль проходила, и мужик или баба
работали опять.
Англичане, по примеру других своих колоний, освободили черных
от рабства, несмотря на то что это повело за собой вражду голландских фермеров и что земледелие много пострадало тогда, и страдает еще до сих пор,
от уменьшения
рук. До 30 000 черных невольников обработывали землю, но сделать их добровольными земледельцами не удалось: они
работают только для удовлетворения крайних своих потребностей и затем уже ничего не делают.
Вот я думал бежать
от русской зимы и прожить два лета, а приходится, кажется, испытать четыре осени: русскую, которую уже пережил, английскую переживаю, в тропики придем в тамошнюю осень. А бестолочь какая: празднуешь два Рождества, русское и английское, два Новые года, два Крещенья. В английское Рождество была крайняя нужда в работе — своих
рук недоставало: англичане и слышать не хотят о работе в праздник. В наше Рождество англичане пришли, да совестно было заставлять
работать своих.
От полотняной сорочки и батистовой кофты до скромного жаконетного платья и шелковой мантильи на ней все было сшито ее собственными
руками. Лиза с жадностью училась
работать у Неонилы Семеновны и
работала,
рук не покладывая и ни в чем уже не уступая своей учительнице.
Невдалеке
от нас на садовой скамейке сидел часовой с ружьем в
руках, кругом гуляла публика, кандальники
работали в цветниках, а один из них самым спокойным манером намыливал лицо часовому, брал у него из
рук бритву и брил его.
— Максимушка, — сказал он, — на кого же я денежки-то копил? На кого тружусь и
работаю? Не уезжай
от меня, останься со мною. Ты еще молод, не поспел еще в ратный строй. Не уезжай
от меня! Вспомни, что я тебе отец! Как посмотрю на тебя, так и прояснится на душе, словно царь меня похвалил или к
руке пожаловал, а обидь тебя кто, — так, кажется, и съел бы живого!
Железные дороги, телеграфы, телефоны, фотографии и усовершенствованный способ без убийства удаления людей навеки в одиночные заключения, где они, скрытые
от людей, гибнут и забываются, и многие другие новейшие изобретения, которыми преимущественно перед другими пользуются правительства, дают им такую силу, что, если только раз власть попала в известные
руки и полиция, явная и тайная, и администрация, и всякого рода прокуроры, тюремщики и палачи усердно
работают, нет никакой возможности свергнуть правительство, как бы оно ни было безумно и жестоко.
— Да и поляки-то, брат, не скоро его забудут, — сказал стрелец, ударив
рукой по своей сабле. — Я сам был в Москве и
поработал этой дурою, когда в прошлом марте месяце, помнится, в день святого угодника Хрисанфа, князь Пожарский принялся колотить этих незваных гостей. То-то была свалка!.. Мы сделали на Лубянке, кругом церкви Введения божией матери, засеку и ровно двое суток отгрызались
от супостатов…
Тут была и оборванная, растрепанная и окровавленная крестьянская женщина, которая с плачем жаловалась на свекора, будто бы хотевшего убить ее; тут были два брата, уж второй год делившие между собой свое крестьянское хозяйство и с отчаянной злобой смотревшие друг на друга; тут был и небритый седой дворовый, с дрожащими
от пьянства
руками, которого сын его, садовник, привел к барину, жалуясь на его беспутное поведение; тут был мужик, выгнавший свою бабу из дома за то, что она целую весну не
работала; тут была и эта больная баба, его жена, которая, всхлипывая и ничего не говоря, сидела на траве у крыльца и выказывала свою воспаленную, небрежно-обвязанную каким-то грязным тряпьем, распухшую ногу…
— Вы не жизнь строили — вы помойную яму сделали! Грязищу и духоту развели вы делами своими. Есть у вас совесть? Помните вы бога? Пятак — ваш бог! А совесть вы прогнали… Куда вы ее прогнали? Кровопийцы! Чужой силой живете… чужими
руками работаете! Сколько народу кровью плакало
от великих дел ваших? И в аду вам, сволочам, места нет по заслугам вашим… Не в огне, а в грязи кипящей варить вас будут. Веками не избудете мучений…
Перед Новым годом у Анны Михайловны была куча хлопот.
От заказов некуда было деваться; мастерицы
работали рук не покладывая; а Анна Михайловна немножко побледнела и сделалась еще интереснее. В темно-коричневом шерстяном платье, под самую шею, перетянутая по талии черным шелковым поясом, Анна Михайловна стояла в своем магазине с утра до ночи, и с утра до ночи можно было видеть на противоположном тротуаре не одного, так двух или трех зевак, любовавшихся ее фигурою.
Как-то я
работал в губернаторском саду, красил там беседку под мрамор. Губернатор, гуляя, зашел в беседку и
от нечего делать заговорил со мною, и я напомнил ему, как он когда-то приглашал меня к себе для объяснений. Он минуту вглядывался мне в лицо, потом сделал рот, как о, развел
руками и сказал...
Через два кочета
от Гришки виднеется женская фигура в заношенном коричневом платке; тщедушная бабенка жалко цепляется костлявыми
руками за свой кочет и только другим мешает
работать.
Воображение стало
работать быстро. Ей тоже понадобился фиктивный брак… С какой радостью стою я с ней перед аналоем… Теперь это она идет об
руку со мною… Это у нас с ней была какая-то бурная сцена три дня назад на пристани. Теперь я овладел собой. Я говорю ей, что более она не услышит
от меня ни одного слова, не увидит ни одного взгляда, который выдаст мои чувства. Я заставлю замолчать мое сердце, хотя бы оно разорвалось
от боли… Она прижмется ко мне вот так… Она ценит мое великодушие… Голос ее дрожит и…
Как бы публика ни хлопала мне, если его
руки оставались спокойны, я знал, что играю нехорошо; я начинал вдумываться в роль, разбирать ее, советоваться,
работать и, когда добивался знака одобрения
от старика, тогда был доволен собою.
И вот раз в глухую полночь они поднялись
от сна и, оставив спящую толпу, пошли в чащу. Одних неодолимо влекло вперед представление о стране простора и света, других манил мираж близости этой страны, третьим надоело тянуться с «презренной толпой, которая только и знает, что спать да
работать руками», четвертым казалось, что все идут не туда, куда надо. Они надеялись разыскать путь своими одинокими усилиями и, вернувшись к толпе, сказать ей: вот близкий путь. Желанный свет тут, я его видел…
Старшой. Да как же ты смеешь с пустыми
руками ко мне ворочаться? Да еще краюшку какую-то вонючую принес; что ты надо мной смеяться вздумал? А? Что ты в аду даром хлеб есть хочешь? Другие стараются, хлопочут. Вот ведь они (показывает на чертенят), кто 10000, кто 20000, кто вон 200000 доставил. Из монахов — и то 112 привел. А ты с пустыми
руками пришел да еще какую-то краюшку принес. Да мне басни рассказываешь! Болтаешься ты, не
работаешь. Вот они у тебя и отбились
от рук. Погоди ж, брат, я тебя выучу.
«Бог его простил»: корча
от него была отнята, но для памяти о его грехе у него
рука усохла, так что
работать ему было невозможно.
— Пустое выдумал, — молвил Никифор Захарыч. —
От добра добра не ищут, а у тебя добро под
руками, только приневоль себя на первый раз,
работай хоть в токарне, хоть в красильне. Верь, друг, месяца не пройдет, как Патап Максимыч станет на тебя ласковым оком глядеть. Поговорить, что ли, мне с ним?
Игорь Корелин продолжал взмахивать штыком без передышки. Его сильные
руки работали без устали. Ловкий, проворный, он избегал направленных на него ударов и поспевал всюду, где шел самый ожесточенный бой. Вдруг, находившийся все время неподалеку
от Любавина, он потерял последнего из вида. Ужас сковал сердце юноши.
— Почему? Потому что жизнь такая! — Андрей Иванович вздохнул, положил голову на
руки, и лицо его омрачилось. — Как вы скажете, отчего люди пьют?
От разврата? Это могут думать только в аристократии, в высших классах. Люди пьют
от горя,
от дум…
Работает человек всю неделю, потом начнет думать; хочется всякий вопрос разобрать по основным мотивам, что? как? для чего?… Куда
от этих дум деться? А выпьешь рюмочку-другую, и легче станет на душе.
Андрей Иванович вздрогнул, как
от удара кнутом, и быстро обернулся. Перед ним стоял Ляхов, заискивающе улыбался и протягивал
руку. Ляхов был в своей рабочей блузе, в левой
руке держал скребок. Андрей Иванович, бледный, неподвижно смотрел на Ляхова: он был здесь, он по-прежнему
работал в мастерской! Андрей Иванович повернулся к нему спиной и медленно пошел в контору.
Ее
руки и ноги усиленно
работали, голова поднималась над уровнем воды, и распустившиеся волосы покрывали ей почти все лицо. Они были уже в нескольких аршинах
от берега. Их ноги начали задевать за песок.
Он пожимает плечами и беспомощно указывает мне глазами на свои
руки. У бедняги на обе
руки нависли разноцветные девицы, жмутся к нему
от страха и мешают
работать. Беру карандаш и записываю время с секундами. Это важно. Записываю географическое положение наблюдательного пункта. Это тоже важно. Хочу определить диаметр, но в это время Машенька берет меня за
руку и говорит...
Я, матушка, побольше тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал, знаю, что вера без дел мертва есть, только несчастье
от лени и лодырничества тоже отличать могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать:
работай,
работай — все несчастье их как
рукой снимет.
Когда
работаешь десять лет и ничего не добьешься, кроме зависимости… тратишь свой талант на то, чтобы кусочек хлеба иметь, лучше же на это одни
руки употреблять или просто сидеть где-нибудь в конторе
от десяти до трех.
— В этом случае вы говорите, вероятно,
от себя, — продолжал Сурмин, — поляки и Киев считают своим законным достоянием. Посмотрите, как они там
работают. Уже если
рука протянулась, так брать все, что глазами воображения можно взять до Черного моря. Я повторяю свой вопрос: где же в православном, русском по числу населения крае польская национальность? Одни паны не составляют еще ее, как мы сказали.
Положительно изнемогаешь
от духоты и жары, пот льётся буквально ручьями, нельзя дышать, мозги отказываются
работать,
рука писать.
Бася подошла к столам, где рядом
работали Спирька и Царапкин. Спирька оглядел ее наглыми глазами. Бася
от него отвернулась. Достала карандаш, положила секундомер на край стола и начала наблюдать работу Царапкина. Царапкин медленно снимал колодку, медленно макал ее в лак и старательнейше обмазывал
рукою бордюр. Бася начала было записывать его движения, — безнадежно опустила папку и спросила...