Неточные совпадения
Когда приходил к нему мужик и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться
на работу, пóдать
заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький и стал здоровее прежнего.
На днях такую бричку наладил, что и в Москве не сделать. Ему, по-настоящему, только
на одного государя и
работать.
Оставил мелочи, обратил вниманье
на главные части, уменьшил барщину, убавил дни работы
на себя, прибавил времени мужикам
работать на них самих и думал, что теперь дела пойдут наиотличнейшим порядком.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив,
работать не любит, думает, как бы в кабак… того и гляди, пойдешь
на старости лет по миру!
Потом сорóка бултыхнула вместе с тележкою в яму, которою начинался узкий переулок, весь стремившийся вниз и запруженный грязью; долго
работала она там всеми силами и месила ногами, подстрекаемая и горбуном, и самим барином, и наконец втащила их в небольшой дворик, стоявший
на косогоре с двумя расцветшими яблонями пред стареньким домиком и садиком позади его, низеньким, маленьким, состоявшим только из рябины, бузины и скрывавшейся во глубине ее деревянной будочки, крытой драньем, с узеньким матовым окошечком.
Идешь и к мужику взглянуть, как он
на себя
работает.
— Да я и строений для этого не строю; у меня нет зданий с колоннами да фронтонами. Мастеров я не выписываю из-за границы. А уж крестьян от хлебопашества ни за что не оторву.
На фабриках у меня
работают только в голодный год, всё пришлые, из-за куска хлеба. Этаких фабрик наберется много. Рассмотри только попристальнее свое хозяйство, то увидишь — всякая тряпка пойдет в дело, всякая дрянь даст доход, так что после отталкиваешь только да говоришь: не нужно.
Когда взглянул он потом
на эти листики,
на мужиков, которые, точно, были когда-то мужиками,
работали, пахали, пьянствовали, извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто были хорошими мужиками, то какое-то странное, непонятное ему самому чувство овладело им.
За двойную <цену> мастер решился усилить рвение и засадил всю ночь
работать при свечах портное народонаселение — иглами, утюгами и зубами, и фрак
на другой день был готов, хотя и немножко поздно.
— Знаем все об вашем положении, все услышали! — сказал он, когда увидел, что дверь за ним плотно затворилась. — Ничего, ничего! Не робейте: все будет поправлено. Все станет
работать за вас и — ваши слуги! Тридцать тысяч
на всех — и ничего больше.
Она
работала на сестру день и ночь, была в доме вместо кухарки и прачки и, кроме того, шила
на продажу, даже полы мыть нанималась, и все сестре отдавала.
Ночью огня нет, лежу в темноте, а
на свечи не хочу
заработать.
Мать прислала бы, чтобы внести что надо, а
на сапоги, платье и
на хлеб я бы и сам
заработал; наверно!
Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, он стал осторожно и тихо подниматься
на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница
на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты; никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней
работали маляры, но те и не поглядели. Он постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но… над ними еще два этажа».
Червяк
на яблоню — и работа́ть пустился...
И вдруг она опять стала покойна, ровна, проста, иногда даже холодна. Сидит,
работает и молча слушает его, поднимает по временам голову, бросает
на него такие любопытные, вопросительные, прямо идущие к делу взгляды, так что он не раз с досадой бросал книгу или прерывал какое-нибудь объяснение, вскакивал и уходил. Оборотится — она провожает его удивленным взглядом: ему совестно станет, он воротится и что-нибудь выдумает в оправдание.
Илья Ильич кушал аппетитно и много, как в Обломовке, ходил и
работал лениво и мало, тоже как в Обломовке. Он, несмотря
на нарастающие лета, беспечно пил вино, смородиновую водку и еще беспечнее и подолгу спал после обеда.
Вот почитаешь о французах, об англичанах: будто они всё
работают, будто все дело
на уме!
— Да, может быть, — серьезно сказала она, — это что-нибудь в этом роде, хотя я ничего не чувствую. Ты видишь, как я ем, гуляю, сплю,
работаю. Вдруг как будто найдет
на меня что-нибудь, какая-то хандра… мне жизнь покажется… как будто не все в ней есть… Да нет, ты не слушай: это все пустое…
В нем что-то сильно
работает, но не любовь. Образ Ольги пред ним, но он носится будто в дали, в тумане, без лучей, как чужой ему; он смотрит
на него болезненным взглядом и вздыхает.
Да все. Еще за границей Штольц отвык читать и
работать один: здесь, с глазу
на глаз с Ольгой, он и думал вдвоем. Его едва-едва ставало поспевать за томительною торопливостью ее мысли и воли.
— Вон она сама, — говорил Захар, указывая
на полуотворенную дверь боковой комнаты. — Это у них буфет, что ли; она тут и
работает, тут у них чай, сахар, кофе лежит и посуда.
Акулины уже не было в доме. Анисья — и
на кухне, и
на огороде, и за птицами ходит, и полы моет, и стирает; она не управится одна, и Агафья Матвеевна, волей-неволей, сама
работает на кухне: она толчет, сеет и трет мало, потому что мало выходит кофе, корицы и миндалю, а о кружевах она забыла и думать. Теперь ей чаще приходится крошить лук, тереть хрен и тому подобные пряности. В лице у ней лежит глубокое уныние.
— Что ж делать! Надо
работать, коли деньги берешь. Летом отдохну: Фома Фомич обещает выдумать командировку нарочно для меня… вот, тут получу прогоны
на пять лошадей, суточных рубля по три в сутки, а потом награду…
Захар стал еще неуклюжее, неопрятнее; у него появились заплаты
на локтях; он смотрит так бедно, голодно, как будто плохо ест, мало спит и за троих
работает.
«Ночью писать, — думал Обломов, — когда же спать-то? А поди тысяч пять в год
заработает! Это хлеб! Да писать-то все, тратить мысль, душу свою
на мелочи, менять убеждения, торговать умом и воображением, насиловать свою натуру, волноваться, кипеть, гореть, не знать покоя и все куда-то двигаться… И все писать, все писать, как колесо, как машина: пиши завтра, послезавтра; праздник придет, лето настанет — а он все пиши? Когда же остановиться и отдохнуть? Несчастный!»
На старшую золовушку,
На Марфу богомольную,
Работай, как раба...
Я
работаю,
А Дема, словно яблочко
В вершине старой яблони,
У деда
на плече
Сидит румяный, свеженький…
— Филипп
на Благовещенье
Ушел, а
на Казанскую
Я сына родила.
Как писаный был Демушка!
Краса взята у солнышка,
У снегу белизна,
У маку губы алые,
Бровь черная у соболя,
У соболя сибирского,
У сокола глаза!
Весь гнев с души красавец мой
Согнал улыбкой ангельской,
Как солнышко весеннее
Сгоняет снег с полей…
Не стала я тревожиться,
Что ни велят —
работаю,
Как ни бранят — молчу.
Шли долго ли, коротко ли,
Шли близко ли, далеко ли,
Вот наконец и Клин.
Селенье незавидное:
Что ни изба — с подпоркою,
Как нищий с костылем,
А с крыш солома скормлена
Скоту. Стоят, как остовы,
Убогие дома.
Ненастной, поздней осенью
Так смотрят гнезда галочьи,
Когда галчата вылетят
И ветер придорожные
Березы обнажит…
Народ в полях —
работает.
Заметив за селением
Усадьбу
на пригорочке,
Пошли пока — глядеть.
Пошли порядки старые!
Последышу-то нашему,
Как
на беду, приказаны
Прогулки. Что ни день,
Через деревню катится
Рессорная колясочка:
Вставай! картуз долой!
Бог весть с чего накинется,
Бранит, корит; с угрозою
Подступит — ты молчи!
Увидит в поле пахаря
И за его же полосу
Облает: и лентяи-то,
И лежебоки мы!
А полоса сработана,
Как никогда
на барина
Не
работал мужик,
Да невдомек Последышу,
Что уж давно не барская,
А наша полоса!
Вам
на роду написано
Блюсти крестьянство глупое,
А нам
работать, слушаться,
Молиться за господ...
— Так ли ты
работаешь на господина своего?
Словом, сей дворянин некто всех крестьян, жен их и детей заставил во все дни года
работать на себя.
Зимою не пускает в извоз, ни в работу в город; все
работай на него, для того что он подушные платит за нас.
Они у прежнего помещика были
на оброке, он их посадил
на пашню; отнял у них всю землю, скотину всю у них купил по цене, какую сам определил, заставил
работать всю неделю
на себя, а дабы они не умирали с голоду, то кормил их
на господском дворе, и то по одному разу в день, а иным давал из милости месячину.
Сзади Левина шел молодой Мишка. Миловидное, молодое лицо его, обвязанное по волосам жгутом свежей травы, всё
работало от усилий; но как только взглядывали
на него, он улыбался. Он, видимо, готов был умереть скорее, чем признаться, что ему трудно.
Ему было девять лет, он был ребенок; но душу свою он знал, она была дорога ему, он берег ее, как веко бережет глаз, и без ключа любви никого не пускал в свою душу. Воспитатели его жаловались, что он не хотел учиться, а душа его была переполнена жаждой познания. И он учился у Капитоныча, у няни, у Наденьки, у Василия Лукича, а не у учителей. Та вода, которую отец и педагог ждали
на свои колеса, давно уже просочилась и
работала в другом месте.
— Да, но вы себя не считаете. Вы тоже ведь чего-нибудь стóите? Вот я про себя скажу. Я до тех пор, пока не хозяйничал, получал
на службе три тысячи. Теперь я
работаю больше, чем
на службе, и, так же как вы, получаю пять процентов, и то дай Бог. А свои труды задаром.
Но пред препятствием, к которому они подходили, Вронский, чтобы не итти большой круг, стал
работать поводьями, и быстро,
на самом косогоре, обошел Махотина.
Я
работаю здесь, сидя
на месте, и я счастлив, доволен, и нам ничего более не нужно для счастья.
Вронский и не смотрел
на нее, а, желая прийти далеко первым, стал
работать поводьями кругообразно, в такт скока поднимая и опуская голову лошади.
Ему теперь ясно было, что хотя мысли Метрова, может быть, и имеют значение, но и его мысли также имеют значение; мысли эти могут уясниться и привести к чему-нибудь, только когда каждый будет отдельно
работать на избранном пути, а из сообщения этих мыслей ничего выйти не может.
Он видел, что Россия имеет прекрасные земли, прекрасных рабочих и что в некоторых случаях, как у мужика
на половине дороги, рабочие и земля производят много, в большинстве же случаев, когда по-европейски прикладывается капитал, производят мало, и что происходит это только оттого, что рабочие хотят
работать и
работают хорошо одним им свойственным образом, и что это противодействие не случайное, а постоянное, имеющее основание в духе народа.
Рядом с Анной
на серой разгоряченной кавалерийской лошади, вытягивая толстые ноги вперед и, очевидно, любуясь собой, ехал Васенька Весловский в шотландском колпачке с развевающимися лентами, и Дарья Александровна не могла удержать веселую улыбку, узнав его. Сзади их ехал Вронский. Под ним была кровная темно-гнедая лошадь, очевидно разгорячившаяся
на галопе. Он, сдерживая ее,
работал поводом.
Художник Михайлов, как и всегда, был за работой, когда ему принесли карточки графа Вронского и Голенищева. Утро он
работал в студии над большою картиной. Придя к себе, он рассердился
на жену за то, что она не умела обойтись с хозяйкой, требовавшею денег.
— Не могу, — отвечал Левин. — Ты постарайся, войди в в меня, стань
на точку зрения деревенского жителя. Мы в деревне стараемся привести свои руки в такое положение, чтоб удобно было ими
работать; для этого обстригаем ногти, засучиваем иногда рукава. А тут люди нарочно отпускают ногти, насколько они могут держаться, и прицепляют в виде запонок блюдечки, чтоб уж ничего нельзя было делать руками.
Ни слова не отвечая Васеньке
на его уверения, что тут было совсем сухо, Левин молча
работал с кучером, чтобы выпростать лошадей.
Несмотря
на то, что его художественное чувство не переставая
работало, собирая себе материал, несмотря
на то, что он чувствовал всё большее и большее волнение оттого, что приближалась минута суждений о его работе, он быстро и тонко из незаметных признаков составлял себе понятие об этих трех лицах.
Он стал смотреть
на свою картину всем своим полным художественным взглядом и пришел в то состояние уверенности в совершенстве и потому в значительности своей картины, которое нужно было ему для того исключающего все другие интересы напряжения, при котором одном он мог
работать.